Помоги проекту - поделись книгой:
Ефрейтор кивнул головой и собрался уходить, но, видимо, что-то удерживало его. Ионенко понял.
— Виделись? — спросил он.
Щеки Яблочкина зарделись.
— Поговорил только немножко. Торопилась на работу. Засолка там у рыбаков.
— Засолка? Ну, ничего, это дело временное…
Два месяца назад пограничники стали свидетелями весьма необычного на границе события. Саша Яблочкин — их комсомольский вожак — влюбился. Правда, он никому об этом не говорил, но все догадывались, что сердце секретаря больше не принадлежит им целиком.
Началось это в середине января, при драматических обстоятельствах. Вечером Саша вместе с Прилепко был в наряде. Разыгрался сильный буран. Море, беснуясь, билось о берег. За десять шагов ничего нельзя было разглядеть. Время подошло к смене, пограничники направились на заставу. В шуме волн и ветра Яблочкину почудился гул мотора. Приказав товарищу двигаться дальше, он свернул к берегу.
Прошло четверть часа, а Яблочкин не показывался. Прилепко забеспокоился и вернулся. Нашел лыжню Яблочкина: несколько десятков метров она шла вдоль берега, потом затерялась совсем. Прилепко стал громко кричать, но никто не откликался. «Может, разминулись?» — подумал он и что было сил помчался на заставу. Яблочкин не приходил.
В ту ночь на заставе никто не спал. Пограничники разбили береговую линию на участки и колесили по ним вдоль и поперек в поисках солдата. Но Саша пропал бесследно. Наутро Ионенко сообщил о случившемся колхозникам рыболовецкой артели. Те бросили на помощь всех, кто ходил на лыжах.
Ефрейтора нашли только на второй день, в глубокой, заметенной снегом расселине. Из тяжелого оцепенения Яблочкина вывел женский голос:
— Милый, хороший, очнись!
Чья-то рука нежно погладила его по щеке.
Словно просыпаясь, он поднял веки. Перед ним на коленях стояла запорошенная снегом девушка в пуховом платке. Серые большие глаза ее смотрели ласково и испуганно.
— Кто вы? — спросил ефрейтор.
— Наташа. Из Рыбачьего…
Вскоре Яблочкина доставили на заставу. У него, оказалось, вывихнута нога. Кроме того, парень крепко простудился.
Как выяснилось, Саша, не заметив у моря ничего подозрительного, решил сократить путь, чтобы нагнать Прилепко, и в темноте свалился в расселину. Выбраться по скалистой стенке не смог. Наташа Коробкова набрела на него случайно, увидев торчащий из снега обломок лыжи.
Месяц Яблочкин пролежал в госпитале. А потом снова ходил в наряды, горячо занимался комсомольской работой, но товарищи заметили: лицо его часто становилось задумчивым, мечтательным. Не мог забыть пограничник девушку из Рыбачьего.
…Стемнело. На границу вышла новая смена. Ионенко отправился домой. Тихо вошел в комнату. Зажег лампу и сразу же погасил ее. На кровати, обнявшись, крепко спали жена и сын. Валерка чему-то улыбался. Может быть, он видел себя героем какой-нибудь веселой сказки балагура Хлыстенкова? Может быть.
Капитан постелил себе на диване и быстро уснул. Среди ночи его разбудил дежурный по заставе. В море бухали пушки.
Что выяснил капитан Михайлов?
Команда задержанной шхуны «Сакал мару», как выяснилось, состояла из пяти человек. Трое вышли навстречу пограничникам, одного лейтенант Варваркин отыскал в кормовом отсеке, пятый был в машинном отделении. При обыске в трюме судна пограничники обнаружили две рации американского образца с запасными аккумуляторами, три пистолета, несколько мешочков, набитых консервированными продуктами.
В тот же день офицер отряда капитан Михайлов допросил задержанных. Стало ясным, что интерес представляют двое: видимо, особые пассажиры судна. Однако они очень старались выдать себя за бедных рыбаков. Трое других вели себя иначе: сразу рассказали, как и почему попали к берегам острова. Они сообщили, что их хозяин, владелец судна Абэ Хадзимэ, приказал доставить двух незнакомых людей на Сахалин, пообещав хорошо вознаградить за это. Вещи, обнаруженные в трюме, незнакомцы принесли с собой.
Нисидо Харукичи и Харада Иосио — так звали «рыбаков» — на третий день признались, что посланы на советскую землю со специальным заданием. Им приказали, высадившись на Сахалине, произвести разведку берегов, определить наиболее удобные, «тихие» места для последующей заброски агентов и передать результаты по радио. После этого Нисидо и Харада должны были ждать сигнала: когда и где их подберет судно. Задержанные сообщили, что незадолго до отъезда их инструктировал высокий сухопарый человек, видимо, американец, хорошо говоривший по-японски.
Обо всем этом Михайлов и доложил начальнику отряда.
— Видимо, готовятся забросить матерого волка, — задумчиво сказал полковник, — а может быть, и целую стаю. Японцы — это проба пера. Видимо, те, кто должен за ними последовать, особенно дороги старику Филлу.
— Так или иначе, кого-то нужно ждать, — заметил капитан. — Может быть, это произойдет не так скоро, может быть, даже не на нашем участке… Захват «Сакал мару» насторожит и лишь оттянет срок выброски.
В Иокогаме
Низкий, словно приплюснутый сверху лимузин бесшумно свернул в ворота, проскользнул по аллее невысоких, лишенных зелени деревьев.
И остановился у белого дома с мансардой. Ив автомобиля вылез высокий сухопарый человек в сером плаще и направился к дому.
В большом полутемном зале, с окнами, прикрытыми шторами из плотного желтого шелка, он громко крикнул:
— Майкл!
— Я здесь, — донеслось из соседней комнаты. — Что нового, капитан?
Тот, кого назвали капитаном, сбросив плату на низкую полосатую тахту, ответил:
— Полковник недоволен провалом японцев. Полтора часа назад он звонил мне из Токио. Злится, что не подходили к телефону.
Воцарилась долгая пауза. Из приемника слышался гортанный женский голос. Певица исполняла какое-то грустное японское танго.
— Выключи это мяуканье! Рассказывай, что еще тебе сказал Филл?
— Говорит, на днях встретишься со своим подопечным. Съездишь с ним на морские купания, а затем вернешься сюда.
Майкл поморщился. Ему вовсе не хотелось уезжать отсюда. «Морские купания» — довольно хлопотливое дело. Нужно лететь в Штаты, принимать «мальчиков» и, как добрая мамаша, заботиться об их питании, здоровье, ученье и развлечениях.
Обычно «морские купания» устраивались южнее Бостона, на полуострове у мыса Код. Вместе с подопечными майор Майкл Огден выходил на катере в море и там выбрасывал их: пусть сами добираются до берега — это хорошая закалка. «Мальчики» приплывали в весьма плачевном виде, усталые, бледные, с выпученными глазами. Затем их учили плавать в особых резиновых костюмах. Это было полегче: костюм слегка наполнялся воздухом и хорошо держал на воде. Раз в неделю «мальчики» развлекались в ночном кабаре.
Теперь все свое внимание Майкл должен посвятить не группе, а одному человеку. Видно, тот русский парень здорово пришелся по вкусу полковнику Филлу, который возлагал на него большие надежды. Этого «мальчика» нашел в Мюнхене он, Майкл Огден.
— Да, ты знаешь, Рад рассказывал мне, что у этого русского блестящие способности, — закурив, сказал капитан. — Он стреляет, как Вильгельм Телль.
— Я знал, что из него будет толк, — высокопарно заявил Огден. — Посмотришь, я доведу его до высшего класса и сам проведу операцию. Здесь, в Японии, он будет называться Жаном Звориком.
Раздался приглушенный телефонный звонок. Огден подошел к аппарату:
— Хелло!..
Некоторое время в трубке что-то однообразно булькало. Затем Майкл коротко ответил:
— Слушаюсь!
— Ну что? — спросил Алл.
— Приказал вылететь домой, в Штаты. Сегодня туда из Иокогамы пойдет военный самолет…
Сигнальные ракеты
Май пришел на Сахалин с дождями и туманами. Он был здесь совсем не похож на тот чудесный месяц весны, о котором поэты сложили столько стихов. Ни листочка на деревьях, ни цветка в поле, только торопливая травка едва пробивалась светло-зелеными стрелками сквози рыжий свалявшийся ковер прошлогоднего лета. Низкие серые облака окутывали вершины сопок. Время от времени тучи темнели, и тогда из них вместе с дождем валил мокрый снег.
Но весна чувствовалась в душах солдат. Все почему-то немножко затосковали по дому, стали чаще писать письма по заветным адресам. А иногда, собравшись группкой, вели тихий разговор, между прочим на сердечные темы. Что ж, служба — службой, а весна — весной.
Более мечтательным стал и Саша Яблочкин. Ионенко знал причину и поэтому не спрашивал. Все было ясно без слов.
Однако то, что дружба комсомольцев заставы и рыболовецкой артели росла с каждым днем, было видно по всему. Совсем недавно молодежь заставы и артели провела интересный вечер, посвященный бдительности. Председатель колхоза Иван Никитович Чепурной при встрече сказал капитану:
— Могу вас заверить, что теперь на вашем участке не одна застава, а две. Наши ребята я девушки такие бдительные стали, что появись незнакомый человек — не проглядят.
В начале июня солнце взяло свое. Тепло его быстро согрело землю и как-то удивительно быстро пришла пора сенокоса. В свободные от службы часы пограничники ходили навестить друзей прямо в луга, что были неподалеку от их маленького гарнизона.
Яблочкин задумчиво жевал травинку и, не спуская глаз с девушки, слушал.
— А мама так и не поправилась, — продолжала Наташа. — Она умерла перед самым концом войны. Мне тогда восьмой год шел. Скоро вернулся из-под Берлина отец, бравый такой, с орденами. Узнал про маму — никак успокоиться не мог. Гладит меня по голове, а сам где-то далеко-далеко. А потом мы уехали с Ладоги сюда, на Сахалин. Папа ведь рыбак… Пойдемте, Саша, косить. Глядите, все уже вышли.
Став среди косарей, девушка пошла размашисто, по-мужски, траву ложила чисто. Нет-нет, она оборачивалась, посылала Саше улыбку. А он любовался ею всей: и ловкими сильными движениями, и выбившимся из-под косынки каштановым локоном, и стройными ногами.
— Обед гото-о-ов! — зазвенел над полем высокий женский голос. — Как бы не просты-ы-ыл! — звала повариха, по-нижегородски налегая на «о».
Вытерев косы травой, все кинулись к костру. Теплая рука Наташи вдруг очутилась в ладони пограничника. Выпускать ее не хотелось. Девушка притихла и опустила глаза.
— Какой замечательный день, — думал Яблочкин. — Хорошо, что именно сегодня взял выходной. И хорошо, что старший лейтенант Фрусловский затеял этот поход к колхозникам на покос.
После обеда молодежь окружила офицера. Фрусловский знал много интересных историй из пограничной жизни, и сегодня все надеялись услышать что-нибудь новенькое.
Старший лейтенант неторопливо скрутил козью ножку, закурил и начал:
— Сегодня в перерыве Ваня Демченко сел со мной рядом и говорит: «Вот вы все, Николай Петрович, о бдительности говорите. Дескать, если живешь рядом с границей, смотри в оба». И рассказал мне Ваня, как задержал он недавно одного. А тот в амбицию — чего, мол, малец, пристал. Но Демченко — парень, мы знаем, настойчивый. Повел незнакомца в правление колхоза, а там опознали в нем заготовителя из рыбтреста. «Стыжусь, — говорит мне Ваня, — девушки на смех подняли».
— Был такой разговор? — спросил Фрусловский.
— Ну, был, — буркнул парень.
— Так вот, — г продолжал офицер, — какой же сделал рыбак вывод? «Не буду, — говорит, — больше позориться, людей смешить. Какой дурак сюда полезет?».
— Ну и верно, — задиристо отозвался Демченко.
— А теперь вот послушайте. Прошлым летом появился неподалеку от границы мужичок. Одежонка так себе, на плечах мешок. Лазит Возле сопок, никому вроде не мешает. Увидели его две девушки из ближнего села. Подошли, спрашивают: «Вы чего здесь, мил человек, делаете?» А он им: «Черемшу собираю» — показывает сколько набрал. — Не знаем что-то мы вас, дядя. Есть ли у вас разрешение здесь ходить?» Он им справку достает.
— Да это ведь вы про Наташу с Лидой рассказываете, — не выдержала повариха. — У них так было!
— Угадали, Юлия Никитична. Про них речь. Не поверили тогда девушки справке, потребовали от незнакомца, чтоб с ними пошел. Отказался. Они на заставу сообщили и правильно сделали.
— А кем же он оказался? — спросил Демченко.
— Очень темной личностью, Ваня. Много плохих дел числилось за ним. Собирался за границу махнуть.
— Да ну?
— Вот те и ну!
Все рассмеялись. Ваня сконфуженно опустил голову.
— А знаете, Николай Петрович, почему Демченко с вами такой разговор завел? — сказал моторист сейнера Костя Раскатов. — Он спать очень любит. А мы его сегодня в наряд назначили.
— В какой такой наряд?
— В ночной. Мы промеж себя решили, пока тут сено косим, по ночам дежурных выставлять, патрулей. Берег-то недалеко, вот и будет помощь пограничникам.
— Молодцы! — похвалил комсомольцев Фрусловский. — Спасибо!
Когда стало смеркаться, пограничники отправились на заставу. Наташа и Ваня Демченко — ночные патрули первой смены — пошли проводить бойцов.
…Часа в три ночи, когда дежурство Наташи уже близилось к концу, небо прочертили две ракеты. Они поднялись вверх со стороны берега, описали дугу и рассыпались мелкими желтыми искорками.
— Ваня, видел? — прошептала она.
— Видел… Бежим, разбудим наших!
Парень и девушка тормошили товарищей.
— Что случилось? — спрашивали сонные голоса.
— Ракеты, тревога!
Хватая грабли, косы, люди бросились к берегу. В руках Наташи оказались вилы. Она бежала в темноте, не обращая внимания на больно стегающие по лицу ветки кустов, спотыкаясь о камни, бежала и почему-то думала о Саше: «Вдруг с ним что-нибудь случилось?»
Один в море
Подводная лодка застопорила ход. В носовом отсеке стояли двое.
— Пора! — сказал офицер.
Он похлопал по плечу человека в странном одеянии, отдаленно похожем на водолазный костюм, сам открыл затвор торпедного аппарата…
Только морские обитатели могли видеть в ту ночь, как от огромной металлической сигары, приплывшей к берегам Сахалина, отделился черный барахтающийся комочек и, словно пробка, пошел вверх. Через несколько секунд он уже качался на волнах под темным небесным куполом. Луны не было, и звезды поэтому казались большими и яркими.
Человек, а это был человек, сорвал с лица резиновую, с большими стеклами маску. Дыхание его было тяжелым. Он жадно глотал воздух, постепенно приходя в себя. Там, на глубине, вода так сдавила его ледяными тисками, что казалось — вот-вот затрещат кости.
Герметизированный костюм, слегка наполненный воздухом, хорошо держал на воде. Отдохнув, человек огляделся по сторонам. Справа, километрах в двух, маячила темная полоса берега. Он отстегнул от пояса свернутый рулоном гофрированный мешочек из тонкой резины, нашел сосок и начал дуть. Скоро рядом с ним качался небольшой легкий плотик. Тогда человек снял со спины вещевой мешок, положил на плотик и, подталкивая его рукой, поплыл к берегу.
Слева, черной стеной, далеко в море уходил узорчатый мыс. Осторожность подсказывала двигаться прямо в залив. Там было темно, и эта темнота успокаивала. Где-то за берегом робко нарождалось утро. Оно давало знать о себе чуть посветлевшим краешком неба.
Поделиться книгой: