Помоги проекту - поделись книгой:
«Птенцы» нервничали не напрасно – Меншиков не был им защитником или приятелем, его растущая день ото дня власть беспокоила их сама по себе, а его намерения блокироваться с «боярами» яснее ясного говорили о том, что за ветеранов 1725 года он в случае чего не только не вступится, но и предаст их всех. К тому же его бывшим «товарищам по партии», которым близкая опасность обострила политический нюх, было очевидно то, чего не видел светлейший: ослепленный грандиозными перспективами родственного союза с Петром II, он не ощущал, сколь велика вероятность проигрыша в столь рискованной игре. Бутурлин, как показали материалы расследования, провидчески говорил Девьеру: «Не думал бы он (Меншиков.
Нельзя сказать, что в среде «птенцов» зрел заговор против светлейшего; пока велись лишь общие разговоры о будущем, о том, что нельзя допустить прихода к власти великого князя и для этого нужно убедить Екатерину, чтобы она немедленно составила завещание в пользу Елизаветы, а то, говорил Карл-Фридрих, «нам всем несдобровать».
Здоровье императрицы между тем все ухудшалось. С конца апреля Меншиков фактически не покидал дворца, и, как только узнал (скорее всего – из доноса) о недовольстве среди «ветеранов 1725 года» его планами, он сразу же приступил к превентивным действиям. «Князь, – писал Вестфален, – понял, как опасно было бы ожидать кончины государыни, не обеспечив престола за будущим зятем. Он решился на чрезвычайный шаг: от имени царицы приказал арестовать графа Девьера – человека, которого всегда ненавидел». Саксонский посланник сообщал, что Меншиков сам с караульным офицером захватил генерал-полицмейстера прямо во дворце, причем Девьер пытался заколоть шурина шпагой. (Девьер был женат на сестре Меншикова.)
26 апреля 1727 года следственная комиссия во главе с Г.И.Головкиным и Д.М.Голицыным допросила Девьера по «пунктам», явно составленным на основе чьего-то доноса. Ответы Девьера, конечно, не удовлетворили светлейшего, и он добился указа императрицы о «розыске», то есть о пытке теперь уже бывшего генерал-полицмейстера, с тем «чтоб он объявил всех сообщников». Беспристрастные «Повседневные записки» Меншикова фиксируют, что светлейший в этот день – 26 апреля – «имел тайную беседу» с Головкиным и Голицыным. Вероятно, руководители сыскной комиссии приезжали к Меншикову с отчетом и получили новые инструкции. После этого Девьер был подвергнут пытке и дал нужные следствию показания на человека, которого Меншиков считал главным организатором заговора, – на П.А.Толстого.
И хотя никакого заговора еще не было, опасения Меншикова понять можно – Толстой был опытнейшим интриганом, умевшим всегда остаться в тени.
На основании допросов Девьера ПАТолстой, а также некоторые из участников криминальных разговоров (И.И.Бутурлин, Г.Г.Скорняков и другие) были арестованы. Суд был скорым и неправедным: 6 мая императрице был подан итоговый доклад, в котором Толстой «с товарищи» объявлялись мятежниками, которые «тайно совещались», как не дать императрице определить наследника по ее воле, а также замышляли интриги против женитьбы великого князя на Марии Меншиковой. Все дело было шито белыми нитками, но Екатерина 6 мая 1727 года подписала указ о наказании Толстого, Девьера и других. И хотя смертный приговор она тут же отменила, ближайших сподвижников Петра Великого ждали кнут и пожизненная ссылка.
Я обращаю внимание на эту дату – именно 6 мая в 9 часов вечера Екатерина умерла. Подобная жестокость в истории России – редчайший случай. Как правило, было как раз наоборот: на пороге смерти цари освобождали преступников, миловали приговоренных к казни, прощали грехи, помещики отпускали на волю холопов – ведь каждый христианин хотел предстать перед Богом с чистой совестью. И только Екатерина в свой смертный час обрекла других на муки.
Светлейший не был, по-видимому, доволен мягкостью наказания бывших своих товарищей и 28 мая (после утверждения Петром II указа Екатерины о казнях) написал письмо бывшему герольдмейстеру двора графу Санти, отправленному без суда в Сибирь за связи с Петром Толстым. Это письмо хорошо раскрывает натуру его автора, развращенного властью, жестокого, лживого и циничного. «Господин граф Сантий! – продиктовал Меншиков секретарю. – Его императорское величество указал за вящее ваше в важном деле подозрение послать вас в ссылку в Сибирь. Того ради, надлежит тебе мне, по чистой своей совести, объявить, какие у тебя с Петром (т. е. Толстым.
Смышленый читатель понимает, чем может грозить преступнику переписка с иностранным государством. Правильно! Обвинением в государственной измене. И далее Меншиков бросает Санти фальшивую «приманку»: «Ежели ты сие наше предложение за благо примешь, то мы тебя обнадеживаем Его императорского величества милостью и для освобождения тебя из ссылки и о возведении в свое достоинство буду наивящее старание прилагать и всех наших господ министров и надеюсь с Божией помощью такую тебе милость исходатайствовать». И этот пассаж о «приложении старания» пишет «полудержавный властелин», могущество которого достигло апогея! Одновременно с письмом к Санти Меншиков подписал письмо к князю И.Ф.Ромодановскому – начальнику Преображенского приказа в Москве, в котором приказывал дать Санти для написания письма два дня, срочно прислать его письмо, а самого бывшего герольдмейстера, писал Меншиков, «извольте отправить в Тобольск под крепким караулом». Из ссылки Санти вернулся лишь при Елизавете, спустя полтора десятка лет.
В те дни, когда решалась судьба Девьера «с товарищи», решалась и судьба трона. Сведения о том, что Меншиков занят составлением завещания Екатерины, просочились также в конце апреля 1727 года. Девьер на допросе показал, что говорил Ивану Долгорукому: «Светлейший князь, действительный тайный советник князь Дмитрий Голицын, действительный тайный советник Остерман, цесарский министр Рабутин будто сочиняли духовную для Ея императорского велиества, по которой чтоб быть наследником Великому князю, а светлейшему князю регентом». Далее Девьер сказал, что хотел об этом сообщить фельдмаршалу Сапеге, «чтоб он доложил императрице».
Действительно, «Повседневные записки» свидетельствуют, что Меншиков весь март и апрель 1727 года провел в длительных тайных беседах с Дмитрием Михайловичем Голицыным, кабинет-секретарем Макаровым, а более всего – с Остерманом. Тогда же Меншиков встретился и с Рабутином. Последний был нужен «авторскому коллективу», сочинявшему завещание царицы, как гарант его исполнения. Это позволило одному из дипломатов заметить: «Благодаря проекту брака Меншиков сделался настоящим австрийцем».
Александру Даниловичу приходилось спешить – жизнь императрицы приближалась к концу, и вот уже по городу читали манифест: «1727-го году, мая в 6-й день, в 9 часу пополудни, волею Божией, Всепресветлейшая, державнейшая, великая государыня императрица Екатерина Алексеевна, Самодержица Всероссийская, от сего времянного жития преставися в вечное блаженство…»
Причины смерти императрицы довольно четко указаны главным врачом империи архиатером Лаврентием Блюментростом, доложившим свое заключение Совету. Он писал, что 10 апреля Екатерина «впала в горячку», 16-го – наступил кризис и некоторое облегчение, «но потом кашель, который она и прежде имела, токмо не весьма великой, стал умножаться, такожде и фебра (лихорадка.
Бумажка, решавшая судьбу империи
Ко дню смерти Екатерины завещание было готово. Впрочем, здесь мы вступаем на не менее зыбкую почву предположений, чем в случае с завещанием Петра Великого. Само завещание, или, как его называли, Тестамент, дошло до нас лишь в дефектной копии, которая сохранилась среди бумаг Коллегии иностранных дел. Подлинник мелькнул только дважды и затем исчез для нас навсегда. В первый раз он появился 7 мая 1727 года, на следующий день после смерти Екатерины I. В журнале Верховного тайного совета об этом есть запись. В присутствии Петра, цесаревен Елизаветы и Анны, герцога голштинского, великой княжны Натальи Алексеевны и членов Совета был «чтен Тестамент Ея императорского величества, подписанный собственною Ея величества рукою, о наследовании российского престола, которым удостоить соизволила Его высочество великого князя Петра Алексеевича, и о прочем, что в том Тестаменте изображено». По сведениям Маньяна, документ читал присутствующим вице-канцлер Остерман – наверняка один из основных его авторов.
После присяги, целования креста, литургии император и все остальные «с прибавлением знатных персон» рангом пониже собрались в «каморе, где бывает собрание Верховного тайного совета… И во время онаго заседания от действительного тайного советника Василья Степанова (секретаря Совета.
19 мая 1727 года на заседании Совета был «спрошен Тестамент Ея императорского величества… и с того Тестамента копии, которые были за печатью тайного советника Степанова. И, приняв оные, канцлер граф Головкин запечатал своею печатью и положил на сохранение в ящик, в котором в Коллегии иностранной хранятца государственные печати, и оной ящик отдал той коллегии обер-секретарю Юрьеву». И всё… Больше подлинник Тестамента на свет Божий не появлялся. Есть предположения, что он исчез во времена Анны Иоанновны, но как и при каких обстоятельствах – остается до сих пор загадкой.
Сохранилась только копия Тестамента, так что проверить подлинность подписи Екатерины, вероятно, никогда не удастся. В этой копии, опубликованной в Полном собрании законов (том 7, № 5070), имеется дефект. Пункт 11-й Тестамента гласит: «Принцессу Елизавету имеет его любовь герцог Шлезвиг-Голстинский и бискуп Любецкой (это двоюродный брат Карла-Фридриха.
Буквальный смысл статьи, по справедливому замечанию С.М.Соловьева, означает, что «и цесаревна Елизавета, и княжна Меншикова должны выйти замуж за одно и то же лицо – герцога Голштинского-младшего». Вероятнее всего, в этой копии после слов «его любовью» пропущено имя великого князя Петра. Во всяком случае, в другой копии Тестамента, которую сделал камергер Екатерины I А.И.Юрлов для французского посланника Кампредона, этот пункт звучит так (в обратном переводе с французского языка): «Я хочу и приказываю также, чтобы Великий князь был расположен взять себе в жены одну из княжон, дочерей князя Меншикова».
Это положение Тестамента гарантировало Меншикову пропуск в будущее, ибо самый главный – первый – пункт гласил: «Великий князь Петр Алексеевич имеет быть сукцессором», то есть наследником. Думаю, что Меншиков уже видел себя регентом при мальчике-императоре, таким же, каким позже – хотя и ненадолго – стал Бирон при младенце императоре Иване Антоновиче. Но тут он, очевидно, встретил дружное сопротивление остальных авторов Тестамента, и в результате появился пункт о коллективном регентстве: «Во время малолетства имеют администрацию вести наши обе цесаревны, герцог и прочие члены Верховного совета, которой обще из 9 персон состоять имеет». Надо думать, что Меншиков при всей его гигантской власти в этот момент был вынужден считаться с другими и идти на компромисс.
Коллективное регентство получало «полную власть правительствующего самодержавного государя», за исключением права менять установленные императрицей «определения о сукцессии» «Великий князь, – отмечалось в Тестаменте, – имеет в Совете присутствовать, а по окончании администрации (то есть регентства.
Все эти пункты должны были ограничить в принципе власть Меншикова, успокоить дочерей и зятя умирающей царицы, а также ее сановников. Однако, как будет показано ниже, светлейший игнорировал положения о коллективном управлении и фактически – правда, всего лишь на два месяца – стал единоличным регентом, а в сущности – властителем России.
Итак, самым важным был первый пункт Тестамента о назначении наследником великого князя Петра Алексеевича. Остальные статьи должны были уравновесить эту серьезнейшую уступку «боярам» со стороны второй семьи Петра Великого. Второй пункт завещания предусматривал: «Ежели Великий князь без наследников преставитьца» престол перейдет к Анне Петровне и ее наследникам мужского пола. Во вторую очередь право на престол получала Елизавета Петровна «со своими десцедентами» в третью – великая княжна Наталья Алексеевна со своими наследниками. Чтобы успокоить тех, кто опасался прихода к власти наследника шведского престола – супруга Анны Петровны герцога Карла-Фридриха, в завещание была внесена оговорка: «Однако ж никогда российским престолом владеть не может, которой не греческого закона или кто уже другую корону имеет». С этих пор и навсегда эта норма была принята как обязательная для каждого наследника престола Российской империи.
Чрезмерное количество подробных «голштинских» статей Тестамента, обеспечивающих герцогу и его семье в будущем внешнеполитические успехи и безбедную жизнь, было, вероятно, компенсацией за первый пункт Тестамента, утвердивший у власти Петра II. Тестамент несет на себе следы напряженнейшей авторской работы некоего коллектива, стремившегося найти компромисс со всеми противоборствующими силами, согласовать интересы «бояр» и «новой знати», Петра Алексеевича и цесаревен, Меншикова и Совета. Конечно, достичь всеобъемлющего согласия было невозможно, и, как только Екатерина закрыла глаза, Тестамент стал сразу же нарушаться, и вскоре о нем забыли.
Пять месяцев на вершине
И все же это была почти полная победа светлейшего – он, в сущности, стал подлинным регентом с огромной властью. «Настало, наконец, время, – пишет новейший биограф Меншикова Н.И.Павленко, – когда можно было осуществить все планы. Но, удивительное дело, государственной мудрости в действиях и поступках светлейшего мы не обнаруживаем. Быть может, ум его был истощен настолько, что уже не в состоянии был охватить весь круг забот, связанных с властью, или осуществление своих замыслов он откладывал до оформления брачных уз дочери. Как бы то ни было, но все планы и помыслы князя сводились к удовлетворению ненасытного честолюбия». 13 мая 1727 года Меншиков добился наконец того, о чем мечтал давно, – он стал вторым, после А.С.Шеина, российским генералиссимусом, а чуть раньше – полным адмиралом. Орденом Святой Екатерины были награждены младшая дочь светлейшего Александра и свояченица – Варвара Арсеньева, влиятельный член семьи светлейшего. Тринадцатилетний сын Александр Александрович к женскому ордену Святой Екатерины прибавил высший орден Святого Андрея и придворный чин обер-камергера.
25 мая архиепископ Феофан обручил императора с княжной Марией, ставшей официально «Обрученной Его императорского величества невестой-государыней принцессой Марией Александровной». Ее имя отныне поминалось в церквах наряду с царским именем. Соответственно произошли изменения в придворной иерархии: после императора Петра II шла великая княжна – его сестра Наталья Алексеевна, на которой Меншиков хотел впоследствии женить сына Александра, затем старшинство имела Мария Меншикова, и лишь после нее следовала цесаревна Елизавета Петровна. Марии был определен придворный штат, который по числу людей и суммам денежных расходов превосходил штат и великой княжны Натальи Алексеевны, и цесаревны Елизаветы Петровны. Сразу после помолвки Мария написала австрийской императрице Елизавете письмо с известием об этом событии и, следуя по стопам своего бесцеремонного отца, назвала императрицу «теткой», чем были весьма шокированы в Вене, но, зная о влиянии Меншикова в русских делах, промолчали.
В этой новой придворной иерархии уже не было Анны Петровны – герцогини Голштинской. Как мы помним, летом 1727 года Меншиков наконец выжил из России Карла-Фридриха, который вместе с женой покинул страну. Напоследок светлейший, довольно бесцеремонно поторапливавший герцогскую семью с отъездом, нарушил Тестамент Екатерины: отменил те его положения, которые обеспечивали дочери Петра доходы от острова Эзель (ныне Сааремаа). Был беспощаден светлейший и в преследовании своих недоброжелателей. Никаких традиционных амнистий в связи с воцарением Петра II Меншиков не допустил, и престарелый Петр Андреевич Толстой под конвоем восьмидесяти солдат отправился на Соловки, где и умер в 1729 году в заточении. Остальные преступники начали свой длинный путь в Сибирь. При Анне, в 1731 году, Г.Г.Скорняков-Писарев стал даже воеводой Охотска – базы экспедиций Беринга; через восемь лет на этом посту его сменил другой участник «дела» 1727 года – А.М.Девьер. И только Елизавета вернула обоих из сибирской ссылки.
Амнистия времен господства Меншикова коснулась только одного человека – старицы Елены, в миру Евдокии Федоровны Лопухиной, бывшей царицы и родной бабушки Петра II. В 1718 году после так называемого «суздальского розыска», составлявшего часть дела царевича Алексея, старица Елена была переведена из Москвы в Ладогу в монастырь, где содержалась в столь тяжелых условиях, что страдала от них и охрана бывшей царицы. Меншиков, составивший инструкцию о «крепком» содержании старицы, даже не ответил на письмо капитана Маслова, писавшего в 1720 году, что старице Елене необходимо построить келью, «потому что в сие зимнее время от стужи и от угара зело изнуревается и одержима болезнию». В марте 1725 года, уже при Екатерине I, Евдокию перевели в Шлиссельбург – «государеву тюрьму», из которой выхода уже не было. Но в июле 1727 года светлейший вдруг неожиданно написал бывшей царице весьма ласковое письмо: «Государыня моя, святая монахиня!.. От всего моего сердца желаю, дабы Вам, с помощию Божиею, в добром здравии прибыть в Москву и там бы Ваше монашество видеть и свой должный отдать Вам поклон. Жена моя, и дети, и обрученная государыня невеста, и свояченица наша Варвара Михайловна Вашей милости кланяются».
Перемена в отношении светлейшего к знатной узнице понятна: бабушка нового государя – это не вчерашняя Дунька, ненавистная постриженная жена господина, с которой можно было поступать как заблагорассудится, по преимуществу – сурово. Но почему Меншиков горячо желает встретиться с экс-царицей в Москве, а не в Петербурге, куда из Шлиссельбурга по Неве плавания всего лишь один-два дня? В этом-то и состояла хитрость временщика. Он не хотел конкуренции, и старицу Елену, не дав ей даже познакомиться с внучатами, отправили прямо в Москву, в Новодевичий монастырь. Позже она жаловалась царю, что «князь Меншиков, не допустя до Вашего величества, послал меня за караулом к Москве». В итоге интриги Меншикова внука своего бывшая царица впервые увидела лишь в начале 1728 года, когда сам Меншиков уже сидел под арестом в Ранненбурге и ждал решения своей судьбы.
Но все же все свое внимание Меншиков устремлял на «сделанного» им государя Петра II. Он находился под особым присмотром светлейшего, его родных и доверенных людей. Мальчик был даже поселен в Меншиковском дворце, позже туда перевезли все его вещи и необходимую мебель. До свадьбы было далеко – жениху не исполнилось еще и двенадцати, – но Александр Данилович по этому поводу не унывал. Он начал приручать юного императора и часто, забросив все государственные дела, разъезжал с мальчиком по городу, на верфь, в конюшню, обедал с ним, отправлялся за город на охоту.
В деле воспитания императора в нужном светлейшему духе Меншиков возлагал наибольшие надежды на Андрея Ивановича Остермана, которого еще до кончины Екатерины назначил воспитателем Петра, прогнав с этого места неугодного ему и ненадежного Семена Маврина. Остерман, наоборот, казался Меншикову надежным и послушным, и, когда мальчик оставался со своим воспитателем, Меншиков был спокоен – верный и боязливый Андрей Иванович не подведет! Увы! Андрей Иванович оказался смелее, чем думал светлейший. Заметив, как царь тяготится обществом Александра Даниловича, видя, как не нравится Петру его невеста Маша Меншикова, Остерман стал исподволь готовить мальчика к тому, чтобы тот высвободился из-под власти Меншикова.
Из князя в грязи
В другой бы ситуации незаметная, «подпольная» работа Остермана, Ивана Долгорукого и стоявшего за его спиной клана Долгоруких, сблизившихся с юным императором, продолжалась бы долго, но тут внезапно, в середине июля 1727 года, Меншиков серьезно заболел и болезнь продолжалась больше месяца. Порой Александр Данилович был так плох, что даже думал о смерти, написал духовную, политическое завещание и несколько писем влиятельным сановникам с просьбой не оставить в беде его семью. Этих пяти-шести недель оказалось достаточно, чтобы будущий царственный зять светлейшего глотнул свободы, сдружился с людьми, которые исполняли любое его желание и настраивали против властного опекуна. И первым среди них был князь Иван Долгорукий, гоф-юнкер Петра II. Он оказывал сильнейшее влияние на мальчика-царя. Вероятно, подозревая об этом, Меншиков еще весной 1727 года запутал князя Ивана в «деле» Толстого и Девьера, обвинив гоф-юнкера в противодействии браку Петра и Марии. По приговору императрицы Екатерины Ивана было приказано «отлучить от двора и, унизя чином, написать в полевой команде», то есть отправить в полевую армию, так сказать, с глаз долой. И вот теперь, летом, князь Иван каким-то образом – вероятно, благодаря влиянию своего клана, выплыл на поверхность и вновь возник возле Петра II. Надо полагать, что ничего хорошего о своем гонителе он рассказать царю не мог.
К августу Меншиков поправился, но он уже застал новую ситуацию – царь стал явно избегать компании светлейшего. Но Александр Данилович, будто не чувствуя этого, продолжал жить, как жил раньше: в государственных делах и хлопотах по строительству своего загородного дворца в Ораниенбауме, куда он и уехал 18 августа. Царь же в это время перебрался в Петергоф. Необходимо отметить, что в Меншикове как будто что-то надломилось, – трудно поверить, чтобы он не понимал, что теряет инициативу, влияние на царя и дает тем самым своим врагам шанс свергнуть его, светлейшего князя. Ему, «полудержавному властелину», первейшему вельможе, перед которым совсем недавно все пресмыкались, не могло быть неясным, что если на его именины 30 августа в Ораниенбаум не приехал не только царь, но и виднейшие сановники, то дело действительно принимает серьезный оборот.
Но Меншиков был увлечен достройкой и освящением своей церкви в Ораниенбауме, причем на церемонии освящения опять не было царя, заранее приглашенного на этот торжественный акт. 5 сентября светлейший вернулся в Петербург, еще через два дня приехал царь и демонстративно поселился не у него, а в своем Летнем дворце.
Это был формальный разрыв. Но Александр Данилович медлил, не предпринимая для собственного спасения никаких решительных действий. А врагам светлейшего следовало бы их ожидать – ведь они знали, с кем имеют дело. Именно Меншиков за четыре месяца до описываемых событий совершил невероятное, коренным образом изменил династическую ситуацию в свою пользу и, несмотря на сопротивление многих вельмож, вышел из борьбы победителем исключительно благодаря свойственной ему энергии, «пронырству», инициативе и бесцеремонной нахрапистости. В сентябре же перед нами как бы другой человек – вялый и пассивный. Нельзя сказать, что светлейший сидел сложа руки: он, прося содействия, писал письма сотоварищам по Совету, великой княжне Наталье, виделся с царем, в том числе и накануне своего крушения. Но, тем не менее, его как будто подменили. 6 сентября – до опалы оставалось всего два дня – Меншиков, просидев в Совете полтора часа, «изволил выехать и, объехав кругом своего саду, прибыл в дом свой в 12 часу». Читаешь эти строки из «Повседневных записок» и думаешь: «Какой еще сад?! Все созданное им трещит и рушится, а он осматривает осенний сад!».
А вот одна из последних записей от 8 сентября: «В 8 день, в пяток (то есть в пятницу.
Если не знать, что упомянутый в числе прочих посетителей генерал В.Ф.Салтыков именно в этот день объявил светлейшему о домашнем аресте, то можно подумать, что в жизни Александра Даниловича этот день 8 сентября был вполне обычным: светлейший принимал посетителей, обедал с гостями, ему пускали кровь (что делали в те времена частенько), и, поужинав, пошел почивать.
В чем же истинная причина такой медлительности, апатии светлейшего? Ведь он мог оказать сопротивление: гарнизон крепости, гвардейские и полевые войска, флот были послушны своему генералиссимусу, у него была реальная власть, авторитет у гвардейцев, помнивших его блестящие воинские заслуги; отблеск славы великого Петра лежал на нем, а не на его худосочном противнике Иване Долгоруком или Остермане. И то, что его враги действовали именем государя, значения не имело: энергичными, «суровыми» действиями можно было подавить их сопротивление, вырвать «любимого народом монарха из лап интриганов и изменников», представить в соответствующем указе все дело так, как в апреле 1730 года представила Анна Иоанновна, обвинившая Долгоруких в «нехранении здравия» Петра II, в пренебрежении его воспитанием, в казнокрадстве и т. д. В том, что Меншиков был способен на подобные решительные поступки, сомневаться не приходится: надуманное «дело» Толстого и Девьера – пример тому наиболее яркий и по времени самый свежий.
Почему, выслушав указ о домашнем аресте (причем никакого караула ни в этот день, ни на следующий в его доме выставлено не было), он обедал, ужинал, а потом пошел спать, а не оделся в мундир российского генералиссимуса, украшенный всеми мыслимыми звездами высших орденов России и окрестных стран, и не поехал в казармы к своим боевым товарищам, дабы «попросить защиты», направив их гнев против «интриганов», окопавшихся при дворе? Никогда мы не узнаем, о чем думал светлейший в эти дни и ночи петербургского сентября. Может быть, он думал, что его, «опору трона», минует горькая чаша, что его не посмеют тронуть? Может, он устал бороться, непрерывно и лихорадочно «выгребать» против течения и решил, что пусть все будет как будет. (Нечто подобное, как знает читатель, произошло в 1964 году с Н.С.Хрущевым.) А скорее всего, Меншиков почему-то испугался, в нем вдруг сработали извечные механизмы русского менталитета, то, о чем позже, в конце 30-х – начале 40-х годов XVIII века, писал французский посланник маркиз де ла Шетарди о русской знати: «Знатные только по имени, в действительности же они были рабы и так свыклись с рабством, что большая часть из них не чувствовала своего положения». И стоило царю – единственному подлинному господину в стране, даже если это мальчишка, – нахмурить брови, как у самого высокопоставленного холопа сердце уходило в пятки и он начинал униженно кланяться. Так и Меншиков, почувствовав государев гнев, стал «давить на жалость» – посылать к царю плачущую жену с детьми, дабы они пали в ножки государевы и умоляли о помиловании. Тогда же он сам сел сочинять челобитную – рабское «письмишко» царю с мольбой о пощаде. «Всенижайше прошу, – пишет светлейший 8 сентября – автор хамского письма бывшему герольдмейстеру Санти, – за верные мои к Вашему величеству известные службы всемилостивейшего прощения и дабы Ваше величество изволил повелеть меня из-под ареста свободить, памятуя речение Христа-Спасителя: да не зайдет солнце во гневе Вашем».
Увы, поздно! Солнце царской милости уже зашло! И в одно мгновение Меншиков оказался у разбитого корыта. Его уже некому было поддержать: вчерашние друзья-союзники его стараниями оказались в казематах или ехали под конвоем в Сибирь, даже Ягужинский весной 1727 года происками светлейшего был выслан из столицы на Украину. Словом, вокруг Меншикова образовалась пустота: ни друзей, ни сообщников.
И все же предательской подножкой, решившей судьбу светлейшего, стала измена вице-канцлера Остермана. Александр Данилович не придал поначалу значения демонстративной дерзости будущего зятя. Даже живя вдали от Петра, он был спокоен, потому что рядом с мальчиком был «свой» человек – воспитатель Остерман, письма которого о воспитании и обучении юного царя успокаивали, усыпляли внимание светлейшего. 21 августа Остерман прислал притворно веселое письмо из Стрельны в Ораниенбаум, где светлейший поправлял свое здоровье после болезни: «Его императорское величество писанию Вашей высококняжеской светлости весьма обрадовался и купно с Ея императорским высочеством сестрой (Натальей.
Оказавшись в изоляции, Александр Данилович, по-видимому, пытался сыграть на противоречиях кланов Долгоруких и Голицыных: сохранилось его торопливое письмо, написанное накануне ареста, 7 сентября, к фельдмаршалу М.М.Голицыну, которого он просил немедленно прибыть в Петербург и на подъезде к столице известить о своем прибытии. Но и это было уже поздно, да к тому же сбылись слова Ивана Бутурлина, как-то предрекавшего, что Голицыны ненадежны и рано или поздно предадут своего генералиссимуса. Действительно, Д.М.Голицын, попавший в Совет благодаря светлейшему, вместо того, чтобы прийти к Меншикову на помощь, сидел в Совете и в компании с другими вчерашними клевретами светлейшего, канцлером Головкиным, Апраксиным и Остерманом, обсуждал планы низвержения Меншикова и подписывал все необходимые для этого бумаги.
Развязка наступила 8 сентября 1727 года, когда был издан указ о «непослушании» всем указам и распоряжениям Меншикова. 9 сентября Совет обсудил докладную записку Остермана о судьбе опального вельможи, которого было решено сослать в его нижегородские имения и «велеть ему жить тамо безвыездно… А чинов его всех лишить и кавалерию (ордена.
Просьба эта была удовлетворена. 11 сентября вчерашний приятель светлейшего – секретарь Макаров по указу царя отобрал у князя «камень, яхонт большой», и после этого Меншиков вместе с конвоем двинулся из столицы. Выезд его произвел глубокое впечатление на жителей Петербурга. По недавно наведенному через Неву мосту переехали длинной вереницей 5 огромных карет-берлинов, 16 колясок и 11 фургонов. Меншикова сопровождали 127 человек челяди, причем многие ехали верхами и были вооружены.
Вскоре по указу Совета личная гвардия северного визиря в Тосно была разоружена. Отсюда 13 сентября жена Меншикова написала жене Остермана о болезни светлейшего и просила ходатайствовать перед царем, чтобы занедужившему Меншикову срочно прислали врача. «Пожалуй, моя матушка, – униженно заканчивает светлейшая княгиня, – хоть малое наше служение, напамятуй к себе, а паче прошу для Бога, не презри сего нашего слезного прошения». Но все уже напрасно – милосердия от верховников ждать не приходилось. Больного Меншикова повезли дальше в специальной качалке через Любань, Новгород, Валдай, Вышний Волочек. В Твери курьер нагнал Меншиковых и вернул Марии обручальный перстень, подаренный ею царю. Взамен был потребован перстень – подарок Петра II «невесте-государыне»: так помолвкабыла разорвана, а в Синоде уже срочно писали указ о «непоминовении» в церковных службах имени Марии.
Печальный поезд еще не доехал до Ранненбурга, как Остерман, к которому фактически перешли дела светлейшего по управлению государством, дал распоряжение о сборе компрометирующих князя материалов. А их накопилось немало – светлейший ведь давно не отличал государственной казны от собственного кармана. Но особенно помог верховникам русский посол в Стокгольме Николай Головин, приславший 3 ноября сообщение о том, что Меншиков в 1726 году якобы вел тайные переговоры со шведами о возвращении Швеции Риги, Ревеля и Выборга. Это было то, что нужно верховникам, – «измена»! Было приказано забрать все личные бумаги Меншикова, допросить его самого и его секретарей. Но доказать, что светлейший – изменник, было довольно трудно. На вопрос о том, не обещали ли шведы в обмен на Ригу, Ревель и Выборг сделать его князем в Ингрии и передать ему во владение Ревель, Меншиков резонно отвечал, что «Ингрия и так ево, к тому ж и Ревель». Допрашивавший Меншикова Плещеев все же больше интересовался не политикой, а драгоценными камушками Меншикова. Он описал все богатства семьи светлейшего и вывез их в Москву, куда в начале 1728 года перебрался двор. Приведу несколько строк из описи гигантских богатств, накопленных светлейшим за долгие годы его неправедной жизни: «Подголовок дубовый, обит железом белым, под № 1, а в нем: 1) звезда алмазная ордена Св(ятого) Андрея, на ней крест яхонтовый, лазоревый, с коронкою алмазною, около креста слова и сиянья осыпаны искры алмазными в сияниях же… 2) звезда алмазная ордена Датскаго, на ней крест алмазной, около его больших алмазов 16, все в целости; 3) две звезды ордена Святого Андрея, низанные жемчюгом, в сиянии по краям… 8) запона алмазная под короною королевскою, в которой портрет государыни императрицы за стеклом, в ней больших алмазов 7, средних – 9, все в целости; табакерка с алмазами золотая… 78 пуговиц камзольных из душегрейки, алмазных в серебре… кусок золота литого… шпага алмазная, ефес – крючек и наконешник – золотые, на ефесе – 8 бриллиантов больших; чепь золотая, прусского Черного орла, в ней звезд и орлов 37, при ней кавалерия золотая с финифтью… чепь золотая ордена Датскаго, в ней 22 слона с финифтью… а между оными слонами 22 башенки золотые».
У супруги светлейшего Дарьи Михайловны было отобрано богатств не меньше: «1) брустик алмазной в серебре, в том числе больших алмазов 4; подвески алмазные ж…; 2) перышко серебряное с брилиантами и с червчетыми камушки; 3) петлица золотая с финифтью, в ней 11 алмазов; крест золотой, в нем 5 алмазов, да притом же на ленте большой алмаз; 5) крест алмазной в серебре, в нем больших алмазов 6, с мелкими бриллиантами…» и т. д. и т. п. Всего у жены, сына и двух дочерей отобрали 287 драгоценных предметов дивной красоты и огромной стоимости…
Вернувшись из царских покоев 9 февраля 1728 года Остерман объявил верховникам, что «Его императорское величество изволили о князе Меншикове разговаривать, чтоб его куда-нибудь послать, пожитки его взять…». 28 марта было вынесено окончательное решение: имущество и имения Меншикова конфисковать, его самого сослать в Сибирь, в город Березов, вместе с семьей, десятью слугами и двадцатью солдатами конвоя.
В восьми верстах от Ранненбурга офицер Мельгунов нагнал ссыльных, чтобы, согласно специальному указу Совета, обыскать – нет ли у арестантов лишних, сверх указа, вещей. Процедура известная в новейшей истории как «шмон» и чрезвычайно унизительная. И действительно, у Меншикова нашли лишние вещи: шлафрок изношенный, три черепаховых гребня, чулки касторовые ношеные, два колпака бумажных, две пары нитяных чулок, четыре простые скатерти и кошелек с 59 копейками… У женщин отобрали все теплые вещи, шелк, нитки и даже лоскутки для работы. На день каждому члену семьи выделили на пропитание по рублю, дали на всех посуду: котел с крышкой, 3 кастрюльки, 12 оловянных блюд и столько же тарелок, треногу. И ни одной ложки, вилки или ножа – не положено! Так начал светлейший свой последний путь по России…
Глава 7
Петр дичал…
Верный ученик Артемиды
Свержение Меншикова стало самым крупным событием первых послепетровских лет, своего рода рубежом. В политическое небытие ушел наиболее значительный деятель петровской команды, опытный администратор и военачальник. Но свято место, как известно, пусто не бывает: возле государя появился новый фаворит. Его звали князь Иван Алексеевич Долгорукий. Он был на семь лет старше царя, и можно себе представить, что значила компания девятнадцатилетнего якобы «знающего жизнь» юноши для царственного отрока. Ровесник цесаревны Анны (родился в 1708 году), князь Иван, в отличие от многих своих сверстников, с детства жил за границей, в Варшаве, сначала в доме своего деда – выдающегося дипломата князя Григория Федоровича Долгорукого, а затем и дяди – князя Сергея Григорьевича, сменившего престарелого отца на должности посланника в Польше. Вернувшись в Петербург, князь Иван брал уроки у Генриха Фика – крупного деятеля петровской государственной реформы. Но, судя по дальнейшему, и жизнь за границей, и учение у знаменитого государствоведа мало что дали юноше. Во всяком случае знаниями или желанием их расширять он не обладал.
В 1725 году Иван был назначен гоф-юнкером захудалого двора великого князя Петра Алексеевича, который сразу же выделил князя Ивана из пестрой толпы придворных. Но тот вряд ли мог бы рассчитывать на успешную карьеру, если бы не чудесные превращения в судьбе его повелителя. Как и все семейство Долгоруких, Иван в немалой степени способствовал свержению Меншикова в то время, как светлейший летом 1727 года серьезно заболел и выпустил юного царя из-под своей опеки. С тех пор князь Иван не покидал своего царственного друга. Особенно усилилось его влияние на царя после переезда двора в Москву в начале 1728 года.
Клавдий Рондо, английский резидент, сообщал в донесениях своему правительству, что ближе князя Ивана Алексеевича у царя нет никого, он «день и ночь с царем, неизменный участник всех – очень часто разгульных – похождений императора». Испанский посланник де Лириа дополняет эти сведения: «Расположение царя к князю Ивану таково, что царь не может быть без него ни минуты; когда на днях его (Ивана.
Хотя влияние князя Ивана на Петра II было весьма сильным, не следует думать, что юный император был заводной игрушкой в его руках. Можно определенно утверждать, что Петр к моменту сближения с князем Иваном был уже предрасположен к той бездельной жизни, в которую он был втянут легкомысленным фаворитом. Судьба императора вообще-то была печальной. Родившись 12 октября 1715 года в несчастливой семье царевича Алексея Петровича и кронпринцессы Шарлотты Христины Софии Вольфенбюттельской, он, как и его годом старшая сестра Наталья, не был плодом любви и семейного счастья. Брак этот был следствием дипломатических переговоров Петра I, польского короля Августа II и австрийского императора Карла VI, причем каждый из них хотел получить свою выгоду из семейного союза династии Романовых и древнего германского рода герцогов Вольфенбюттельских, связанного множеством родственных нитей с правившими тогда Европой династиями.
Как известно, Петр ставил задачу «династического завоевания» Европы, кровного слияния рода Романовых с самыми влиятельными королевскими и герцогскими родами, что вполне удалось его преемникам, в которых русской крови практически не осталось. На нелюбимом сыне Алексее и на племянницах Екатерине и Анне и поставил Петр свои первые «династические эксперименты». Конечно, при этом никто не интересовался чувствами жениха и невесты. Кронпринцесса Шарлотта, сестра которой была замужем за австрийским императором, долго надеялась, что брак с «московским варваром» ее минует. В письме к деду герцогу Антону-Ульриху в середине 1709 года она писала, что его послание ее обрадовало, «так как оно дает мне некоторую возможность думать, что московское сватовство меня еще, может быть, минует. Я всегда на это надеялась, так как я слишком убеждена в высокой вашей милости».
Но надежды ее были напрасны: разразилась Полтава, и за Петром Великим – победителем Карла XII – стала ухаживать вся Европа, в том числе и герцог Антон-Ульрих Вольфенбюттельский.
Свадьба была сыграна в Торгау в октябре 1711 года. Торжество поразило всех великолепием стола и знатностью приглашенных гостей, но счастья новобрачным оно не принесло. Отношения их сразу же не сложились: холодность супруги вызывала недовольство Алексея, а его грубые ухватки и тяжелый нрав пробуждали в Шарлотте только презрение и ненависть. Почти сразу же после рождения сына Шарлотта умерла. Алексей, занятый своими делами, а потом острым конфликтом с отцом, не обращал никакого внимания на детей, а когда он летом 1718 года погиб в застенке, Наталья и Петр остались круглыми сиротами.
Разумеется, Петр Великий не забыл внучат – ведь они были членами царской семьи, но дети постоянно находились где-то на задворках, в небрежении, на периферии его внимания. Лишь в 1721 году оба были переселены в царский дворец, им определили штат придворных и прислуги. И только в 1726 году одиннадцатилетнего Петра и двенадцатилетнюю Наталью стали приглашать на торжественные придворные приемы, что было связано с тайными расчетами Меншикова, который чувствовал, как уже сказано выше, что Екатерина долго не протянет, и думал о ее преемнике.
К тому времени, когда престол перешел к Петру II, его характер уже достаточно устоялся и сулил подданным в недалеком будущем нелегкую жизнь. К тому же, как известно, власть кружит головы даже людям сложившимся и умудренным опытом, а что уж говорить об одиннадцатилетнем мальчишке, которому казалось, что именно он, своею властью, низверг могущественного, всесильного Меншикова. И это было его первое «настоящее» государственное дело. Льстецы не преминули подчеркнуть, что Его императорское величество тем самым «свободил империю свою от ига варварского».
С особым вниманием за развитием Петра наблюдали австрийские дипломаты, крайне заинтересованные в превращении юного племянника австрийского императора в благородного, полноценного правителя дружественной державы. Однако они не могли сообщить в Вену ничего утешительного. На них, как и на других наблюдателей, Петр не производил благоприятного впечатления. Жена английского резидента леди Рондо писала в декабре 1729 года своей знакомой в Англии: «Он очень высокий и крупный для своего возраста, ведь ему только что исполнилось пятнадцать (ошибка – 12 октября 1729 года Петру исполнилось четырнадцать лет.
О «жестоком сердце» и посредственном уме Петра, ссылаясь на слова сведущих людей, писал еще в 1725 году прусский посланник Аксель Мардефельд. Многие люди замечали в характере Петра Алексеевича черты, унаследованные от деда и отца – людей, как известно, весьма нелегкого нрава. «Царь, – пишет саксонский резидент Лефорт, – похож на своего деда в том отношении, что он стоит на своем, не терпит возражений и делает, что хочет». В другой депеше он уточнял: Петр «себя так поставил, что никто не смеет ему возражать». Почти то же сообщал в Вену и граф Вратислав, австрийский посланник: «Государь хорошо знает, что располагает полной властью и свободою, и не пропускает случая воспользоваться этим по своему усмотрению». Чтобы завершить обзор донесений иностранцев о личности Петра, скажем, что английский посланник отмечал в характере царя заметные признаки «темперамента желчного и жестокого».
Словом, иностранные наблюдатели единодушны в своих оценках Современники, согласно педагогическим концепциям того времени, считали, что виной всему не столько природа мальчика, сколько его воспитание. Действительно, в отличие от дочерей Петра Великого, внуков его обучали и воспитывали более чем посредственно. Все у них было как бы второсортным: жизнь, учение, учителя, уготованное им будущее. Детьми занимались то вдова трактирщика, то вдова портного, то бывший моряк, который преподавал и письмо, и чтение, и танцы. Прусский посланник полагал, что Петр умышленно не заботился о правильном и полноценном воспитании внука. Это не так. В 1722 году Петр пригласил в учителя к нему хорошего специалиста, выходца из Венгрии И.Секани (Зейкина). Он учил детей в семье Нарышкиных, и Петр, забирая его у своих родственников, писал учителю, что «время приспело учить внука нашего». Но занятия начались лишь в конце 1723 года или даже позже и оборвались в 1727 году – Меншиков, очевидно по наущению А.И.Остермана, выслалЗейкина за границу и весной 1727 года главным воспитателем царя сделал вице-канцлера. Андрей Иванович, конечно, относился к своему подопечному лучше, чем воспитатель царевича Алексея – им Петр назначил Меншикова, который впоследствии, как известно, бестрепетно подписал смертный приговор своему воспитаннику. Но и Остерман был воспитателем неважным. Он не стал его подлинным учителем и другом, как позже станет для цесаревича Павла Петровича граф Никита Иванович Панин.
Впрочем, составленная Остерманом программа образования царя была по тем временам неплохой. Она включала изучение древней и новой истории, географии, картографии, оптики, тригонометрии, немецкого и французского языков, а также музыки, танцев, начал военного дела. И хотя режим обучения был весьма щадящий: в расписании было много перерывов, занятия стрельбой, охотой, бильярдом, – научиться основам наук все-таки можно было, будь к тому у юноши желание. А такого желания Петр не проявлял. Главным экспертом по духовному развитию стал Феофан Прокопович, сочинивший особую записку: «Каким образом и порядком надлежит багрянородному отроку наставлять в христианском законе».
На бумаге было все хорошо и гладко, в жизни же – все иначе. Наиболее емко систему воспитания Петра охарактеризовал австрийский посланник Рабутин, писавший в 1727 году: «Дело воспитания царя идет плохо. Остерман крайне уступчив, стараясь тем самым приобресть доверие своего воспитанника, и в этом заключается сильное препятствие успеха. Развлечения берут верх, часы учения не определены точно, время проходит без пользы, и государь все более и более привыкает к своенравию».
Так же было и позже, в Москве. Остерман постоянно маневрировал, стремясь удержаться в воспитателях – должности весьма престижной и влиятельной при малолетнем царе, и достигал этого тем, что старался не раздражать воспитанника большой требовательностью. Кроме того, при всех своих интеллектуальных достоинствах, вице-канцлер был активно действующим, а значит – обремененным делами политиком. Крепко держась за кормило власти, он думал не о том, как лучше подготовить юношу к тяжкому поприщу владетеля великой империи, а о своих, не всегда бескорыстных, интересах. Все вышесказанное отразилось в одном из писем Остермана Меншикову в 1727 году: «За его высочеством великим князем я сегодня не поехал как за болезнию, так и особливо за многодельством и работаю как [над] отправлением курьера в Швецию, так и [над] приготовлением отпуска на завтрашней почте и, сверх того, разсуждаю, чтоб не вдруг очень на него налегать». Миних писал в своих мемуарах, что Остерман виделся с царем «лишь во время утреннего туалета, когда тот вставал, и по вечерам, после возвращения с охоты».
Последствия педагогики, «чтобы не вдруг очень… налегать», были самые печальные: юноша подчеркнуто почтительно обращался со своим нестрогим учителем, а за его спиной, в компании Долгоруких, не ставя его ни в грош, потешался над Андреем Ивановичем. Успехов в освоении знаний у юного императора не было практически никаких. Австрийские дипломаты очень печалились, что на аудиенциях царь не говорит с ними по-немецки и только кивает головой, делая вид, что понимает все ему сказанное.
Зато самые глубокие знания Петр получил в науке уничтожения зайцев, медведей, косуль, уток и прочей живности. «Охота, – пишет английский резидент Клавдий Рондо в августе 1728 года, – господствующая страсть царя (о некоторых других страстях его упоминать неудобно)». Мы, презрев неудобства, чуть ниже скажем об этом, а сейчас отметим, что если не большую, то значительную часть своего недолгого царствования он провел в лесу, в поле, на охотничьих биваках, известных своими незатейливыми радостями у костра, на свежем воздухе. Из немногочисленных автографов, оставленных Петром II потомкам, чуть ли не самыми длинными являются резолюции типа: «Быть по тому. Петр», «Отпустить. Петр» – на росписи, которой определялась норма ежедневного питания охотничьих собак (по два пуда говядины каждой! Ясно, что говядину ели не только собаки), лошадей и даже дюжины верблюдов, которые также участвовали в царских охотах. За осеннюю охоту 1729 года Петр и его свита сворой в шестьсот собак затравили четыре тысячи зайцев, пятьдесят лисиц, пять рысей и трех медведей. Тут уж не до наук!
Как раньше, при Екатерине I, дипломаты ждали того дня, когда наконец прервется вереница балов, маскарадов, вечеринок, чтобы поговорить с императрицей о делах, так и теперь, при ее юном преемнике, всем приходилось подолгу ждать, когда же можно будет увидеть царя.
Вот типичные сообщения о времяпровождении Петра в 1728 году, взятые наугад из донесений де Лириа:
Ничего не изменилось и через год.
В феврале 1729 года дело дошло до скандала. Узнав о том, что царь намеревается отправиться на три-четыре месяца на охоту далеко от Москвы, австрийский и испанский посланники подготовили ноту, в которой в весьма решительных выражениях отмечали, что «при настоящих обстоятельствах не только вредно, но и неприлично оставаться нам такое долгое время без всякого дела, без возможности с кем сноситься о делах, так как с Его величеством отправляются и большая часть его министров».
Но, как мы видим из приведенных выше цитат, царь не угомонился и демарш дипломатов провалился. По подсчетам историка князя П.В.Долгорукова, в июле – августе 1729 года император был на охоте непрерывно 55 дней. Это своеобразный рекорд – обычно царь охотился по 10, 12, 24, 26 дней кряду. Долгоруков подсчитал также, что за двадцать месяцев 1728–1729 годов Петр провел на охоте восемь месяцев.
Остерман и австрийцы пытались даже, используя охотничью страсть царя, хоть чему-нибудь его научить.
Предполагалось выписать из Вены опытного егеря-профессионала, с тем чтобы он попутно давал царю самые общие представления о флоре и фауне. Но этот хитроумный план остался неосуществленным, как и другой план строительства под Москвой потешного военного городка, где юноша мог бы, подобно своему великому деду, обучаться военному ремеслу.
В приведенном выше представлении посланников Австрии и Испании канцлеру допущена неточность – с Его величеством отправлялась не большая, а меньшая часть министров. Остальные же сановники, так же как и царь, отдыхали, разумеется, не теряя при этом своего жалованья. Де Лириа писал 27 сентября 1728 года: «Царь уехал недель на шесть на охоту. Этим воспользовались все министры и даже члены Верховного совета, и барон Остерман тоже уехал на неделю или дней на десять (а уж прилежный Остерман слыл чрезвычайно трудолюбивым чиновником, работавшим и в праздники, и по ночам!
Без руля и без ветрил
Когда просматриваешь журналы Верховного тайного совета, Сената, коллегий времен царствования Петра II, возникает ощущение резкого замедления оборотов запущенной Петром Великим государственной машины. Заседания в высших учреждениях проводятся все реже, кворум для обсуждения дел часто не собирают, обсуждаемые вопросы второстепенны и даже ничтожны. Члены Совета уже ленятся ездить в присутствие и подписывают подготовленные секретарем протоколы дома. Долгих и частых сидений, как при Петре, или жарких обсуждений «мнений», как при светлейшем, теперь нет и в помине.
Весь краткий период «тиранства» Меншикова при Петре II (май – сентябрь 1727 года) продемонстрировал, что Тестамент Екатерины I в части коллективного регентства оказался листком бумаги, не более того. Только указ от 12 мая 1727 года о присвоении Меншикову высшего звания генералиссимуса подписали и царь, и весь состав регентства, начиная с Анны Петровны и кончая членами Совета. Все остальные официальные документы свидетельствуют, что царь, почти сразу же став полноправным, самодержавным правителем, ни в чем и ничем не ограниченным, был, в сущности, инструментом, которым пользовался Меншиков. Именно ему было выгодно самодержавие мальчика-царя. Именем Петра светлейший давал распоряжения всем учреждениям, в том числе и Совету. После же свержения Меншикова было решено восстановить регентскую форму правления. Указом 8 сентября 1727 года было предписано, чтобы из Совета все указы отправлялись только «за подписанием собственной Его величества руки и Верховного тайного совета».
Но порядок этот не мог продержаться долго – царь месяцами находился на охоте и в ожидании его подписи государственные дела полностью бы встали. Поэтому произошло как бы новое перераспределение власти: с одной стороны, Совет от имени царя стал выносить решения по текущим государственным делам, а с другой стороны, царь мог, ни с кем не советуясь, издавать указы, предписывать свою волю Совету, бывшему, согласно букве Тестамента, коллективным регентом империи. Такое положение было удобно тем, кто сверг «тирана» и уже сам, вместо Меншикова, нашептывал юному царю, о чем и как нужно распорядиться.
«Пред полуднем, – читаем мы в журнале Совета от 9 февраля 1728 года, – изволил Его императорское величество придти, и с ним… Остерман. Его величество на место свое садиться не изволил, а изволил стоять и объявил, что Его величество, по имеющей своей любви и почтении к Ея величеству государыне Бабушке своей, желает, чтоб Ея величество по своему высокому достоинству во всяком удовольстве содержана была, того б ради учинили о том определение и Его величеству донести. И, объявя сие, изволил выйти, а вице-канцлер господин барон Остерман, остався, объявил, что Его величество желает, чтоб то определение ныне же сделано было. И по общему согласию (в Совете в тот день прибавилось два новых члена: к Г.И.Головкину, А.И.Остерману и Д.М.Голицыну присоединились назначенные накануне именным императорским указом князья Василий Лукич и Алексей Григорьевич Долгорукие.
Иначе говоря, Остерман, передавая некий «разговор» царя, сообщил Совету высшую волю, которую тот тотчас исполнил. Так строилась вся система высшего управления. Кажется, что самым важным для правительства Петра II в 1727–1728 годах было следственное дело светлейшего и причастных к нему людей. Допросы, ссылки, а самое главное – перераспределение конфискованных земельных богатств Меншикова. Вот чем в основном занимался Совет. Через два-три месяца после ссылки светлейшего в Совет стало поступать немало челобитных от чиновников, гвардейцев, высших должностных лиц с просьбой выделить какую-то долю из меншиковских богатств. Среди просителей было немало старинных приятелей светлейшего.
Здесь нужно сделать небольшое отступление. Все-таки правы те, кто считал, что в России само понятие «собственность» было весьма условным. Никто никогда не мог быть уверен в том, что его собственность сохранится за ним и его наследниками. Умирая, владелец имущества писал духовную, но утверждал ее государь (разумеется, речь идет о состоятельных и родовитых подданных), и государь был вправе изменить завещание, да просто «отписать» в казну часть владения. О провинившихся в чем-либо перед властью и говорить нечего – собственность твоя до тех пор, пока ты не прогневил государя…
И вот мы видим, как сразу после «отписания» на имущество опального сановника накидываются его вчерашние товарищи, коллеги, в своих жалостливых челобитных прося государя пожаловать их «деревенишками и людишками» из отписного имущества. Некоторые владения переходили от одного проштрафившегося сановника к другому, пока не наступала очередь низринуться вниз очередному деятелю. Так, в 1723 году московский дом вице-канцлера П.П.Шафирова, попавшего в немилость, получил граф П.А.Толстой. Весной 1727 года, когда Толстой был сослан на Соловки, его дом получил ближайший прихлебатель светлейшего генерал А.В.Волков. После свержения Меншикова Волков лишился и своего генеральства, и своего дома, и в ноябре 1727 года его хозяином стал новый челобитчик, подписавшийся так, как обычно подписывались титулованные холопы-подданные: «нижайший раб князь Григорий княж Дмитриев сын Юсупов княжево».
Своеобразным финалом дела Меншикова стало переименование в середине 1728 года Меншикова бастиона Петропавловской крепости в бастион «Его императорского величества Петра Второго». Так что, как видим, традиция переименований родилась не в XX веке…
К середине 1728 года не только двор, но и дипломатический корпус, государственные учреждения уже перебрались в старую столицу. С переездом в Москву как бы завершился один цикл русской истории и начался другой. Это было странное время. «Здесь везде царит глубокая тишина, – пишет саксонский посланник Лефорт. – Все живут здесь в такой беспечности, что человеческий разум не может постигнуть, как такая огромная машина держится без всякой подмоги, каждый старается избавиться от забот, никто не хочет взять что-либо на себя и молчит… Стараясь понять состояние этого государства, найдем, что его положение с каждым днем делается непонятнее. Можно бы было сравнить его с плывущим кораблем: буря готова разразиться, а кормчий и все матросы опьянели или заснули… огромное судно, брошенное на произвол судьбы, несется, и никто не думает о будущем».
Какой точный образ: петровский корабль, потеряв своего царственного шкипера, несся по воле ветров, никем не управляемый. Правда, это не означает, что никто не пытался ухватиться за штурвал: после ссылки Меншикова борьба за кормило власти практически не прекращалась. Вряд ли при Петре II интриг и подсиживаний было больше, чем в другие времена, но, поскольку его царствование не продлилось и трех лет, все это предстает в более сжатом виде и масштаб «сражений под ковром» разрастается. Борьба была особо ожесточенной еще и потому, что ни у кого из людей, стоявших у трона, не было явного преимущества. Изучая события, постоянно натыкаешься на, скажем так, окаменелые остатки взаимного недоброжелательства, ненависти, подлости и злобы и поневоле вспоминаешь бессмертные слова анненского юродивого Тихона Архипыча: «Нам, русским, не надобен хлеб, мы друг друга едим и с того сыты бываем».
Неуверенность, тревога за завтрашний день поселились при дворе. Документы свидетельствуют, что осенью 1727 года многие радовались крушению российского Голиафа, прославляя освобождение России от «варвара». Но я думаю, что радовались далеко не все. Самые опытные и дальновидные понимали, что со сцены ушел подлинный хозяин страны, властный господин, к характеру, привычкам, чудачествам которого они за долгие годы сумели приноровиться. Опыт этих людей говорил, что новый господин может оказаться хуже старого. Время показало, что возник наихудший вариант – когда явного хозяина не было. Юный император почти полностью устранился от управления государством и надолго оставлял столицу. Князь Иван, конечно, пользовался огромным влиянием, но многим казалось, что он не особенно дорожит им. Но важнее то, что Иван оказался равнодушен к государственным проблемам, некомпетентен, ленив. Ради какого-нибудь дела он не хотел занимать внимание царя, на чем-то настаивать.
Реальную власть имел, конечно, вице-канцлер Остерман. Без его участия и одобрения не принималось ни одного важного решения Совета. Как писал, немного утрируя, Клавдий Рондо, без Остермана верховники «посидят немного, выпьют по стаканчику и вынуждены разойтись». Однако Остерман, дергая тайные нити политики, роль хозяина страны играть не хотел. С давних пор он держался в тени, не любил принимать самостоятельных решений, был скромен и неприхотлив. Кроме того, его положение не было незыблемым, и вице-канцлеру приходилось постоянно маневрировать между царем, княжескими кланами Долгоруких, Голицыных, других деятелей. Остермана спасало от неприятностей то, что заменить его, знающего и опытного политика и дипломата, было некем. В итоге политический горизонт был затянут туманом, и, как писал осенью 1727 года советник Военной канцелярии Егор Пашков своим московским приятелям, «ежели взять нынешнее обхождение, каким мучением суетным преходят люди с людьми: ныне слышишь так, а завтра иначе; есть много таких, которые ногами ходят, а глазами не видят, а которые и видят, те не слышат, новые временщики привели великую конфузию так, что мы с опасением бываем при дворе, всякий всякого боится, а крепкой надежды нигде нет». В другом письме Пашков советовал своей приятельнице княгине АВолконской, высланной Меншиковым в Москву, но не получившей, несмотря на «отлучение варвара», прощения: «Надлежит вам чаще ездить в Девичий монастырь искать способу себе какова». В письме другому опальному приятелю – Черкасову он так же советует: «Лучше вам быть до зимы в Москве и чаще ездить молиться в Девичь монастырь чудотворному образу Пресвятой богородицы».
Не чудотворная икона привлекала в Новодевичьем монастыре царедворцев, а жившая там после шлиссельбургского заточения старица Елена, в миру бывшая царица Евдокия Федоровна, первая жена Петра Великого. Многие ожидали, что значение Евдокии, бабушки царя, после падения Меншикова и переезда двора в Москву должно сильно возрасти. «Ныне у нас в Петербурге, – продолжал Пашков, – многие… безмерно трусят и боятся гневу государыни царицы Евдокии Федоровны». Опасения были, по-видимому, основательны: опытный царедворец Остерман сразу же после свержения Меншикова написал в Новодевичий более чем ласковое письмо, в котором подобострастно извещал старушку, что «дерзновение восприял Ваше величество о всеподданнейшей моей верности обнадежить, о которой как Его императорское величество, так и, впрочем, все те, которые к Вашему величеству принадлежат, сами выше засвидетельствовать могут». Да и сама бабушка-инокиня, особа весьма экспансивная и темпераментная с молодости, бомбардировала письмами Петра и его воспитателя, выказывая крайнее нетерпение и требуя немедленной встречи с внучатами.
Но Петр почему-то не проявлял ответных горячих чувств и, даже переехав в Москву, не спешил повидаться с бабушкой. Когда же эта встреча состоялась, император пришел на нее с цесаревной Елизаветой, что Евдокии понравиться не могло. И хотя в начале 1728 года Евдокия получила статус вдовой царицы с титулом «Ее величество», значение ее оказалось ничтожным. Царь уклонился от влияния бабушки, как и всех своих родственников с ее стороны (Лопухиных). И хотя царь вернул им их прежние права и владения, отобранные Петром I в 1718 году, но приблизиться к трону и тем более разделить власть с ним Лопухины не смогли.
Некоторые царедворцы полагали, что заметную роль при Петре будет играть его старшая сестра Наталья Алексеевна. Иностранцы писали о ней как об особе доброжелательной, разумной, имевшей влияние на неуправляемого царя. Однако осенью 1728 года Наталья умерла. Не меньшее, а даже большее внимание придворных искателей счастья привлекала другая девушка – цесаревна Елизавета, которой в конце 1727 года исполнилось восемнадцать лет.
Зачем учиться, когда можно жениться
Здесь мы касаемся той деликатной темы, о которой не решился распространяться, опасаясь перлюстрации, английский резидент К.Рондо. Дело в том, что все наблюдатели поражались стремительному взрослению Петра II. Весной 1728 года прусский посланник писал о двенадцатилетнем мальчике: «Почти невероятно, как быстро, из месяца в месяц, растет император, он достиг уже среднего роста взрослого человека и притом такого сильного телосложения, что, наверное, достигнет роста своего покойного деда». Князь Иван Долгорукий уже преподавал царю начала той науки, которую люди осваивают в более зрелом возрасте. Долгорукий заслужил довольно скверную славу у мужей московских красавиц. Княгиня Наталия Долгорукая в своих знаменитых «Своеручных записках» восторгалась достоинствами покойного мужа. На склоне своих лет она так писала о князе Иване: «Он рожден был в натуре, ко всякой добродетели склонной, хотя в роскошах жил яко человек, толко никому зла не сделал и никово ничем не обидел, разве што нечаянно».
Князь М.М.Щербатов, ссылаясь на мнения очевидцев, писал о Долгоруком иначе: «Князь Ив. Алек. Долгоруков был молод, любил распутную жизнь и всякими страстями, к каковым подвержены младые люди, не имеющие причины обуздывать их, был обладаем. Пьянство, роскошь, любодеяние и насилие место прежде бывшаго порядку заступили. В пример тому, к стыду того века, скажу, что слюбился он или лучше сказать – взял на блудодеяние себе между прочими жену К.Н.Е.Т., рожденную Головкину (речь идет о Настасье Гавриловне Трубецкой – дочери канцлера.
Как о человеке «злодерзостном», который «сам на лошадях, окружен драгунами часто по всему городу необычайным стремлением как бы изумленный скакал, но и по ночам в честные домы вскакивал, гость досадный и страшный», вспоминал об Иване Феофан Прокопович. Естественно, что нравы «золотой молодежи» полностью разделял и царь, тянувшийся за старшими товарищами.
Именно поэтому подлинный переполох в высшем свете вызвали слухи о неожиданно вспыхнувшей нежной семейной дружбе тетушки и племянника. Елизавета, восемнадцатилетняя красавица, веселая, милая девушка с пепельными волосами и ярко-синими глазами, многим кружила головы и при том не была ханжой и пуританкой. Она, как и император, без ума любила танцы, движение, охоту, и вот мы читаем в донесениях посланников, что «принцесса Елизавета сопровождает царя в его охоте, оставивши здесь всех своих иностранных слуг и взявши с собою только одну русскую даму и двух русских служанок». При чтении этого фрагмента так и встает перед глазами великолепная картина Валентина Серова «Петр II и цесаревна Елизавета на охоте». И так хорошо ложится на эту картину стремительная, изящная и немного тревожная мелодия «Времен года» Антонио Вивальди – ведь он был современником всех наших героев: родился на шесть лет позже Петра Великого, а умер в год, когда Елизавета вступила на престол, в 1741 году.
Как бы то ни было, казавшиеся химерическими брачные проекты австрийского посланника графа Кинского, предлагавшего Петру Великому решить сложную династическую проблему путем заключения брака Петра и цесаревны Елизаветы, вдруг стали понемногу приобретать реальные черты. Долгорукие, видя рост влияния Елизаветы, всполошились, начались интриги, разговоры о том, чтобы выдать легкомысленную дочь Петра Великого за какого-нибудь заграничного короля, инфанта или герцога.
Поделиться книгой: