В шлепанцах, с электрическим фонариком, я стал медленно спускаться вниз. Из комнаты слуг доносился звучный храп. Судя по всему, они спали очень крепко. Я сошел в погреб и сунул ключ в отверстие замка. Он легко повернулся. Замок был так же хорошо смазан, как и дверные петли. Ясно, что эту дверь часто открывали. Я от души проклял слуг. Они наверняка знали, что скрывается за этой дверью!

Только я хотел открыть дверь, как услышал женский голос, певший по-итальянски. Кажется, это была оперная ария. Послышались аплодисменты, а затем — резкий крик, словно кого-то ранили. Теперь я понял, откуда шли звуки, которые я слышал в спальне. Тут явно была какая-то тайна, но я еще не был готов к тому, чтобы раскрыть ее. Поэтому я снова бесшумно повернул ключ в двери и на цыпочках вернулся в спальню.

Я силился понять, сложить два и два, но у меня получалось пять, семь, миллион невозможных и пугающих результатов. Четыре никак не выходило.

Постоянная смена хозяев. Стены выбелены. Какие тайны скрывает эта побелка? Дверь в погребе. Что она прячет? Ключ и замок хорошо смазаны, слуги все знают. Я тщетно задавал себе вопрос: что за этой дверью? И не мог найти ответа. Не ее ли голос я слышал там? Ей известно все об этой тайне… Нет, почти все, потому что я знал то, чего не знала она. А она не знала, что я могу открыть эту дверь. Она не знала, что у меня есть ключ.

Прикинувшись больным, весь следующий день я провел в спальне: то спал, то просто убивал время. Я не рискнул спускаться вниз раньше полуночи. Слуги наверняка спали: хорошая доза снотворного, подмешанного мною в их пищу, обеспечила им крепкий сон. Полностью одетый, с револьвером в кармане, я спустился в погреб и открыл дверь. Она беззвучно распахнулась. За ней было темно, как в аду. Меня поразил неописуемый запах, ощущение тюрьмы. Слышались вздохи, легкие всхлипывания и неопределенные смешки спящих детей, видящих страшные сны.

Я повел вокруг лучом фонарика. Это был грот, пещера, которая тянулась очень далеко. Потолок поддерживался толстыми каменными колоннами, поставленными с правильными интервалами. Их длинные ряды уходили вдаль.

К каждому столбу был прикован цепями мужчина! Их было человек двадцать: все они спали, сидя или лежа на каменном полу. Они храпели, беспокойно вздыхали, но никто не открывал глаз, даже когда я направлял им свет прямо в лицо.

Тяжело было смотреть на мертвенно-бледные, болезненно сморщенные лица, все покрытые царапинами: глубокими, длинными, тонкими, как кровоточащими, свежими, так и старыми, зажившими. Их запавшие сморщенные веки, отсутствие реакции на свет в конце концов открыли мне страшную тайну: эти люди были слепыми!

Как ужасно! Один слепой, прикованный к каменному столбу, — достаточно ужасное зрелище, но двадцать… Разве двадцать человек страдают больше, чем один? Мне пришла в голову мысль, такая страшная, такая невозможная и отвратительная, что я усомнился в ее логичности. Однако теперь два и два составляли четыре. Неужели все эти люди были хозяевами виллы? Они приходили, покупали дом и уходили… В это подземелье, чтобы остаться в нем навсегда.

«Ах, донна Марчези! — подумал я. — Что говорить о ваших кошачьих глазах? Если вы ответственны за все это, то вы не женщина, а тигрица!»

Кажется, я понял, как все это происходило. Хозяин виллы приходил к донне Марчези за ключом, открывал эту дверь и больше не возвращался. Меня в тот вечер никто не остановил, поскольку никто не знал, что у меня есть ключ.

Я подумал, что среди этих спящих мужчин есть и Джордж Сейнбрук. Было время, мы с ним играли в теннис и вообще были скорее братьями, чем друзьями. На правой руке у него был звездообразный шрам. Вспомнив об этом, я обошел всех спящих, оглядывая руки. И нашел его. Но слепец, прикованный к камню, — настоящий скелет. Не может быть, чтобы это был мой друг Джордж, веселый теннисист.

У меня сжималось сердце. Что это значит? Если в этом повинна донна Марчези, то каковы ее мотивы?

Я прошел дальше по подземелью. Оно казалось бескрайним. Множество столбов опоясывали пустые цепи. Всех этих людей захватывали в ловушку, как мух, у самой двери. Рады столбов тянулись, казалось, бесконечно. В другом конце, наверное, должен быть еще один выход из этого туннеля. Но я не решился проверить свое предположение.

Вдруг в глубине туннеля послышалось пение. Быстро сняв обувь, я бросился к двери и спрятался в углу за грудой камней, погасив фонарик и сжав в руке оружие.

Скоро показалась певица. Это была донна Марчези. В одной руке она несла фонарь, в другой — корзинку. Повесив фонарь на гвоздь, она стала подходить к каждому узнику. Всякий раз повторялось одно и то же: она будила спящего пинком в лицо, а когда он с криком боли просыпался, она клала кусок хлеба в его дрожащую, жадно протянутую руку. Когда все слепцы получили свою порцию, наступила тишина, прерываемая лишь хрустом черствого хлеба на зубах. Эти бедняги буквально умирали с голоду и накидывались на хлеб со страшной жадностью. Когда они стали вымаливать еще, она расхохоталась. Она смеялась им в лицо, стоя в свете фонаря, в легком открытом платье. Внезапно она крикнула:

— Встать, собаки!

Как хорошо выдрессированные животные, они поднялись. С трудом, но достаточно быстро, насколько позволяли тяжелые цепи. Двое замешкались и тотчас же получили удар хлыстом по лицу.

Теперь все двадцать прикованных слепцов молча стояли. Женщина, стоя в середине, запела. Голос ее был хорошо отработан, но отливал металлом и на высоких нотах напоминал крик хищного зверя. Она пела арию из итальянской оперы. Ее аудитория молча слушала. Когда она замолчала, они стали аплодировать почти бесплотными руками.

Певица внимательно осматривала их, как бы оценивая степень их энтузиазма. Вид одного не удовлетворил ее. Подскочив к нему, она вонзила длинные ногти в его щеки. Из глубоких царапин брызнула кровь и потекла по ее пальцам. Когда она снова запела, наказанный хлопал ей громче других. Он запомнил урок…

Наконец она дала им еще по куску хлеба и немного воды, а затем, взяв фонарь и корзинку, скрылась во мраке туннеля. Плача и ругаясь в бессильной ярости, слепцы снова упали на свои каменные ложа.

Я приблизился к своему другу и взял его за руку.

— Джордж! Джордж Сейнбрук! — прошептал я.

Он вскочил.

— Кто меня зовет? Кто это?

Я назвал себя, и он заплакал. Немного успокоившись, он заговорил. Его рассказ отражал историю всех тех, кто находился здесь, и тех, кто уже умер. Каждый был хозяином виллы на день или на неделю. Каждый находил дверь и просил ключ у донны Марчези. Более недоверчивые записывали свои мысли на стенах спальни, но все без исключения уступали любопытству и открывали дверь. Едва они переступали порог, как их хватали и приковывали к столбу, чтобы они оставались тут до смерти. Например, Смит из Бостона здесь уже два года, но у него скверный кашель, так что вряд ли он проживет долго. Сейнбрук назвал мне всех. Тут были трое англичан, один француз, а остальные — из лучших американских семей.

— И все слепые? — спросил я вполголоса.

— Да. С первого же вечера. Она делает это ногтями.

— Она приходит каждую ночь?

— Почти каждую. Она дает нам есть, поет для нас, и мы аплодируем. Когда кто-нибудь из нас умирает, она снимает труп с цепи и бросает его в какую-то яму. Она сама говорила об этом и хвалилась, что заполнит яму доверху.

— Кто ей помогает?

— Наверное, агент по продаже недвижимости, ну и, конечно, старые слуги с виллы. Кое-кто рассказывал, что заснул в спальне, а проснулся здесь, в цепях.

Дрожащим голосом я шепнул ему на ухо:

— Что бы ты сделал, Джордж, если бы она запела, а ты обнаружил, что на тебе нет цепей? Ни на тебе, ни на других? Что бы ты тогда сделал, Джордж?

— Спроси их, — проскрипел он. — Спроси всех по очереди. Я-то знаю, что сделаю! — И он снова заплакал от бессильной злобы.

— Она всегда приходит в одно и то же время?

— Насколько я знаю, да. Но время теперь ничего не значит для нас. Мы просто ждем смерти.

— Цепи на замке?

— Да, и ключ, вероятно, у нее. Может, у старика наверху, но это вряд ли. Вот если бы у нас был напильник, мы перепилили бы цепи.

— А ты писал что-нибудь на стене в комнате?

— Конечно! Думаю, что все писали. Один написал сонет в честь изумительных глаз этой женщины. Разве ты не читал его на стене?

— Нет. Старики белят стены перед прибытием нового хозяина.

— Так я и думал.

— Значит, ты знаешь, Джордж, что сделаешь, когда освободишься, а она будет петь?

— Да, мы все знаем.

Я ушел, обещав ему положить конец этому в силу своих возможностей.

На следующий день я посетил донну Марчези и преподнес ей букет орхидей. Она приняла меня в музыкальном салоне. Я понял намек и попросил ее спеть. Она застенчиво и как бы нехотя спела мне отрывок из арии, которую я уже хорошо знал. Я не скупился на аплодисменты. Она улыбнулась.

— Вам нравится?

— Еще бы! Я хотел бы послушать вас еще, я мог бы слушать вас целыми часами, днями, всегда!

— Вы очаровательны, — промурлыкала она. — Думаю, это можно устроить.

— У вас такой обворожительный голос! Но вы слишком скромны. Почему вы не покажете его всему миру!

— Я пела один раз на публике, — призналась она со вздохом. — Это было в Нью-Йорке, в частном концертном зале. Присутствовали почти одни мужчины. У меня, может быть от волнения, сел голос. И публика, главным образом мужчины, не были ко мне снисходительны. Они шикали, даже свистели.

— Не может быть! — возмутился я.

— Тем не менее, это правда! Но с тех пор ни один мужчина не освистал меня!

— Убежден в этом! — воскликнул я в блаженном негодовании. — У вас чудесный голос, я совершенно искренне вам аплодировал. Да, кстати, не позволите ли вы мне еще раз передумать и попросить у вас ключ от погреба?

— Вы и в самом деле хотите этого, мой друг?

— Без сомнения. Может, я им никогда и не воспользуюсь, но хочу его иметь. Мелочи жизни составляют мое счастье, а ключ — одна из таких мелочей.

— Ну что ж, он у вас будет. Но доставьте мне удовольствие, не пользуйтесь им до воскресенья. Сегодня у нас пятница, так что вам недолго ждать.

— Счастлив выполнить ваше желание, — уверил я, целуя ей руку. — Но услышу ли я еще раз ваше пение? Вы позволите мне приходить почаще и слушать ваш чудесный голос?

— Обещаю, — сказала она. — Я уверена, в дальнейшем вы часто будете слушать мое пение. У меня странное впечатление, что наши судьбы связаны.

Я взглянул в ее глаза, в желтые кошачьи зрачки. Да, это правда. Сама судьба привела меня сюда, чтобы повстречаться с ней.

Я купил два десятка напильников и поехал в Милан, где повидался с тремя консулами — английским, французским и американским.

Они мне не поверили. Я назвал имена, и им пришлось признать, что расследование и поиски имели место, но что касается всего остального, то они уверены, что у меня кошмары в результате злоупотребления итальянскими винами. Я уверял их, что не был пьян, и так настаивал, что они в конце концов согласились пригласить начальника уголовной полиции. Тот знал Франке, торговца недвижимостью, знал и донну Марчези и кое-что слышал о вилле, но это были только слухи.

— В субботу вечером мы приедем, — пообещал он мне. — Значит, вам остается одна ночь. Дама не будет пытаться поймать вас в ловушку до воскресенья. Вы займетесь стариками?

— Я их обезврежу. Приглядите, чтобы Франке не удрал. Вот дубликат ключа. Я пройду в подземелье до полуночи. Как только я буду готов, я открою дверь. Если я не вернусь до часу ночи — входите со своими людьми. Вы все поняли?

— Да, понял, — сказал американский консул, — но все-таки думаю, что все это вам приснилось.

Вернувшись на виллу, я вновь угостил стариков снотворным — не слишком много, но достаточно для того, чтобы они хорошо спали ночью. Я щедро расточал золото и, как бы по небрежности, позволил им увидеть, где я храню свои деньги.

Затем я спустился в подвал и открыл дверь. Я снова слушал, как донна Марчези поет перед публикой, которая никогда не обижает ее. Как только она ушла, я раздал напильники. Обошел всех слепцов, ободряя их и давая инструкции насчет следующей ночи: они должны так перепилить свои цепи, чтобы Тигрица не заметила освобождения своих рабов. Осчастливила ли их эта надежда на свободу? Не знаю. Но их восхищала другая перспектива.

На следующий день я удвоил дозу снотворного в вине обоим слугам. Они со слезами благодарили и называли меня любимым господином. Слуги уснули, как младенцы. Я даже подумал на миг, проснутся ли они вообще после дозы, которую я им дал. Я не стал связывать слуг, а просто свалил их на постели.

В половине одиннадцатого начали съезжаться машины с потушенными фарами. Мы собрались на последнее совещание, а чуть позже одиннадцати я перешагнул порог ужасной двери. Быстро удостоверился, что все слепые освободились, и повторил им, что они должны притворяться скованными, пока не наступит благоприятный момент. Они дрожали, но на сей раз не от страха.

Забравшись в свое укрытие, я стал ждать. Вскоре послышалось отдаленное пение. Минут через десять донна Марчези повесила фонарь на гвоздь. Сегодня она выглядела необыкновенно красивой. В белом прозрачном платье, едва прикрывающем тело, с распущенными рыжими волосами, она могла навеки привлечь любого мужчину. Донна Марчези сознавала свою красоту, потому что, раздав по куску хлеба, она несколько изменила программу. Рассказала публике, как тщательно подобрала свой туалет, чтобы понравиться слушателям. Она описала свое платье, свои драгоценности. Говоря о своей красоте, она словно поворачивала нож в ране, напоминая им, что их единственная радость — слушать ее пение, аплодировать ей и, в конце концов, умереть.

Из всех мерзких деяний ее жизни эта маленькая речь перед слепыми была самым ужасным делом.

Потом она запела. Я внимательно наблюдал за ней и увидел то, о чем подозревал: она пела с закрытыми глазами. Может быть, она воображала себя на оперной сцене, перед тысячами восхищенных зрителей, кто знает? Но в этот раз во время пения она ни разу не открыла глаз. Даже когда она замолчала и ждала привычных аплодисментов, глаза ее оставались закрытыми.

Певица ждала в тишине. Аплодисментов не было. В страшной ярости она выхватила из корзины свой хлыст.

— Собаки! Вы забыли свой урок?!

И тут она заметила, что двадцать человек приближаются и окружают ее. Они молчали, но их протянутые руки искали то, чего так неистово желали. Она била их хлыстом, но слепцы молчали. Отдаю ей должное: она не показала никакого страха. Она знала, что произойдет, не могла не знать, но не боялась. Ее единственным звуком было злобное рычание тигра, готового прыгнуть на добычу.

Один-единственный крик, и все. Освободившиеся узники молча схватили ее. Через минуту все упали. Масса из тел. И под этой массой агонизирующее животное, защищающееся зубами и ногтями.

Для меня это было слишком. Я сам все спланировал, я желал этого, но в данный момент не мог этого перенести. Обливаясь холодным потом, я выскочил за дверь, захлопнул ее за собой и повернул ключ в замке. Наверное, меня можно было принять за алкоголика, потому что я упал на пол и, задыхаясь, закричал:

— Виски! Дайте виски!

Через несколько минут я пришел в себя.

— Откройте дверь, — приказал я, — и выведите слепых!

Одного за другим слепцов провели в кухню и установили их личности. Некоторые были страшно исцарапаны, у одного была вырвана губа. Многие нервно рыдали, но я знал, хотя никто из них в этом не признался, что они счастливы.

Мы снова спустились вниз. На каменном полу лежало нечто неопределенное, красное и белое.

— Что это?! — воскликнул американский консул.

— Я думаю, что это донна Марчези, — ответил я. — С ней, видимо, произошел несчастный случай.