Отец и сын Ото

Молодая женщина задала тот же вопрос:

— В чем же дело, господин Сезар?

Он взглянул на нее. От смутной тревоги она побелела, как полотно, и в страхе ждала ответа: руки ее дрожали.

Наконец он собрался с духом.

— Так вот, мамзель, папа скончался в воскресенье, в день открытия охоты.

Она была так потрясена, что даже не шевельнулась. После нескольких секунд молчания она прошептала почти беззвучно:

— О! Быть не может!

И вдруг слезы выступили у нее на глазах, и, закрыв лицо руками, она разрыдалась.

Малыш обернулся и, увидев мать в слезах, поднял рев. Потом, сообразив, что нежданное горе принес незнакомец, он накинулся на Сезара, вцепился одной ручонкой в его брюки, а другой изо всей мочи начал колотить его по ноге. А Сезар сидел растерянный, растроганный, между женщиной, оплакивавшей его отца, и ребенком, который защищал свою мать. Он не мог справиться с волнением, слезы застилали ему глаза, и, чтобы взять себя в руки, он заговорил.

— Да, — сказал он, — несчастье случилось в воскресенье утром, около восьми часов...

И он начал рассказывать так, словно она слушала его, с крестьянской обстоятельностью, не пропуская ни одной подробности, вспоминая каждую мелочь. А малыш все колотил Сезара по щиколоткам.

Когда Сезар дошел до того места, как Ото-отец заговорил о ней, она уловила свое имя, открыла лицо и спросила:

— Простите! Я не слушала вас, мне бы хотелось все знать... Вам не трудно будет рассказать сначала?

Он начал снова в тех же выражениях:

— Несчастье случилось в воскресенье утром, около восьми часов...

Он рассказывал обо всем долго, запинаясь, останавливаясь и вставляя время от времени свои замечания. Она жадно слушала, с женской впечатлительностью переживая весь ход событий, который он описывал, и, содрогаясь от ужаса, восклицала порою: «Ах, господи!» Мальчик, решив, что она успокоилась, перестал колотить Сезара, ухватился за руку матери и тоже слушал, как будто все понимал.

Когда рассказ был окончен, Ото-сын произнес:

— Теперь давайте договоримся друг с другом, как он желал. Послушайте: я обеспечен, денег он мне оставил порядочно. Я хочу, чтобы вы ни в чем не нуждались...

Но она живо перебила:

— О господин Сезар, господин Сезар, только не сегодня! У меня сердце разрывается... Как-нибудь в другой раз, в другой день... Нет, только не сегодня... И, слушайте, если уж я соглашусь, то не ради себя... нет, нет, даю вам слово. Только ради ребенка. Мы эти деньги положим на его имя.

Тут только ошеломленный Сезар догадался и пробормотал:

— Значит... это его... ребенок?

— Ну конечно! — сказала она.

Ото-сын посмотрел на своего брата со смутным волнением, острым и мучительным.

Наступило долгое молчание, так как она опять заплакала; наконец Сезар, окончательно растерявшись, сказал:

— Ну что же, мамзель Доне, я пойду. Когда мы с вами об этом потолкуем?

Она воскликнула:

— О нет, не уходите, не уходите, не оставляйте меня одну с Эмилем! Я умру с горя. У меня никого больше нет, никого, кроме ребенка! Ах, какая беда, какое несчастье, господин Сезар! Ну, присядьте. Поговорите еще о чем-нибудь. Расскажите, что он делал всю эту неделю.

И Сезар, привыкший повиноваться, уселся снова. Она придвинула свой стул к его стулу у печки, где все еще разогревалось кушанье, взяла на колени Эмиля и стала задавать Сезару множество вопросов об его отце, о самых ничтожных домашних мелочах, и по этим вопросам он понял, почувствовал, не рассуждая, что она любила Ото всем своим бедным женским сердцем.

Следуя естественному течению своих не слишком разнообразных мыслей, он вернулся к несчастному происшествию и опять принялся рассказывать о нем с теми же подробностями.

Когда он произнес: «В животе у него была такая дыра, что туда можно было оба кулака засунуть», — она вскрикнула, и слезы вновь хлынули у нее из глаз. Заразившись ее волнением, Сезар тоже расплакался, а так как слезы всегда смягчают сердце, он нагнулся к Эмилю и поцеловал его в лобик.

Мать прошептала, глубоко вздохнув:

— Бедный малыш, он теперь сирота.

— И я тоже, — сказал Сезар.

Они замолчали.

Но вдруг в молодой женщине проснулся инстинкт рачительной хозяйки, привыкшей обо всем заботиться.

— Вы, верно, ничего не ели с утра, господин Сезар?

— Ничего, мамзель.

— О, вы, должно быть, голодны! Скушайте что-нибудь.

— Спасибо, — сказал он, — я не голоден, мне не до еды.

Она возразила:

— Какое бы ни было горе, жить все-таки надо: не откажите мне, покушайте, тогда вы и посидите у меня подольше. Прямо не знаю, что со мной будет, когда вы уйдете.

Он все еще противился, наконец уступил и, усевшись напротив нее спиной к огню, съел тарелку рубцов, которые шипели в печке, и выпил стакан красного вина. Но раскупорить белое он не позволил.

Несколько раз он вытирал губы малышу, который вымазал подливкой подбородок.

Поднявшись и собираясь уходить, он спросил:

— Когда же прикажете к вам зайти потолковать о делах, мамзель Доне?

— Если вас не затруднит, в будущий четверг, господин Сезар. Так я не пропущу работы. По четвергам я всегда свободна.

— Ладно, давайте в будущий четверг.

— Вы придете позавтракать, хорошо?

— Ну, этого не обещаю.

— Да ведь за едой легче разговаривать. И времени больше останется.

— Ну что ж, будь по-вашему. Стало быть, в полдень.

И он ушел, поцеловав еще раз маленького Эмиля и пожав руку мадмуазель Доне.

III

Неделя показалась долгой Сезару Ото. Никогда прежде он не оставался один, и одиночество было ему невыносимо. До сих пор он жил при отце, точно его тень, сопровождал его в поле, следил за выполнением его приказаний, и если разлучался с ним ненадолго, то снова встречался за обедом. Они проводили вечера вдвоем, покуривая трубки, толкуя о лошадях, коровах или баранах, а утреннее их рукопожатие служило как бы знаком глубокой родственной привязанности.

Теперь Сезар был один. Он бродил по осенним пашням, все время ожидая, что увидит где-нибудь в поле высокую подвижную фигуру отца. Чтобы убить время, он заходил к соседям, рассказывал о происшествии тем, кто еще не слыхал о нем, а другим опять повторял все сначала. Затем, не зная, чем бы ему еще заняться, о чем думать, он садился у края дороги, с тоскою спрашивая себя, долго ли протянется такая жизнь.

Он часто думал о мадмуазель Доне. Она ему понравилась. Он нашел, что она порядочная, добрая и славная девушка, как и говорил отец. Да, девушка она славная, ничего не скажешь. Он решил выказать великодушие и обеспечить ей ежегодный доход в две тысячи франков, записав капитал за ребенком. Он даже не без удовольствия думал, что увидит ее в следующий четверг и уладит с ней это дело. А мысль о том, что этот пятилетний мальчуган — его брат, сын его отца, слегка беспокоила его и в то же время умиляла. Пусть этот незаконнорожденный младенец и не будет никогда носить имя Ото, все равно это его кровь, родня, которую он может признать или бросить по своему произволу, но она всегда будет напоминать ему об отце.

Поэтому, когда в четверг утром Грендорж помчал его крупной рысью по руанской дороге, на душе у него стало легче и спокойнее, как ни разу еще не было со времени несчастья.

Войдя в квартирку мадмуазель Доне, он увидел, что стол накрыт, как в прошлый четверг, с той только разницей, что с хлеба не была срезана корка.

Он пожал руку молодой женщине, расцеловал Эмиля в обе щечки и уселся, чувствуя себя почти как дома, хотя на сердце у него было тяжело. Мадмуазель Доне показалась ему слегка похудевшей и побледневшей. Должно быть, она много плакала. Теперь она стеснялась его, словно только сейчас поняла то, чего не почувствовала на прошлой неделе, под первым впечатлением горя, и потому выказывала ему особенное уважение, грустную покорность и трогательную заботу, как бы желая вниманием и предупредительностью отплатить за его доброту к ней. Они завтракали не спеша, обсуждая дело, по которому он пришел. Она не хотела брать столько денег. Это было много, чересчур много. Ее заработка хватает на жизнь, ей хотелось только, чтобы Эмиль имел небольшую сумму, когда вырастет. Но Сезар настоял на своем и даже прибавил подарок в тысячу франков для нее лично, на траур.

Когда он выпил кофе, она спросила:

— Вы курите?

— Да... У меня с собой трубка.

Он пощупал карман. Ах, черт, он забыл ее! Ему стало досадно, но мадмуазель Доне тотчас подала ему трубку отца, лежавшую в шкафу. Он взял трубку, узнал ее, понюхал, прерывающимся голосом расхвалил ее достоинства, набил табаком и раскурил. Затем, посадив Эмиля верхом на коленку, стал его подбрасывать, как на лошадке, пока мать собирала со стола и ставила грязную посуду в нижнее отделение буфета, чтобы вымыть после его ухода.

В три часа он с сожалением поднялся, ему не хотелось уходить.

— Ну что же, мамзель Доне, — сказал он, — пожелаю вам всего лучшего. Я очень рад, что вы оказались именно такая.

Она стояла перед ним, взволнованная, разрумянившаяся, и смотрела на него, вспоминая другого.

— Так мы больше не увидимся? — спросила она.

Он ответил простодушно:

— Отчего же, мамзель, если вы хотите...

— Конечно, хочу, господин Сезар. Тогда в будущий четверг, — вам удобно?

— Хорошо, мамзель Доне.

— Вы придете позавтракать?

— Да... Если позволите, не откажусь.

— Так решено, господин Сезар, — в будущий четверг, в полдень, как сегодня.

— В четверг, в полдень, мамзель Доне!