Меч и щит

До той поры Исси был на редкость удачлив, и все разбои сходили ему с рук, поскольку стражникам никак не удавалось изловить его самого или кого-либо из его шайки. Но в конце концов Исси явно зарвался — он похитил не только все пожертвованные храму сокровища, но и Зеленый Кристалл, посредством которого жрецы якобы общались с богом Измъалдином.

Жрецы любят быть ограбленными не больше, чем все прочие люди, но, в отличие от прочих, они-то способны облечь свое недовольство в форму реальных и результативных действий. За выдачу Исси или указание его местонахождения была назначена умопомрачительная награда в пятьсот тысяч золотых биров. Такой соблазн оказался чересчур велик, и один крестьянин сообщил властям, где прячется шайка. Чтобы окружить и уничтожить тридцать разбойников, биранский король бросил к горе Арсингу никак не меньше сорока тысяч конницы — целую армию! Захваченные врасплох разбойники дрались отчаянно, но были перебиты все до единого. Кроме Исси. Тот, видя, что его песенка спета, взял да и размолол в отместку Зеленый Кристалл в мелкий порошок, разнесенный ветром по всему северному склону Арсингу. По требованию сопровождавшего войско жреца Исси взяли живым, дабы отвезти в столицу и подвергнуть там казни, «соразмерной его злодеянию». Я слабо себе представляю, какая казнь могла, по мнению знающих толк в пытках биранцев, соответствовать подобному святотатству, и узнать это теперь не представляется возможным, поскольку казнь так и не состоялась. Уже собравший тайком в Хангусу множество своих сподвижников, Ади Васкар счел приезд в столицу всей биранской знати для участия в Празднестве всех Богов (и лицезрения казни известного разбойника-святотатца) самой удачной ситуацией для восстания и захвата власти. Бродячие проповедники-вратники заговорили на всех перекрестках о том, что, мол, уничтожение Зеленого Кристалла — это предвестие гибели богов (которые вообще-то ложные боги, поскольку существует лишь одно истинное божество — Великое Безымянное) и нынешнего государственного порядка. Поскольку из-за наплыва знати многократно возросли цены на все товары, хангусяне слушали подстрекателей весьма сочувственно. И на пятый день празднества они не оказали никакого сопротивления массовой резне (именно резне, а не восстанию, ибо вратники напали на аристократов, когда те крепко спали после многодневной попойки), устроенной молодчиками Ади Васкара. А кое-кто решил присоединиться к вратникам и под шумок пограбить. Но эти забавы вратники живо пресекли — не для того они уничтожали одних обремененных собственностью и прочим, чтобы дать «обремениться» другим. Пойманных грабителей казнили на месте, но вот самого знаменитого из них извлекли из подземной темницы и тут же возвели в члены Инкуху — правящего совета вратников, а теперь и всей страны. Еще бы, ведь он, как утверждали проповедники, великий герой, нанесший страшный удар по ложным богам, исполнитель воли Великого Безымянного. Горя мало, что Исси не питал ни малейшего уважения к Великому Безымянному и вообще, судя по всему, был глубоко равнодушен к религии. Согласно учению вратников, орудием Великого Безымянного мог стать и верующий, и неверующий. В духе той же политики Инкуху обратился с воззванием к перифериям, предлагая тамошнему населению расправиться со знатью по примеру столицы. Очевидно, это было ошибкой. Периферийная знать, в значительной мере обезглавленная резней в Хангусе, вероятно, еще долго собиралась бы отомстить за убитую родню, но после такого воззвания даже самым захолустным аристократам стало ясно, что надо спасать свои чины, деньги и головы.

Быстро подавив разрозненные восстания в перифериях, пограничные военачальники — по-бирански изагварры — двинулись со всех сторон к столице. Вратники попали в тяжелое положение. Ади Васкар и прочие члены Инкуху умели отлично скрываться от властей и убивать из-за угла, но совершенно не годились в полководцы. Единственным, кто хоть что-то смыслил в полевой войне (разбойничий опыт как-никак), был Исси Шиндар. Вот его-то и назначили командовать армией нового правительства, которую ему же еще предстояло создать.

Исси согласился, но с условием: правительство забудет о высоких принципах и не станет препятствовать грабежам, ибо ничем другим он привлечь людей в свою армию не может. Конечно, находятся желающие складывать головы во имя какого-то Великого Безымянного, но их — единицы. Эти фанатики — в прежние времена сектанты-вратники — составили костяк его войска, а «мясом» стали всевозможные городские подонки, привлеченные обещанием богатой поживы и славой удачливого атамана. А кто посмеет назвать его неудачливым, если он не только избежал мучительной казни, но и вошел в состав грозного Инкуху? Члены бывшей шайки Исси могли бы усомниться в его везучести, но, увы, мертвецы не умеют выражать своих сомнений.

А дальше была долгая гражданская война, в ходе которой погиб Ади Васкар (от шальной стрелы), а Исси Шиндар одержал победу над всеми врагами, и внутренними, и внешними, ибо разгромленная знать бежала за границу и пыталась вернуться домой в обозе неприятеля. Считается, что закончилась эта война в 2222 году, когда в мелкой пограничной стычке был убит Арри Арриан, последний представитель свергнутой династии.

И все эти долгие четыре года Исси старался избавиться от тяготившей его опеки вратников, безжалостно бросая их в самую гущу сражений. А с некоторых пор он вообще перестал нуждаться в их помощи, поскольку у него появился другой сильный союзник, некая ведьма, имени которой так никто никогда и не узнал, известная лишь по прозвищу Энзира — неистовая. Но до поры до времени он не смел конфликтовать со своими опасными соратниками и позволял им насаждать идеологию слияния с Великим Безымянным. Вратники «отменили все чины и звания, забрали в казну все имущество и отняли детей у родителей», стремясь воспитать следующее поколение в нужном им духе. Что на практике оказалось вовсе не простым делом и вызывало ожесточенное сопротивление даже самых бедных родителей. И тогда вратники начали толпами продавать людей в рабство в Джунгарию, утверждая, что там им быстро станет в тягость мирское существование и они созреют наконец для слияния с Великим Безымянным.

А вот это как раз важно. Но чем? Я нахмурился, затем мотнул головой и хлестнул остановившегося было Светозара. Ладно, потом соображу. Так что там было дальше? Да, до поры до времени Исси все это терпел. Но когда в 2225 году через все Межморье прокатилась гонимая джунгарскими конными латниками волна харь и всем соседям стало не до Бирана, Исси решил, что настал его час, и приказал верным ему атаманам перебить вратников по всей стране. А тех, кого схватили живыми в столице, да и не только в столице, продали в рабство джунгарам, сказав недавним союзникам на прощание, что теперь они должны радоваться, ведь их ждет скорое слияние с Великим Безымянным.

Вот оно! Я даже натянул поводья, стремясь удержать пойманную мысль. Вот почему вратники уничтожали имущество и продавали людей в рабство. Они стремились поставить своему Безымянному побольше тех, кто ничем не привязан к этому миру, лишенных даже желания жить, ибо на строительстве каналов и плотин в Джунгарии даже самые жизнелюбивые возжаждут скорой смерти и избавления от страданий.

Я приободрился. Теперь идеи противника мне понятны, но многое еще остается неизвестным. Я не знал, например, ни точного числа вратников в Ухрелле, ни местонахождения их центра, или, говоря по-военному, штаб-квартиры. Сколько бы вратников ни улизнуло туда, спасаясь от расправы, за два с половиной века их число, несомненно, возросло за счет воспитанных ими детей, ведь секта продолжила в Ухрелле то, что ей не дали завершить в Биране. Значит, тем более нужно догнать банду и захватить для допроса хотя бы одного вратника. Я хлестнул Светозара и продолжил погоню.

Мы гонялись за разбойниками еще неделю, и, хотя к ее концу акриты чуть не падали с седел, вратники тоже устали убегать и решили податься на отдых в Ухреллу. Они надеялись, что я не осмелюсь пересечь границу, но просчитались. Я уже твердо знал, что без похода на вратников не обойтись, и потому не задумался о возможных дипломатических осложнениях с другими государствами: Селлой, Романией и Сакаджаром. Если им не понравится мой набег на Ухреллу, что ж… мой поход против нее — а понадобится, так и против всей Селлы — понравится им еще меньше. Ничего, стерпят, им не привыкать.

Никогда еще вратников не преследовали за границей Антии. Поэтому они спокойно отдыхали после многодневного бегства на лесном хуторе и не ожидали неприятностей. И потому, когда мы обрушились на хутор, никто из бандитов даже не успел добежать до коновязи. Догнав наконец ненавистного врага, акриты забыли про усталость и дрались с неистовством северных берсерков. Они так рассвирепели, что мне еле-еле удалось отбить у них одного полуживого вратника и увезти его, связанного и перевязанного, в Элритуну. Там я допросил его, но получил ответы далеко не на все свои вопросы.

Например, я осведомился, как зовут их вождя, а он в ответ: «Великое Безымянное».

«Понятно, — говорю я, — но кто сообщает вам его волю, кто руководит вами?» «Тот, кто знает», — произносит этот молодой зелот, глядя перед собой остекленевшими глазами. «Ну а где находится Тот, Кто Знает?» — спрашиваю, начиная злиться. «Он всегда Там, Где Надо», — знай долдонит вратник.

Я не решался прибегнуть к пыткам — чего доброго, раненый пленник умрет, так и не успев ничего сказать. Вместо этого я послал гонца в Эстимюр с просьбой к придворному магу Диону приехать в Элритуну и посмотреть, нельзя ли чем-нибудь помочь. Через пару недель пришло наконец письмо от Диона, в котором тот выражал глубокое сожаление — из-за большой загруженности делами он не может выполнить мою просьбу.

Я страшно разозлился, так как прекрасно понял скрытый смысл Дионова послания: чтобы я, такая важная персона, да ехал на окраину королевства по капризу какого-то мальчишки? Если я тебе нужен, приезжай сам в Эстимюр.

Вскочив на коня, я за три дня добрался до Эстимюра и, не переодевшись с дороги, направился прямиком в покои Диона.

Пинком распахнув дверь, я вошел и вежливо обратился к Диону, хлопая себя плетью по голенищу сапога:

— Как следует из вашего письма, многоуважаемый маг, вы заняты срочным и важным делом, но здесь явно вкралась какая-то ошибка. Ваше дело может и подождать, так как этот барашек никуда не убежит, да и есть он не просит. — Дион изучал янтарный амулет, снятый мной с шеи убитого жунтийского колдуна.

Дион промычал в ответ что-то невнятное.

— А раз так, — продолжал я все тем же мягким, даже вкрадчивым тоном, — то ничто не мешает многоуважаемому магу откликнуться на мою просьбу извлечь нужные сведения из одного глупого пленника, не так ли?

Дион запоздало сообразил, что просьба наследного принца и первого стратега королевства — это приказ, отданный в вежливой форме, и если кто-то вздумает упрямиться, то приказ будет отдан в форме невежливой, со всеми вытекающими отсюда последствиями.

Видимо, он решил, что без поддержки матери я бы не осмелился на такой демарш.

— Да-да, конечно, мой принц, — поспешил притвориться он, будто соглашается по доброй воле. — Я тотчас же отправлюсь, только соберу нужные магические принадлежности: тарзанов корень, клык ордзука и…

— Берите все, что требуется, и поезжайте, — перебил я, — а я догоню.

— Разумеется, мой принц, — поклонился Дион, несомненно предположив, что я хочу навестить Альдону. Тут он ошибался, равно как и в том, что я заручился поддержкой матери. Это я собирался сделать только сейчас, для чего и направился в ее покои.

Беседа с матерью прошла легче, чем я ожидал, поскольку я застал ее при обсуждении каких-то дел с герцогом Харольдом. Тот о нападениях вратников на его герцогство знал не понаслышке и подтвердил ей все, что я рассказал о зверствах зелотов, да еще он присовокупил кое-что из своего личного опыта. Харольд горячо поддержал мой план уничтожения вратников в их логове, но указал, что само предприятие следует хорошенько обдумать. В общем, выехал я из Эстимюра, заручившись обещанием матери помогать мне и людьми, и оружием, и деньгами. И замять любой дипломатический скандал, который могут вызвать мои действия.

Глава 11

Пустив коня вскачь, я уже через час догнал неспешно трусившего в сторону Элритуны Диона, издали заметив его тощую фигуру в голубом балахоне. Ох и огорчил же я его, когда догнал и заставил прибавить ходу! К концу дня непривычный к верховой езде маг сделался изжелта-зеленым, и я, сжалившись, объявил привал. Потом я так не гнал, но тем не менее до Элритуны мы доскакали за пять дней. Едва спешившись во дворе замка и бросив поводья конюху, я побежал к пленнику и с облегчением узнал, что его состояние не изменилось ни к лучшему, ни к худшему. И на том спасибо. Дав Диону всего час отдохнуть с дороги, я безжалостно потащил его в камеру к пленнику. А сам, пока маг доводил вратника до соответственного, или, правильнее сказать, до ответственного состояния, отправился в библиотеку замка, где, как заверял меня герцог Харольд, непременно должны найтись самые подробные карты Ухреллы, составленные, говорят, еще в период не то левкийской, не то ромейской гегемонии. Карты действительно нашлись, и неплохие, хотя сработал их, судя по надписям, вовсе не левкиец и даже не ромей, а скорее всего алалец. Впрочем, возможно, он лишь перерисовал более древние карты, поскольку границы на его изделиях соответствовали эпохе распада вендийской гегемонии.

Изучив эти карты, я присвистнул, радуясь, что преследовал банду с небольшим отрядом акритов, а не с конной алой, пусть даже и стрелковой. На расстоянии сорока миль вдоль всей границы тянулась широкая полоса лесов без каких-либо указаний на дороги или поселения. Да и вся Ухрелла состояла из почти сплошного леса с небольшими вкраплениями озер, рек и жмущихся к ним полей. А дорог и вовсе никаких через нее не проходило, даже из Ромы. Видимо, этот край всегда считался нищим захолустьем, раз ромеи не позарились на него даже во времена своей гегемонии. Забираться в такие дебри с любой армией, кроме привычных к лесной войне акритов, — верный способ потерять ее до последнего бойца.

Уже почти ни на что не надеясь, я распорядился вызвать ко мне тех акритов, кто бывал в Ухрелле, а сам отправился в темницу.

Когда я вошел в камеру, Дион производил над пленником какие-то непонятные манипуляции с участием смарагда. Увидев меня, Дион приложил палец к губам и показал на дверь. Я вышел в коридор, а он на цыпочках последовал за мной.

— Все готово, — прошептал он. — Теперь этот вратник думает, что находится у своих. Говорите с ним как его начальник, и он ответит на все вопросы, только умоляю, не спрашивайте ни о чем таком, что его начальник и сам должен знать.

М-да, положение. Теперь, пожалуй, вратника не спросишь, как зовут его вождя… Впрочем, посмотрим.

Мы вернулись в камеру, и я сразу обратился к пленнику самым властным начальственным голосом (что-что, а это я умею):

— Итак, ты наконец очнулся. Имя?

— Дундур, о озаренный. Воин из отряда Зурчуна.

Гм, значит, начальники у них «озаренные», если я правильно понял его собачий ромейский.

— Доложи, что случилось с вашим отрядом.

И он принялся докладывать, причем делал это весьма обстоятельно, описывая всю деятельность банды и свою лично. К концу отчета меня раздирали два противоречивых чувства — желание как следует проблеваться и стремление задушить на месте этого гаденыша. Но я сделал героическое усилие над собой и продолжил допрос:

— Куда должен был отправиться ваш отряд по завершении отлова? — Ибо вратники называли свои разбои именно так.

— В свой лагерь, он находится в селении Смартиган, о озаренный. Там мы всегда сдаем пленников глерам и отдыхаем, готовясь к новым походам во имя Великого Безымянного.

Я не знал, кто такие глеры, но расспрашивать по вполне понятным причинам не решился.

— Кому ваш командир должен был доложить о действиях отряда?

Вратник нахмурился, не открывая глаз (видимо, этот вопрос показался ему странным), но тем не менее ответил:

— Сведущему Кирхуну в Умельчиоре. Но я не понимаю…

— Спокойно, милит[10]. Дело в том, что из всего вашего отряда не осталось в живых никого, кроме тебя, и есть опасения, что ты — шпион антов. Поэтому пусть тебя не удивляют мои вопросы, мы всего лишь проверяем, не изменник ли ты. Тебе доводилось бывать в главном лагере? — Я выстрелил наугад, но попал в точку.

— Да. Я трижды сопровождал озаренного Зурчуна в Мулетан на Шарвар.

— Сколько до него от Смартигана? — В отличие от этого селения, никакого Мулетана я на карте не видел. А это название меня очень заинтриговало. Не мешало бы также узнать, когда там устраивают загадочный Шарвар.

— Восемьдесят пять миль. — Вратник даже улыбнулся простоте ловушки.

— На восток? — уточнил я.

— На северо-восток, — поправил меня вратник и снова улыбнулся.

Я допрашивал его чуть ли не весь день, выуживая под видом «проверки» то, что интересовало не мифического «озаренного», а меня — первого стратега Антии, принца Главка. И под конец сам утомился не меньше вратника, хоть и не был ранен. Но требуемые сведения я получил, и они меня не слишком обрадовали.

Дундур подтвердил, что никаких дорог, кроме проселочных, в Ухрелле нет. Лагеря вратников располагаются близ селений, но всегда на лесной опушке, а леса Ухреллы вратники знают как свои пять пальцев. Дважды в году, на Среднелетье и Среднезимье, командиры отрядов и избранные рядовые съезжаются в Мулетан на свои радения (шарвары). К сожалению, Дундур не принадлежит к числу избранных и на сами радения его не допускают (к его безмерному огорчению), так что чем занимаются там его товарищи, он не может сказать, но полагает, что им выпадает счастье лицезреть Великое Безымянное.

Под конец я задал ему вопрос, не особенно важный с военной точки зрения, но неизбежный с точки зрения личной. Потому что я хотел знать своего врага.

— А ну-ка, ответь в последний раз, и на этом будем считать проверку законченной. Как зовут вождя вратников, Того, Кому Все Ведомо?

Видимо, я сказал что-то не то, поскольку глаза вратника вдруг распахнулись и даже потеряли стеклянный блеск, он увидел меня и узнал. Но заклинания Диона все еще действовали, и он, хоть и сквозь зубы, вынужден был отвечать. Однако его голос звучал не так, как до встречи с Дионом. Не был он и монотонным и низким, каким зелот только что отвечал на мои вопросы.

— Великое Безымянное, а тебя — Сын Погибели, Рожденный На Погибель. Но погибели не миновать и тебе.

И с удивительными для тяжелораненого силой и проворством он схватил меня обеими руками за горло. Я пытался оторвать их от себя, но они походили крепостью на железные тиски. В глазах у меня потемнело, а в ушах появился звон, заглушавший бесполезные крики Диона. Вратником овладела какая-то сила, сделавшая его невосприимчивым для любых заклинаний. В последней попытке спастись я лихорадочно зашарил у себя на поясе. Меч бесполезен, не выхватить. Кинжал Альдоны — вот то, что нужно. Выдернув кинжал из ножен, я из последней силы всадил трехгранный клинок в левый бок вратника, под пятое ребро.

Это подействовало. Железные тиски разжались, и пленник рухнул на каменный пол. Но прежде чем умереть, он прошептал:

— Тебе все равно не уйти от погибели. Великое Безымянное знает о тебе и нашлет напасть, с которой ты не справишься.

Я втянул воздух в измученные легкие и осторожно повел головой из стороны в сторону, застонав при этом от боли.

— С вами все в порядке, принц? Он ничего вам не повредил? — встревоженно спросил меня Дион, наверно уже не в первый раз.

— Кажется, да, — прохрипел я в ответ.

— Слава богам! Я бы ни за что не простил себе, если б он покалечил вас. Это я виноват, надо было его связать, а еще лучше — заковать в кандалы, но я понадеялся на его слабость и на свое искусство.

Это мне показалось забавным.

— Видно, тебе надо осваивать, кроме магии, и воинскую науку, а, Дион? — усмехнулся я. — Заклинания-то могут и подвести, а вот стальной клинок — никогда. Против него бессильна даже сила, которая овладела этим малым.

— Какая сила? О чем вы говорите, мой принц?

— Как? — удивился я. — Неужели ты ничего не почувствовал в тот миг, когда вратник вырвался из твоих чар и заговорил не своим голосом? Кстати, почему он вырвался? Что я сделал не так?

— Вы спросили его, как зовут вождя вратников, — ответил на последний вопрос Дион, явно предпочтя пропустить мимо ушей все остальное. — Помните? — И процитировал: — «… А они сами называют себя шемивонами — отказниками, так как отказываются идти путем богов и героев, а желают остаться после смерти на Теохироме и слиться в Великом Безымянном».

Я с досадой стукнул себя кулаком по лбу:

— Какой же я дурак! Ведь читал же в «Истории Исси» как они себя называли, а тут на тебе — ляпнул. Привык слышать со всех сторон: «вратники» да «вратники», вот и… Но разве ты не почувствовал, — вернулся я к прежнему своему вопросу, — как в тот миг, когда он вырвался из-под власти твоих чар, им овладела какая-то Сила, исчезнувшая только после того, как он испустил дух? Я думал, маг должен замечать подобные явления.

— Вообще-то да, — смиренно подтвердил Дион, — но я ничего подобного не заметил. Вам, наверно, показалось, мой принц. — На меня он при этом не смотрел, и я понял: он тоже ощутил присутствие неведомой Силы и просто боится говорить о ней. Я решил пока не давить на него и заговорил о другом:

— Ладно, не вышло с этим пленным — добудем других, в следующий раз буду умнее и узнаю все, что надо.

— К-какой с-следующий раз? — даже заикаться стал Дион. — Неужели вы хотите снова лезть в Ухреллу, прямо в лапы к вратникам? Вас же убьют!

Последнее прозвучало с неподдельной тревогой, ведь он действительно боялся за меня, добрый старина Дион. Пусть наши отношения складывались не всегда удачно, но в глубине души я всегда считал Диона хорошим человеком и раздражался, когда заносчивые левкийцы называли его при мне полуварваром. Да, мать его была таокларка, но если кто из левкийцев и сохранил в себе дух былого величия, так это Дион. Ну и, конечно, Архелай. Недаром они так дружили…

— Ничего не поделаешь, — пожал плечами я. — Надо если не истребить вратников, то хотя бы отбить у них охоту соваться к нам. А поскольку идти через ухрельские чащобы к Мулетану — верное самоубийство, то, значит, надо выяснить, где расположены другие лагеря, кроме Смартиганского. Будем надеяться, что они окажутся поближе…

— Я остаюсь с вами, — решительно заявил Дион. — Раз вы намерены снова допрашивать пленных, то без моей помощи не обойдетесь.

— Спасибо, Дион, — от души поблагодарил я.

Глава 12

Помощь Диона и впрямь не раз оказывалась бесценной, хотя и не обязательно при допросе пленных. Я неоднократно переходил в границу Ухреллы, гоняясь за вратникам и, прощупывая их оборону и выясняя, нельзя ли разделаться с ними силами одних лишь акритов. К сожалению, потеряв вторую банду, вратники взялись за ум и теперь, уйдя к себе, сразу прятались в лесах. Если мы не отказывались от преследования, то попадали в засады и несли большие потери, чем враг, сражавшийся на знакомой ему местности. И если в таких стычках удавалось взять кого-то в плен, то я устраивал допрос прямо иа месте, а поскольку Дион не мог сопровождать нас в этих трудных и опасных походах, то я был вынужден обходиться без помощи чар, кроме магии каленого железа… И полученные сведения меня не радовали, ведь они подтверждали, что все лагеря вратников располагались по меньшей мере в двух конных переходах от границы.

Незаметно приблизилось Среднелетье, а я все никак не мог найти спасительное решение. Возникла идея посадить войска на небольшие струги и проникнуть в сердце Ухреллы по рекам, но из разговоров с поседевшими на войне акритами я понял, что этот способ уже пробовали, и не раз. Беда в том, что Хвита — приток Далэльва и единственная река, ведущая из Антии в Ухреллу, вернее, наоборот — из Ухреллы в Антию, — недостаточно широка (всего-то чуть больше стадия, как я сам легко убедился) и простреливается с обоих берегов. А если еще метать зажигательные стрелы или огромные, из баллист, которые у вратников тоже имелись… В общем, безнадежно. И в довершение всех прочих неприятностей я получил письмо от матери, узнав, что дипломатические осложнения уже начались: прибывший в Эстимюр посол из Романии, претендующей на гегемонию в Селле, заявил от имени своего императора протест по поводу моих вторжений в Ухреллу, назвав их «ничем не спровоцированной агрессией». Мать сдержала данное мне обещание и отклонила протест, напомнив о так называемом «праве преследования», согласно которому в погоне за шайкой разбойников можно не считаться с неприкосновенностью границ чужого государства. Но в конце письма она посоветовала мне решить проблему вратников поскорее, пока в свару не вмешались другие соседи.

В поисках этого решения я все лето провел в Арантконе и даже вызвал в Элритуну Альдону, чтобы не ездить лишний раз в Эстимюр. В конце концов зарядили осенние дожди, они превратили проселочные дороги в непроходимые болота, и нападения вратников постепенно прекратились. Я вернулся в Эстимюр, но так и не снятая проблема по-прежнему мешала мне жить, словно неизвлеченная заноза сами знаете где. Ведь я отлично понимал, что будущей весной, едва просохнут дороги, вратники возобновят свои набеги, а значит, эта бессмысленная и безнадежная война будет тянуться бесконечно, если только не вмешается какое-либо божество и не нашлет на вратников мор. Я не очень-то верил в подобную милость небес, а потому непрерывно ломал голову в поисках ответа.

Дни между тем сливались в недели, недели — в месяцы, и как-то внезапно в Эстимюр нагрянула зима. Казалось, еще вчера шли дожди, а теперь вдруг повалил густой снег, а потом еще ударил, как всегда, лютый мороз — и на тебе, изволь пересаживаться с колесницы на сани. Я, впрочем, на санях почти не ездил, предпочитая вместе с бароном Одо охотиться на зайцев в его имениях под Эстимюром. При пороше, да верхом, это самое подходящее занятие в зимнюю стужу и зимнюю же скуку.

На одной из таких охот Светозар вдруг вынес меня прямо на крутой берег Далэльва, и я невольно натянул поводья, завороженный ослепительной красотой: кругом заснеженные поля и леса, и меж темных ельников белая змея реки. И прозрачная синева небес с редкими белыми облачками. Казалось, что мы со Светозаром единственные живые существа на всем белом свете, настолько пустынным и неподвижным выглядел этот пейзаж.

Тут мирную тишину нарушил отчетливый конский храп со стороны реки. Я сперва подумал, что подоспел наконец Одо, и слегка удивился: зачем он поскакал к реке? Но, присмотревшись, я различил тянущийся по льду реки купеческий санный обоз. В Руантию, догадался я. А оттуда во все стороны света. В отличие от войн, торговля с наступлением зимы отнюдь не замирала, а, наоборот, заметно оживлялась. А почему бы и нет? Разбойники зимой предпочитают отсиживаться у теплых печек, а не мерзнуть в лесах, где их ничего не стоит выследить в любой ясный день вроде сегодняшнего. А что до дорог, так зимой любые реки превращаются в такие ровные проезжие пути, каких не построить даже ромеям.

Я застыл как вкопанный. Неужели это оно и есть — вожделенное решение? Такое простое? И если да, то почему раньше никто не додумался? Видимо, все дело в присущей военным ограниченности мышления. Привыкли считать, что кампании ведутся с поздней весны до ранней осени, и точка. Им и в голову не приходит повоевать зимой, разве что далеко на юге, где-нибудь в Кортоне или Финбане. Да я и сам хорош, если быть до конца честным…

Позади застучали копыта. Я обернулся и увидел серое на сером, барона Одо в волчьем полушубке, верхом на сером в яблоках жеребце. По обеим сторонам передней луки седла свисали привязанные за ноги зайцы.

— Извини, отвлекся, поднял в кустарнике этих прыгунов и решил не упускать случая. Тропим дальше?

— Нет, — отказался я, — возвращаемся в Эстимюр. Кажется, теперь я знаю, как разделаться с вратниками!

* * *

Разумеется, от идеи до похода — путь не близкий и усеянный многими препятствиями, одно из которых я увидел еще по дороге к Эстимюру, когда первый мой энтусиасм поостыл. Оно состояло в том, что до Среднезимья оставались считанные дни, и даже мне, опьяненному удачной идеей, было ясно, что за такой срок мне, хоть тресни, не удастся ни собрать нужного числа бойцов, ни подготовить сам поход.

Когда же я приехал в Эстимюр и поделился своей идеей с Гудбрандом, тот не замедлил указать и на ряд других трудностей, причем косность военных, которой я опасался, стояла тут на последнем месте, — полемарх мою идею принял и одобрил практически сразу, да и остальные полководцы загорелись, стоило мне только изложить преимущество зимней компании. Но и трудности такой войны они тоже хорошо видели, хотя первым на них указал полемарх. Их было в основном две: как одеть такую уйму народу (по нашим прикидкам выходило, что понадобится никак не меньше четырех тысяч воинов), а во-вторых, как эту ораву прокормить, учитывая к тому же, что мы возьмем только конных. Если забрать продовольствие с собой, то за нами потянется совершенно немыслимый обоз, а если рассчитывать лишь па добытое в пути, то можно и обжечься. Особенно если вратпики сумеют поджечь занятые нами ухрельские деревни.

Но, помимо этих двух основных забот, меня мучила еще и третья, никем не высказанная: как на целый год сохранить в секрете мой замысел? Я отлично знал, что тайна, известная трем, известна всем, а о моей идее знали по меньшей мере пятнадцать человек, и это не считая матери, которой тоже вскоре придется сказать. Конечно, люди эти проверенные и надежные, на измену не пойдут… но ведь это и не обязательно. Просто отдадут, не задумываясь, какой-нибудь приказ, из которого, и из других в том же духе, всякому станет ясно — готовится зимний поход в Ухреллу. Люди ведь не дураки, во всяком случае не все. Надо как-то обмануть всех таких умников, привести их, а значит, и вражеских лазутчиков, к ложным выводам. Но как?

Выход нашелся случайно. Я зашел на кухню прихватить себе еды на дорогу в Элритуну (Альдона тогда еще не взяла подобные заботы на себя) и невольно услышал конец рассказа Дривы, горничной матери, которая горячо повествовала остальным слугам на кухне об одном кошмарном событии.

— … Представляете, — с жаром рассказывала Дрива остальным слугам, — выскакивает такой здоровенный волчище, хватает трехлетнего сына жестянщика и уволакивает его, перебросив через плечо, словно овцу! И к тому же средь бела дня! Совсем эти волки обнаглели, не понимаю….

Тут она заметила меня и оборвала фрасу на полуслове, но я уловил общий смысл и закончил за нее:

— В самом деле, безобразие, куда только смотрит правительство. Ничего, к счастью, у нас есть принц Главк, уж он-то примет меры и покажет этим волкам, где раки зимуют. Так и передайте всем.

Последние слова я адресовал уже прочим, молча взиравшим на меня, слугам и вышел, весьма довольный собой. Теперь у народа будет нужная мне тема для пересудов, а у меня — возможность обеспечить моих стрелков теплой одеждой для похода. Поглядев, как они упражняются во дворе замка, я лишний раз убедился, что их облачение — фуфайки, рейтузы, сапоги да вязаные шапочки — только для этого и годится. В смысле, только для упражнений во дворе замка, когда ты постоянно согреваешься движением и к тому же в любой момент можешь погреться у очага в замке. А вот ехать в такой одежде по морозу, да не день-два, а целую неделю… Нет, всем моим людям нужны полушубки, для которых отлично подойдут шкуры волков.