Следы на траве (сборник)

Почти беззвучный ответ, почти неощутимое пожатие. Она не удивилась отсутствию стола — нет опыта хождения по кабинетам. Кто для нее хозяин — сухощавый, высокий, благородно седеющий, по общему признанию здорово похожий на актера Грегори Пека? Воплощение солидности и власти? Или у этой щуплой Иры, с ее бледным большеротым личиком, с печальными не по возрасту черными глазами, иная шкала ценностей?..

Вадим Алексеевич с обычной для него ненавязчивой галантностью, точно взрослую, проводил девочку до кресла под бегонией, сам сел напротив. Ира никак не решалась начать разговор — смотрела исподлобья, пальчиками с обкусанными ногтями потирала линялые джинсы на коленке. Заборский попытался помочь:

— Насколько я понимаю, то, что привело вас ко мне, связано с моей работой?

— Да, — выдавила она и заторопилась, словно боясь, что не сумеет заставить себя начать вторично. — Я слушала вас по телевизору, когда вы рассказывали о генеральном плане… и там про Шалашовку, что там построят двадцатиэтажные дома и… и…

Она снова умолкла, насупилась, опустила глаза.

— Вы, наверное, хотите узнать подробнее, что будет на месте вашего дома?

— Да… если можно!

«Проявим чуткость — не станем ей портить мнение о старших — одноклассники вряд ли последуют ее примеру — минут десять уделю».

Заборский коснулся клавишей «Роботрона»:

— Вам как показать, в планиметрии или в стерео… ну, в общем, вид сверху или в объеме?

— Я понимаю, — нервно сглотнув, закивала Ира. — Покажите в планиметрии, пожалуйста.

Повинуясь уверенным движениям архитекторских пальцев, на телеэкране возник нарисованный зелеными светящимися линиями, ювелирно подробный чертеж. Его основу составляли извилистые контуры высот. Словно пень распилили поперек годовых колец и половинки развернули закруглениями друг к другу — два холма сжали в долине бывшее село Шалашовку. Мозаика усадеб раскинулась по склонам. Сверху наискось ее пересекал, не считаясь с рельефом, проспект Дружбы, проложенный по искусственной насыпи.

— Это как сейчас, да?

— Точно. А теперь заглянем в будущее.

На сеть сплошных линий лег пунктирный геометрический рисунок. Вместо уютных изгибов улиц, возникших, может быть, еще на месте древних охотничьих троп, — гигантские трапеции, лучи, многоугольники. Долина будет засыпана сотнями тысяч тонн песка, склоны исчезнут, и там, где нарисовано нечто вроде шестерен, встанут подоблачные башни.

— Вот так… Где ваш дом? О нет, нет, не пальцем! У нас все на мировом уровне. Прошу! — Вадим Алексеевич подал Ире нечто вроде толстой авторучки на проводе. — Это электронный карандаш. Можете пометить крестиком или обвести…

Дрожащей рукой поводив около экрана, девочка неуверенно нарисовала колечко, и оно тут же налилось фосфорической зеленью.

— Ага… Значит, улица Грабовского?

— Да-да… Номер тридцать четыре! — Ира подняла умоляющие глаза. — Так вы его… его…

— Увы, не только его, но и практически всю улицу Грабовского. Как видите, на ее месте будет площадь с бассейном, универсам… — Заборский вызвал на экран бегающую стрелку-указку. — Дальше — летний ресторан, спортплощадки, городок аттракционов. Сейчас там всякие овраги, сорные заросли; мы их тоже уберем, конечно.

— А сносить… дома и все прочее… вы скоро начнете?

— Боитесь, что вас переселят в худшую квартиру? Или куда-нибудь далеко от друзей? Но мы тут, увы, бессильны. Это решает горжилуправление…

— Нет, — твердо проговорила девочка. — Я сказала вам неправду. Мой дом новый, на проспекте Дружбы, его трогать не будут…

— Так в чем же проблема? — суше, чем до сих пор, спросил главный архитектор и красноречиво посмотрел на часы.

— Извините меня, пожалуйста! — сказала Ира, сложив ладони перед грудью. — Мне надо знать только одно: скоро ли… когда…

— Мы возьмемся за Грабовского? («Что за черт — влюблена она, что ли? — и предмет живет именно там — нет, пора гнать — хватит изображать доброго дядю!») Могу сказать… Простите, одну минуту!

Заскакала игривая электронная мелодия, будто щипал паутинные струны оркестр гномов. Так звучал тут звонок телефона. Заборский снял одну из трубок — красную. Звонили из столицы. Его зимняя поездка в Австралию решена. К антиподам, шутит хорошо знакомый ответственный работник. Походим вниз головой, отвечает Вадим Алексеевич. Еще несколько фраз по делу, взаимные вопросы о здоровье, о семье… Гномы дают серебристый отбой.

Вернувшись под бегонию, Вадим Алексеевич не сразу вспомнил — зачем тут эта черноглазая, глядящая на него с жадным ожиданием?.. Ах, да! Был вопрос, и он обещал ответить…

— Нулевой цикл универсама мы закладываем в сентябре. Значит, через месяц начнем валить. У вас все? Ко мне сейчас должны прийти…

— Нельзя, — сказала она, медленно вставая с кресла, со страшно расширенными зрачками. — Нельзя трогать тридцать четвертый номер по улице Грабовского!..

Главному архитектору на миг померещилось, что он и в самом деле совершает какое-то преступление… но Вадим Алексеевич отогнал это странное чувство и тоже встал. Заговорил отрывисто, резко, не скрывая, что беседа тяготит его:

— Почему нельзя? Что это, охраняемый объект? Памятник архитектуры? Если охраняемый, его и так не тронут… Вот — на той же Шалашовке, между прочим! — реставрируем монастырь Козьмы и Дамиана, триста тысяч отпущено… А? В чем дело?

— А вы поверите, — задыхаясь от волнения, почти шепотом спросила Ира, — вы поверите, — если… я скажу, что там… может быть… живут пришельцы с другой планеты?

«Ну все, приехали — начиталась фантастики — раньше в старых домах водились привидения, теперь инопланетяне — к психиатру ее, что ли? — сейчас начнет плакать — надо все спустить на тормозах — и вон ее отсюда, вон сию же минуту!»

— Слушайте, — сказал Заборский, усилием воли придавая тону доброжелательность. — Допустим даже, что я вам поверю. Но… Вы представляете себе, что значит — изменить план застройки, разработанный десятками архитекторов, утвержденный всеми инстанциями?! В конце концов обратитесь в Академию наук. Пусть соберут комиссию, проверят… Будет соответствующий акт комиссии — сами возьмем вашу развалюху под стеклянный колпак… Договорились? Ну, всего хорошего.

Ударили по паутинным струнам, заплясали гномы. Вадим Алексеевич с облегчением шагнул к телефону.

III

— Ой, что это?! — вскинулась Натаха, нетерпеливым жестом велев Олегу замолчать. Отсветы пламени из открытой вьюшки жутковато изменяли ее толстощекое, вполне заурядное лицо.

Снизу, из-под пыльного, заваленного известкой пола, донесся неясный звук. Будто кто-то в недрах дома пробовал хриплую дудку. Не играл, даже не пытался сложить простенькую мелодию — просто дул то сильнее, то слабее, с неравными промежутками.

Ира, как и все, сидевшая с поджатыми ногами на разложенных газетах, торжественно выпрямилась и свысока поглядела на ошарашенного маменькиного сынка Олега.

— Это, наверное, под лестницей, там, где дырки! — нервно икнув, сказал Виталик. — Или нет, под крыльцом!..

— Неважно, где, — назидательно ответила Ира. — Важно, на ч е м они играют!..

— Ой, а на че-ом? — дрожа от возбуждения, заскулила Натаха.

Ира молчала, вслушивалась…

Желтый двухэтажный особняк по улице академика Грабовского, 34, был построен еще до революции, очевидно, каким-нибудь толстосумом, слышавшим, что есть на свете классицизм.[3] Широкие, будто во храм ведущие ступени крыльца; несколько пузатые колонны, точно приплюснутые «греческим» портиком, слишком пышным для небольшого дома… Стоял он во втором ряду зданий; некогда перед фасадом был разбит сквер, потом на его место воткнули неказистое строение, где размещались почта и продмаг. От сквера уцелели два-три старых дерева. Зато неоштукатуренный тыл особняка выходил прямо в лес. То, что Вадим Алексеевич Заборский презрительно называл «сорными зарослями», оплетало голые кирпичные стены диким виноградом, лезло в окна ветвями лип и акаций, осенью подступало к заколоченным дверям прибоем огненных листьев…

До войны жили в особняке какие-то скромные учреждения. Мирное время встретил он ничейным и заброшенным. Городу, крепко пострадавшему во время оккупации, было не до ремонта столетней развалюхи на окраине. Проходили годы; особняк ветшал, однако новые хозяева не находились.

В конце пятидесятых годов пустой дом открыли для себя ребята Шалашовки. При тогдашней скудности развлечений, при полном отсутствии подростковых клубов, игротек, спортзалов — двести квадратных метров под частично провалившейся, но все же крышей были роскошным подарком!

Внутренняя планировка особняка, с виду небольшого, оказалась изрядно сложной. За крыльцом был вестибюль с полом, затейливо выложенным из осколков мрамора. Оттуда вела на второй этаж певучая деревянная лестница, кое-где подгнившая и оттого еще более заманчивая. И внизу, и наверху за пустыми дверными проемами начинались заросшие паутиной лабиринты. Наверное, каждая из контор, живших тут до войны, пыталась перестраивать свои владения. К настоящим стенам были приткнуты дощатые и фанерные перегородки, почти все покоробленные, со щелями и проломами. Путаница чуланов, кладовушек, закутков и коридорчиков обещала великолепные игры. Просторных комнат оказалось немного. Разве что бывший актовый зал на втором этаже с уцелевшей изразцовой печью…

Ребята подрастали в ту нелегкую и своеобразную пору, когда нужда сочеталась с почти безграничной свободой; более того — порождала эту свободу. Нет худа без добра! Шалашовские не могли носить дорогие пальто, импортные сапоги или платья, которыми в наши дни гордятся друг перед другом не столько дети, сколько их не в меру тщеславные родители. Зато — ребят не наказывали за дыру на штанах или рубаху, вымазанную грязью. Можно было сколько угодно лазать по заборам, устраивать плотины на ручьях, воевать с соседними улицами: в худшем случае мать вздыхала, зашивая или отстирывая — «все на тебе горит», чем и подтверждала законные права возраста.

Особняк сделался вотчиной подростков от двенадцати до четырнадцати лет. Младших братишек и сестренок не пускали туда, где они рисковали провалиться сквозь трухлявые доски, порезаться битым стеклом и т. п. Старшие парни и девушки больше интересовались друг другом, чем захламленным домом с его детскими «тайнами». Поэтому здание попало в руких самых неугомонных, предприимчивых, бесшабашных… Здесь играли в прятки; устраивали цирк, причем публики не было вовсе, зато вопил и кувыркался сразу десяток «клоунов»; переворачивали оба этажа и все доступные подвалы, затеяв войну. В ход шли самые разные виды «оружия»; особенно ценились хорошо сделанные арбалеты и катапульты для метания камней… Разлетались последние оконницы, гибли перегородки. Матери не успевали залечивать раны и ссадины. Наиболее строгие отцы воскресили порку. Директор школы шумел в райисполкоме, призывая отремонтировать особняк и вселить в него учреждение… или хотя бы забить наглухо все окна и двери. Возможно, он и добился бы своего — если бы не случилось одно событие…

Ребячье блаженство состояло не только в буйных играх. Дождавшись темноты, «хозяева» дома собирались в маленьком актовом зале, садились на пол, разжигали огонь в угловой печи, облицованной бело-синими старинными изразцами с изображением парусников и пышных кавалеров… и до одури пичкали друг друга жуткими историями. В ход шли и волшебные сказки, и кочевавшие по городу обывательские слухи о колдовстве цыган, гадалках или ведьмах; и собственные щедрые измышления с оживающими мертвецами, зачарованными кладами, нечистой силой… Эти разговоры, доставлявшие их участникам острое, ни с чем не сравнимое наслаждение, продолжались за полночь, а то и до рассвета. Ни искать своих отпрысков, ни карать их за позднее возвращение родители тогда не считали нужным: «куда он (она) денется: добро бы что путное, а это несчастье не пропадет…»

Должно быть, в одну из таких ночей, когда пацаны и девчонки, слушая очередную, тут же родившуюся небылицу о вампирах и черной руке, которая стучится в окно, вздрагивали от каждого шороха, от каждого трепета бликов и теней, от каждого волнения парусов паутины в углах под потолком, — в одну из таких ночей и произошло то самое.

Увы, никого из свидетелей ни на улице академика Грабовского, ни в окрестных кварталах уже не найдешь. Жизнь раскидала по свету. А их друзья детства, папы и мамы нынешних ребят Шалашовки, знают о невероятном событии лишь по пересказам.

То ли сверкнули в дверном проеме круглые, поболее совиных, глазища; то ли кто-то ловкий, темный нечеловечьими мягкими прыжками пронесся через комнату, а может быть, и одно произошло, и другое, и еще что-нибудь особенно жуткое третье — но только предрассветную Шалашовку огласили дикие ребячьи вопли. Участники собрания посыпались прямо со второго этажа, и будущий помощник прокурора республики Петр Приходько, не разбирая дороги, проломил забор чужой усадьбы, застрял и барахтался, трубно ревя, пока его не освободил и не выдрал хворостиной разбуженный домовладелец.

С тех пор прекратились баталии в особняке. Дети больше не приносили оттуда ссадины или расквашенные носы; родители успокоились; директор школы не распинался перед районным начальством — о доме напрочь забыли.

А между тем тридцать четвертый номер, как никогда, приковывал внимание подростков. Стало ясно даже самым легкомысленным: там обитают таинственные существа! В этом сходились все; но мнения по поводу природы страшилищ были самые разные. Некоему эрудированному старшекласснику удалось убедить многих, что домом завладели морлоки — полуразумные твари-людоеды из романа Уэллса «Машина времени». Все вроде бы соответствовало: ночной образ жизни, огромные глаза, ловкость, бесшумные движения… Наверное, писатель не просто выдумал их, а видел или хотя бы слышал о таких! Трусливые перестали и приближаться к особняку. Из числа смелых выделилась группа «охотников», решивших во что бы то ни стало поймать живого морлока. Они сутками пропадали в особняке, расставляя силки и самодельные капканы.

С «охотниками» чуть было не вступили в сильную вражду приверженцы другого мнения. Часть ребят, должно быть, нетвердых в атеизме, объявила глазастых прыгунов… выходцами из преисподней. Такой поворот игры (впрочем, давно уже более чем игры!) делал жизнь захватывающей, каждый вечер — сказочным. Едва дождавшись сумерек, прокрасться в актовый зал; мелом начертить «магический» круг, расписать пол диковинными знаками — и сидеть до зари при свечах, бормоча заклинания, частично вычитанные из книг, главным образом придуманные… А вдруг явятся? Больше того, станут покорны и выполнят любое желание?..

Не являлись. Не было ничего, кроме гудения дров в печи, кроме поскрипываний и потрескиваний рассохшегося дерева, кроме вздохов ветра в щелях и пляски искаженных силуэтов на стене. И уходили, разочаровавшись, заклинатели демонов. И, взрослея, сами над собой смеялись охотники на морлоков. И объявляли лгунами участников той, первой, уже легендарной встречи…

Но оставалась еще одна группа — может быть, наиболее верных легенде, настойчивых и вместе с тем бережных посетителей дома. Они не пытались ловить чудо капканами или опутывать заклинаниями. Боже упаси! Только благоговейно собираться, доказывать свое миролюбие — и ждать. Ждать бесконечно, неустанно: не покажутся ли? Когда-нибудь, как величайшую награду, получить сигнал, весточку. И, может быть, в отдаленном будущем — предел мечты! — наладить подлинный к о н т а к т.

…Сначала предполагаемых инопланетян называли по старинке — марсиане. Потом, с ростом потока фантастики, стали именовать пришельцами. Но кто они? Тайный исследовательский десант? Потерпевшие катастрофу? Разведка агрессоров, намеренных завоевать Землю?..

Последняя точка зрения вроде бы подтвердилась в середине шестидесятых годов. Город наконец-то вспомнил о доме-пасынке, наскоро подремонтировал его (впрочем, краска начала отваливаться уже через несколько дней) и вселил туда два учреждения. Первый этаж был занят пошивочным цехом облдрамтеатра; на втором разместились подготовительные курсы торгового техникума. Но, поскольку и штукатурка, видимо, не превосходила качеством краску, и крыша после ремонта не обрела герметичности, — после одного из хороших летних ливней потолки второго этажа рухнули по всей площади. Через некоторое время, когда дожди размыли перекрытие и струи грязной воды стали орошать то плащ Гамлета, то хитон царя Эдипа, проклиная разгильдяев-ремонтников, съехал пошивочный цех. Особняк вновь опустел. «Агрессия началась!» — вопили те из «посвященных», кто опасался войны миров. Им обоснованно возражали: «Ничего подобного! Потолки обвалились ночью, когда в доме никого не было. О н и не хотели жертв. И м надо было только выжить обе конторы. И вообще какие же о н и были бы разумные существа, если бы не могли постоять за себя…»

Споры продолжались долго. Однако спустя еще десяток лет, в течение которых особняк стоял сирым и бесхозным, неожиданно и вроде бы окончательно восторжествовала совсем иная версия.

Некая Светлана, достигнув двенадцати лет и получив право посещать собрания искателей контакта, решила отпраздновать свой день рождения в актовом зале особняка. Друзья-приятели натащили с собой хлеба, колбасы, домашних салатиков… и, конечно же, сластей. Девчонки, как положено, не удержались и начали с шоколада и пирожных; аппетит был испорчен, большая часть еды осталась нетронутой. Решив «догулять» завтра, сложили припасы в одной из фанерных комнатушек, в стенной шкаф с уцелевшим засовом. Не то чтобы кого-нибудь опасались, а так, для порядка… Когда же снова собрались в доме, нашли шкаф распахнутым и порожним. Только пустые тарелки, похоже, тщательно вылизанные, стояли на полках да ток воздуха шевелил оберточную бумагу. И еще — сиротливо ютилась в углу, как бы подтверждая нелюдскую природу похитителей, запечатанная банка с маслинами. Ее и не вскрыли, и не унесли с собой.

К чести устроителей вечеринки, никто даже не подумал обижаться на «пришельцев». И — немедленно потеснил все остальные варианты катастрофы звездолета. Ну, конечно, специально устроенную базу, мирную или военную, обеспечили бы всем необходимым!..

Искатели контакта мигом превратились в спасателей. Все, кто был на дне рождения Светланы, а затем и многие другие стали втихомолку таскать в особняк еду. Причем не только остатки своих завтраков и обедов, но и — не будем скрывать — продукты из родительских холодильников…

Вера в голодающих пришельцев держалась оттого, что приношения неизменно исчезали. Кто-то (и, несомненно, не сами ребята!) аккуратно очищал миски с супом и кашей, обгладывал кости или вареную кукурузу. Лишь консервы по-прежнему оставались неоткрытыми — «инструментов у них нет, что ли?» Напрасны были попытки отдельных скептиков свалить все на крыс. Ребячьи компании, вырастая, подхватывали эстафету… Так продолжалось много-много лет, пока не начался ропот: да когда же наконец эти чудища соизволят ответить на столь долгую заботу?! По всем правилам фантастики, о н и должны были бы уже давно выйти на свет и подать нам руку… или что там у них вместо рук? Нехорошо получается, а еще братья по разуму!.. Число кормильцев постепенно сократилось. Более того: воскресло мнение о хищных, завоевательских целях инопланетян. Мол, существам с хорошими намерениями незачем так долго прятаться…

В конце концов осталось лишь четверо непоколебимо веривших: день встречи разумов настанет, и все отступники, насмешники, разочарованные будут грызть себе пальцы от зависти. А если еще точнее — осталась Ира Гребенникова. Натаха во всем копировала обожаемую подругу; Виталик «ходил» за Натахой, маменькин сынок Олег таскался в особняк от безделья и одиночества — никто с ним не дружил, ибо был Олег себялюбив и капризен.

Правда, позднее у пришельцев внезапно нашелся еще один рьяный защитник. Он был свято убежден: большеглазые ночные зверюшки, о которых порою шушукались старший брат и его одноклассники (все из бывших «спасателей»), не могут быть злыми. И они наверняка проголодались, если им уже так давно почти не носят пищи. Звали эту чистую душу Виктором, или по-домашнему Витюлей, и было Витюле от роду шесть лет.

Малец нарушил негласный запрет, открывавший доступ в «гнездо вампиров» (уже и так окрестили ветхий дом!) только лицам, достигшим вдвое более почтенного возраста. Выпросив у матери мелочи, Витюля купил ириски, мужественно воздержался от их съедения и, чуть стемнело, понес кулек в актовый зал. Сверх того, шестилетний мудрец сделал то, до чего за тридцать лет не додумалось ни одно поколение охотников за морлоками, заклинателей демонов или искателей контакта. Он позаботился о духовной жизни глазастиков, то есть притащил им вместе с конфетами свою любимейшую обмусоленную дудочку. Скучно столько времени прятаться в темноте. Пусть хоть поиграют…

Совершив сей славный подвиг, Витюля не утаил его от старшего брата, за что и получил трепку. Но, наказав малыша в воспитательных целях, брат втайне преисполнился восхищения и поведал друзьям-приятелям о мудрости «пузыря».

И теперь Ира Гребенникова с лучшей своей подругой Натахой, с Виталиком, который по школьному определению считался Натахой «пусечкой и лялечкой», а также с маменькиным сынком Олегом — у изразцовой печи, где огонь был разведен скорее для романтики, чем для тепла, слушала Ира хриплые нестройные звуки, доносившиеся из-под пола. Звуки детской дудочки.

IV

«СЛ — смешанно-лесная зоогеографическая провинция. Полесский зоогеографический округ…» Фу, передохнем… Так, поехали дальше. «СЛ-1 — западный район, СЛ-2 — центральный район, СЛ-3 — восточный район». Чудненько. А кто же у нас там водится? Богдан аккуратно стряхнул с пера лишнюю каплю туши, заглянул в машинописный текст и принялся вырисовывать: «Копытные: лось, олень благородный, косуля, свинья дикая…» Он вспомнил, какие у дикой свиньи забавные полосатые детеныши, точь-в-точь арбузы на ножках, и потихоньку засмеялся.

От работы над подписями и большой карты млекопитающих республики Богдана оторвала Леночка, секретарша директора музея:

— Нестеренко, на ковер!

Леночка была юная и беспечная, как щенок охотничьей собаки; она бодро вышагивала впереди по длинному коридору, раскачивая широкой голубой юбкой с накладными белыми карманами, а Богдан плелся за ней, и у него неприятно посасывало под ложечкой. О нет, Яков Матвеевич был совсем неплохим начальником: не давил своим действительно немалым научным авторитетом, не был тираном или педантом. Наоборот: ко всем сотрудникам, независимо от ранга, директор относился отечески, не загружая пустой работой, был щедр на шутки и улыбки. И все же, несмотря на молодость и недостаток жизненного опыта, Богдан бессознательно не доверял вечному благодушию Якова Матвеевича.

Директор встретил лаборанта в своем обычном духе: с прибаутками насчет того, какой большой стал Нестеренко и не собирается ли он жениться; похлопал парня по плечу, указал на истертое кожаное кресло. В тесноватом кабинете царил вполне домашний беспорядок, лишавший визиты к «самому» последнего оттенка официальности. Наваленные на подоконники подшивки газет; чучела птиц и лягушки в банках, оставленные чуть ли не основателем музея, чудаковатым помещиком гоголевских времен; штабеля книг; клетка с канарейкой, наивно полуприкрытая цветастым ситчиком — и, конечно же, пласты застоявшегося табачного дыма…

Устроив Богдана и привычном жестом подвинув к нему пепельницу, хотя тот не курил, Яков Матвеевич плюхнулся по другую сторону стола и с полминуты молча смотрел на гостя, комично вытаращив глаза под круглыми очками. Наконец, сказал:

— Н-да-а-а… Что же это ты, Богданчик, голубь ты мой сизый? Оперился, значит? В полет рвешься, новые теории выдумываешь? Ну, дай бог нашему теляти… Думать — это хорошо, брат, это здорово! Только надо иногда и со старшими советоваться, не такие мы уж глупые…

Если до настоящего момента была еще у Богдана робкая надежда, что вызвал его директор из-за какой-нибудь малоприятной, но все же мелочи, то теперь даже в горле пересохло от огорчения. Донесли! Доложили, причем явно в постыдном, карикатурном виде. Та же Леночка небось и постаралась…

Точно. Яков Михайлович зажег очередной «Беломор», уселся поудобнее и вполне дружеским тоном попросил:

— Давай, брат, просвети-ка меня, старого, что это там за неизвестных науке животных ты открыл… в чулане у тети Клавы?

— Какая тетя Клава, почему тетя Клава? — вскинулся от неожиданности Богдан.

— Ну, сторожиха наша… Это я для юмора, извини. Катай свою теорию, не бойся, может, еще и статью опубликуем в «Зоологическом журнале»!..

Делать было нечего, Богдан начал рассказывать. Кенарь время от времени принимался возиться, прыгать в клетке, требовательно посвистывать — директор шикал на него и снова впивался глазами в лаборанта. Давно уже не было у Богдана столь внимательного слушателя… А может, еще пронесет грозу и удастся хоть частично убедить Якова Матвеевича — он ведь все-таки ученый?..

Прежде всего Нестеренко пересказал, как умел, случай со своей бабушкой, имевший место году в сорок шестом или сорок седьмом. Бабушка вместе со своим женихом, будущим Богдановым дедушкой, а тогда демобилизованным молоденьким лейтенантом, поехала в село к будущей, опять-таки, свекрови, Богдановой прабабушке. И там, ночуя на сеновале, бабушка видела престранную ночную тварь, мохнатую и большеглазую; судя по всему, это существо постоянно жило под крышей хаты, хозяйка подкармливала его. Более того: шустрого глазастика успел рассмотреть при свете карманного фонаря и дедушка, и его фронтовой друг дядя Юра, который теперь генерал и живет в Москве, и дяди Юрина жена, то есть тогда еще не жена, в общем — тетя Зоя…

— Дружочек, — кротко сказал Яков Матвеевич, выпуская струю дыма в невысокий потолок. — Ей-богу, твоим родством и знакомством мы займемся в другой раз. Ближе к делу.

Богдан постарался сократиться. Когда после встречи с чердачным жителем вся компания, чуть не переломав себе ноги, посыпалась по лестнице в хату — а было уже часа четыре утра, — хозяйка Горпина как ни в чем не бывало вышла к ним и стала укладывать кого на полу, кого на кровати. На все охи и ахи ею были сказано одно: «Д о м о в и к это, дети, домовик; живет там с незапамятных времен; мы его не обижаем, и он нас не тревожит».[4] Буднично так это сообщила женщина, простенько, словно приблудилась к дому обычнейшая куница или дикая утка свила себе гнездо на сеновале…

Зоологией Нестеренко увлекался еще в младших классах. Услышав о «домовике», решил, что у диковинного создания, конечно же, есть плоть и кровь… только оно еще не описано учеными, как, например, снежный человек или живые динозавры, которых кто-то видел в болотах Африки. Стал осторожно расспрашивать людей. Из кучи выдумок, вранья и явного бреда психопатов постепенно отобрал с десяток свидетельств, мало-мальски заслуживающих доверия. «Домовики» встречались и в глуши таежной, и в столичных городах. Кое-кто мельком видел их; чаще — по косвенным признакам распознавали присутствие чудовищно ловких и скрытных тварей. Картина постепенно складывалась. К тому же Нестеренко усердно штудировал литературу — как сказочно-мифологическую, так и сугубо научную…

— В домовых верят по всей Земле и везде описывают их почти одинаково. Как правило, домовой ведет ночной образ жизни; он мал ростом, волосат, у него большие светящиеся глаза. Правда, кое-где в Европе его изображают человеком, чаще всего старичком низенького роста; но это, наверное, просто путаница, отголоски другого цикла легенд — о гномах, эльфах… — Яков Матвеевич слушал, порою ободряюще кивая; Богдан невольно увлекался все больше и больше.

— Есть очень интересные славянские предания. Вот, например… — Он выудил из внутреннего кармана записную книжку, распухшую от вложенных клочков бумаги и перетянутую резиновым колечком. — Карел Яромир Эрбен. «Баллады, стихи, сказки». Это замечательный чешский поэт, собиратель фольклора… Здесь есть большая сказка, которая так и называется — «Домовые». Там, конечно, масса всякой мистики, но попадаются вещи очень даже несказочные. Можно, я прочту кое-что? Я вас не задерживаю?..

— Читай, голубь! — промурлыкал директор, подпирая рукой щеку. — Хоть отвлекусь ненадолго от бумаг своих треклятых… Давай!

У лаборанта снова заныло сердце — был, был в этом потакании здоровенный подвох! Но Богдан все же откашлялся и начал читать:

— «В Либеницах, в овчарне, тоже жил домовой, здесь его звали Шетек. На вид это был маленький мальчишка, только на руках и ногах у него коготки. О нем рассказывали много забавных историй. Шетек любил дразнить собак, кошек и индюков, любил насолить пастухам и батрачкам». И дальше. Одна девушка обварила домового кипятком, так он ей отомстил: «Однажды она лезла по стремянке на чердак, а Шетек взял да и запутал ее в стремянке так, что ей пришлось звать на помощь, чтобы ее выпростали». Затем Шетек, тоже в порядке мести, вплел сено в волосы одного пастуха, и тот был вынужден остричься наголо; разорвал туфли служанки, и все в подобном роде. Наконец хозяйка решила выгнать домового и позвала человека, который умел это делать. «Человек пришел, велел всюду насыпать муки и начал заговаривать домового. Шетек вопил так, что слушать было страшно; не хотелось ему уходить, но пришлось. На муке были видны следы, словно собачьи лапы…» Вы еще не замечаете во всем этом… ничего знакомого?

— Занятно, — сказал Яков Матвеевич, раздавил окурок в пепельнице и поскреб пятерней седую макушку. — Обезьяньи повадки, что ли? Ну да, точно, обезьяна. Зловредная такая, пакостная!..

— Вот именно, обезьяна… или что-то очень на нее похожее, предельно реальное! Хотя этот Шетек у Эрбена еще и разговаривает и делает всякие волшебные вещи, можно легко отделить правду от украшений, обычных для фольклора… Если позволите, еще пару отрывков. Вот… Действие происходит в средневековой Литве. — Богдан торопливо перелистал записную книжку. — «Повелел князь креститься, я и окрестился, повелел Христу бить поклоны, я и бью, но чего же мне старой нечисти творожку жалеть, не кинуть ей печеной репы, пены не плеснуть с пива? Не сделаешь этого, лошади падут или коровы опаршивеют, молоко станут с кровью давать, а то и урожай пропадет… В старину этой нечисти лучше жилось… А нынче леса повырублены, есть нечего, по городам в колокола звонят, вот вся нечисть и зарылась в самых дремучих борах да и воет там с тоски. Пойдет литвин в лес, так там его то один, то другой божок за полу кожуха дергает: «Дай!», говорит…» Это — из «Крестоносцев» Генриха Сенкевича. Ну чем не экологическая картина? Антропогенное[5] воздействие на природу, вид в экстремальных условиях… И еще маленький фрагментик. Из книги «Мифологические рассказы русского населения Восточной Сибири», составил фольклорист Валерий Зиновьев. Это быличка — «свидетельское показание», основанное на народном веровании. Об одной крестьянке: «Однажды она опять осталась одна. Видит, кто-то вышел мохнатый… Зыбку качает с ребенком. И хохочет, и хохочет! Лицо белое-белое, а сам весь чернущий. Вот так покачает зыбку и исчезнет…» Рассказывает другая сибирячка: «А наутро-то в баню пошла, светло уж, все на работу идут, а я, говорит, баню открыла, а он — в дверях. Он меня в баню не пущат, стоит, а морда о б е з ь я н ь я».

— Лихо, брат! — восхитился директор — пожалуй, слишком шумно, чтобы казаться искренним. — Ну и что же это, по-твоему, за обезьяны такие, что при человеке кормятся? Может, ты уже и вид определил. Карл Линней?..[6]

— Нет, вид пока не определил, — смущенно сказал Богдан. — Но семейство, пожалуй, знаю.