— Что ты скромничаешь, друг, дай нам интервью в пути, время быстрее пройдет. Давай, давай, дели крупицы. Как ты Бревича увещевал: «Нехорошо, дядя, от милиции тайны иметь…»

— А хорошо разве? — рассерженный Богданов забыл о своем намерении отмолчаться. — И вообще, при чем здесь я? Он и Николаеву ничего не сказал. И Климову тоже. Если человек честно живет, ему скрывать нечего, я думаю. Бревич сам сказал, что «завязал», надоело «рога мочить»…

Ах, лучше бы уж он промолчал!

— Чего-чего у Бревича с рогами? — Все, Сенькин сел на любимого конька. Брови его приподнялись в деланном удивлении, смешливо и озорно блеснули темные глаза.

— Рога мочить надоело ему, ну, наказание отбывать, — пытался объяснить Алик.

— Вишь ты, — зубоскал обращался уже к Петухову, с улыбкой наблюдавшему за словесной пикировкой, обещавшей скрасить трудный путь. Вишь, — в голосе любителя розыгрышей прозвучала почти искренняя печаль, я и не знал таких слов. Век живи, век учись. Жаль, не слышит тебя наш майор. Ох, и охотник он до этих штучек! Вот уж он бы тебе воздал по заслугам! Я тебе вот что, друг, посоветую: ты по приезде начальнику про эти слова доложи…

— Брось подначивать парня, — вмешался Петухов и обратился к приятелю:

— А ты, Алик, осторожнее с жаргоном, у нас этого не любят. Было время, щеголяли некоторые, да потом Николаев с замполитом такого им жару задали, только держись.

— Но ведь мы, сам знаешь, на занятиях изучаем жаргон, — пытался возразить тот.

— Эх ты, занятия, — Петухов досадливо поморщился. Он втолковывал прописные истины, которые сам усвоил давным-давно. — Зачем ОУРовцу знать жаргон? Чтобы не могли его блатные провести, чтобы в любой ситуации мог он сориентироваться.

Богданов покорно кивнул. «Вот, — подумал он. — Двое взялись теперь, двойной тягой». А сосед продолжал, сам уже увлекаясь:

— Что я тебе должен сказать? Эти словечки глупые сыщики кидают, никчемные — вот, мол, я каков. И опускаются до разного жулья, а должны быть выше. Понял меня?

За разговорами рассеялся сон, даже тряска уменьшилась, а тут уже показалось и Заозерное — большое село с длинными улицами, тянущимися вдоль реки.

Несмотря на ранний час, у сельсовета их встретил Гришин — местный участковый инспектор. Вошли в сельсовет, где был оборудован кабинет участкового с белыми аккуратными, как в больнице, шторками, с плакатами «Пьянству — Бой!» на стенах. Наливая в кружки крепкий, почти черный чай, Гришин докладывал о своих делах.

— В сельпо Заозерного привезли всего 14 шуб. Все проданы. Покупатели установлены. Вон, — инспектор кивнул на металлический огромный шкаф-сейф. — Там объяснения. У меня они подозрений не вызвали — всех знаю.

Управившись с чаем, он достал синюю картонную папочку с завязками. Петухов стал просматривать документы, а хозяин кабинета комментировал:

— Это учительница, первого апреля на занятиях была в школе. А эта бухгалтерша, тоже целый день в правлении. Вот эта и следующая — с дальней фермы доярки. На месте находились.

Меньше и меньше листочков в руках Петухова, вот и последний лег на стол. Все. Никакой надежды. Алик смотрит откровенно огорченно, а участковый смеется:

— Не расстраивайтесь, ребята. Пусть у меня ничего для дела нет. Вроде бы и плохо, а я рад. Думаю, нет, не мои это люди — слава богу.

— Все люди наши с тобой, Гришин, — возразил Петухов. — А как с шоферами у вас? Проверяли?

— Проверил. — Инспектор посерьезнел. — Выяснил, кто из колхоза в тот день в город ездил, переговорил с людьми. Никто из них женщин не подвозил. Что, допросить надо?

— Сенькин останется у вас, поможет. Давайте, ребята, оставайтесь, а мы с Богдановым дальше.

Снова тряская дорога, ухабы, новые деревни, новые люди…

И никаких результатов. Утром третьего дня, приехав в Ярино, Петухов и не надеялся на удачу. Он помнил, что здесь живет Тамара Баркова, подружка Тани Щекиной. Она оказалась в городе накануне убийства. У Щекиных был похищен топор, которым совершено преступление. И хотя Тамара никак не подходила под приметы разыскиваемой, Петухов решил обязательно найти ее и подробно расспросить.

Ярино в эту апрельскую пору было непривлекательным. Голо, грязно, серо. Под стать деревне и кабинет участкового, который открыла секретарь сельсовета Лена, вчерашняя школьница. Участковый Ярин («Яриных здесь полдеревни», — пояснила девушка) болен уже второй месяц, лежит в районной больнице.

Смахнув пыль, Петухов сел за стол участкового.

— Что ж, Алик, будем обживаться, — сказал оперуполномоченный. С помощью Лены прибрались.

— Жить можно, — констатировал Алик, оглядывая приведенную в порядок комнату.

— Придется пожить, — согласно кивнул Петухов.

В этой деревне никто их не ждал; все предстояло делать самим. Позавтракали в сельской чайной под оглушительный рев укрепленного над входом динамика, «„ЛЭП-500“ — непростая линия», — бодро разносилось по селу.

— И «ЛЭП-500» тоже линия непростая, — вздохнул Богданов.

— Ничего, Алик, справимся и мы со своей непростой линией. Давай для начала транспорт проверяй, а я займусь покупательницами шуб да Баркову разыщу.

В старом деревянном доме, где располагался сельмаг, за прилавком одиноко стояла продавщица — полная женщина невысокого роста, курносая, светлоглазая. Покупателей не было. Петухов представился и с удивлением увидел, как побледнело ее лицо. Женщина молча присела на высокий табурет за прилавком, бессильно уронив руки на колени, затем почти шепотом спросила:

— Что? Что такое?

Обескураженный такой реакцией, оперуполномоченный решил, что, возможно, она приняла его за ревизора, контролера или еще бог знает за кого. Ему нужна была доверительная беседа, и он поспешил объясниться:

— Что вы разволновались так? Я вроде бы не такой и страшный, попытался он шутить и увидел, как в ее глазах мечется страх. Она вся напряглась, словно в ожидании удара.

«Чего это она?» — опять подивился Петухов и принялся объяснять цель своего визита.

Продавщица медленно приходила в себя. Кровь прилила к щекам, из мертвенно-бледных они превратились в пунцовые, покраснел даже лоб; светлые крашеные волосы, с которых она стянула косынку, резко контрастировали с лицом.

— Степанко Клавдия Ивановна, — представилась она и нашла накладную на полученные в магазин шубы. В Ярино поступило восемь шуб. Степанко помнила всех, кто приобрел их.

Записав фамилии, Петухов пересчитал.

— Клавдия Ивановна, а кто восьмую купил? Вы только семь назвали, уточнил он.

— Восьмую? — переспросила Клавдия Ивановна, и лицо ее вновь запылало. — Разве не сказала? Я и купила, — она глядела с вызовом.

— Посмотреть вашу шубу можно?

— Нельзя! — зло отрубила продавщица. — Я продала ее.

— Кому? — спросил насторожившийся Петухов.

— Сестра мужа приезжала в гости с Украины — ей и продала. А она уехала домой с неделю назад.

«Значит, и на Украине наши шубы есть. Как же мне туда-то добраться?» — уныло подумал оперуполномоченный и решил про себя, что обязательно расскажет ребятам из ОБХСС об этой продавщице. Откуда такая неприязнь к милиции? Чего эта женщина пугается? Недостача, может?

Степанко сообщила, чем занимаются те семь покупательниц, но наотрез отказалась хоть как-то охарактеризовать их.

— Не сплетница я, сами узнавайте, — заявила она решительно.

Петухов настаивать не стал. Уже заканчивая допрос, он выяснил, что первого апреля, накануне и в последующие дни, вплоть до сегодняшнего, Клавдия Ивановна в город не выезжала, работала на своем месте («Где же мне еще быть?»), товар привезли ей за это время только один раз — 31 марта вечером была машина Ийского райпотребсоюза. В своей записной книжке Петухов так, для порядка, сделал отметку: «По возвращении в Ийск проверить машину РПС».

— И последний вопрос, — его раздражала неприязнь продавщицы и хотелось побыстрее уйти, но он привык выяснять все досконально. — Вы Тамару Баркову знаете? — И удивился, как вновь побледнела женщина, опять заметался в ее глазах страх.

— Что, что такое? — встревожилась она. — Что с ней случилось?

— Да ничего не случилось, не волнуйтесь. Не пойму я вас. — Он действительно не мог понять странного поведения продавщицы.

«Здорова ли она?» — сочувственно подумал Петухов, повторяя свой вопрос о Барковой. И состояние женщины объяснил волнением, когда услышал, что Тамара ее дочь, вышла замуж за тракториста Снегова и живет в селе Заозерном у его родителей, а здесь не была давно, с месяц. Баркова фамилия Тамары по родному отцу.

«Вот оно что, — подумал оперуполномоченный. — Волнуется мать за дочку, вот и переживает, а я тут разные догадки строю», — и постарался попрощаться с нею как можно теплее.

Из магазина он направился в правление колхоза, затем в школу, в чайную, на ферму и в овощехранилище.

Одна шуба отправлена в город дочери-студентке, все остальные на месте. Никто из владелиц в Ийске первого апреля не был, все находились при деле — кто дома, с малым ребенком, кто на работе целый день.

Алик пришел в кабинет участкового, когда уже совсем стемнело, оборудовал постели на раскладушках, хранившихся у запасливых сельсоветчиков. Тихо в их временном пристанище. Сколько таких неустроенных жилищ, сколько холодных ночей вдали от дома в нелегкой милицейской жизни! Не каждый может выдержать такую работу — бывает, что отступаются, ищут полегче. Но те, кто остается, кто посвятил защите людей свою жизнь, те делают свое дело, находя в этом высшую радость и удовлетворение.

— Ну что? — Капитан подошел к Алику, который подремывал, пригревшись у теплой печки. — Как дела, сыщик?

Тот только махнул рукой.

— Какие там дела, Петрович. Проверил транспорт. Помогли ребята из гаража — яринские дружинники. Первого в Ийск ходил только автобус. Рейсовый. Переговорил с шофером — ничего интересного. Часть пассажиров он назвал, но всех не помнит. Я начал устанавливать, но не успел. Ничего интересного, — уныло повторил он.

— А частные машины или чужие, проезжие, например?

— Из чужих, — лейтенант уже откровенно зевал, устраиваясь на продавленной раскладушке, — из чужих машин только в последний день марта был фургон из райпотребсоюза, товар привез в магазин и назад. С ним уехала дочка продавщицы, поздно уже, почти ночью.

— Дочка? Ты это точно знаешь? — удивленно переспросил Анатолий. Как было ему не удивиться, если он совсем недавно жалел женщину, переживавшую за дочь, которая, по ее словам, не была в Ярино месяц.

— Ну, Петрович, — обиделся Алик, — вон у меня и протокол допроса есть, а там все черным по белому.

— Вот такие дела, — у Петухова от удивления сон пропал. Придется завтра переговорить со Степанко, выяснить, почему скрыла этот факт. Что в этом было тайного? Выходит, рано он решил, что закончил здесь свои дела. Данные помощника и его собственные пересеклись неожиданно и непонятно.

А утро принесло новую загадку. Магазин не открылся. Не было на работе и мужа продавщицы — счетовода Иосифа Степанко.

Во дворе их дома в ответ на стук, злобно хрипя, заметался огромный пес.

Вышедшая на шум соседка рассказала сотрудникам милиции, что, когда она на рассвете выходила проведать корову, во дворе Степанко затарахтел мотоцикл. Женщина подивилась, куда в такую раннюю пору собрались, однако спрашивать не стала.

— Нелюдимый у них сам-то, зыркнет глазищами — ну их к лешему, сказала она.

Ослепительно-желтое солнце долго бежало за поездом, потом осело куда-то вниз, оставив после себя розовый след. Вагон мягко покачивался, колеса мерно выстукивали на стыках: «До-мой, до-мой».

Вере Васильевне казалось, что она давным-давно не была в Ийске, а ведь и месяца еще не прошло, как уехала. Хорошее дело — отпуск, но как же быстро надоедает безделье. И она была рада, когда наконец закончился срок ее путевки. Завтра рано утром она будет дома.

«Днем обзвоню всех своих, соберу к вечеру, — думала она, — картошечки отварю домашней, да с рыбкой». — Улыбнулась, вспомнив про рыбу, которая водится в Тихом океане, а в Ийск не попадает ни под каким видом. Хороший подарок везет она своим знакомым!

Вере с друзьями повезло. Когда после окончания университета ее направили в Ийск следователем прокуратуры, много слез она пролила, трудно привыкая к новому месту, к маленькому городу. Да, трудно было, пока не познакомилась с местными. Благоустроенного жилья в Ийске не хватало, и когда на правом берегу Сини построили новый трехэтажный дом, в нем получили квартиры молодые специалисты — врачи, учителя. И Вера поселилась там. Молодежь быстро перезнакомилась, ибо скудные домашние запасы и отсутствие опыта бытового устройства постоянно толкали их к общению. К этому времени она вышла замуж за долговязого, белобрысого и очкастого Сережу Смирнова, который громко именовался главным врачом больницы села Одон, что почти в ста километрах от Ийска. Сергей был там единственным хирургом и никак не решался оставить свою больницу. Так и жувут они — и вместе и врозь.

Верин дом стоит у подножья песчаного косогора, за которым стеной начинается сосновый лес. Весной косогор горит от багульника, просто полыхает буйным малиновым цветом, дурманящий запах доносится до комнат, будоража сердце.

Да, Ийск, куда ехала она со, слезами, дал ей все — работу, семью, друзей и стал для нее родным.

Когда приехал в Ийск Николаев, ее бывший однокашник, переведенный из областного центра начальником райотдела, Вера Васильевна старалась помочь ему.

Таежный Ийский район с множеством разбросанных по нему сел держал работников милиции в постоянном напряжении. К ее радости Иван сразу вежливо, но твердо предъявил сотрудникам самые серьезные требования. Деликатность не мешала майору в работе, а помогала ему. Не повышая голоса, Николаев умел добиться четкого выполнения своих указаний.

Дружить с ним было непросто. Его жена, худенькая и смуглая сибирячка Людмила, не раз пеняла мужу, что он своими заданиями всех приятелей уморит.

Действительно, Николаев, человек по натуре мягкий, на службе требовал от друзей больше, нежели от других, и поскольку сам он работал с полной отдачей, все воспринимали его требовательность правильно. Вера знала, что так же, как и ей многим приятно заслужить благодарность Николаева, сопровождавшуюся обычно его доброй улыбкой.

Убаюканная мыслями о доме, о семье, о предстоящих встречах, Вера незаметно уснула, пригревшись под одеялом.

Ранним серым утром поезд подошел к Ийску. Ее никто не встречал, и это немного удивило Веру, ведь она сообщила мужу о своем приезде. Он обещал быть дома, почти месяц не виделись.

«Наверное, опять внезапный вызов», — подумала она без обиды и раздражения. Вера знала мужа, понимала и принимала с уважением его отношение к своему врачебному долгу; сама она тоже могла, не считаясь с личными планами, уехать по срочному заданию куда-нибудь в село, к лесорубам или на участки химлесхоза. И никогда Сергей не корил ее за такие отлучки…

Она села в почти пустой в этот час автобус и уже через полчаса была дома. С улыбкой отметила попытки Сергея навести чистоту в квартире: на покрытом линолеумом полу темнели полосы от мокрого веника.

На столе лежала записка: «Веруня, я — срочно на острый живот. Буду сразу, как управлюсь. Позвони Николаеву. Целую…»

— Приехала! — сказал Николаев, выходя из-за стола ей навстречу.

— Во-первых, здравствуй, Иван Александрович, во-вторых, хоть и приехала, но в отпуске, а в-третьих, что случилось, что за ЧП? Мне твоя Людмила толком объяснить не смогла, так я сразу на работу прибежала. И Сергей мой где, не знаешь?

— Здравствуй, Вера, здравствуй, — ответил начальник райотдела. Сергей у себя в больнице. Мы с ним в подъезде встретились ночью. Я с работы — он на работу. Вызов был у него. А у нас ЧП! Тебе на службу выходить надо. Положение сложное. Опыт твой позарез нужен.

— Ну уж и опыт, — усмехнулась она, но слышать ей это было приятно.

— Брось скромничать-то, — на лице Николаева появилась улыбка, — ты ведь, Вера, у нас психологией увлекаешься, вот тебе и карты в руки. А без психологии нам не обойтись. — Он подвинул стул следователю, прошел за свой стол, на котором в аккуратных папках разного цвета лежали бумаги. Любовь Николаева к порядку была в отделе известна.

Майор раскрыл одну папочку, достал исписанный лист бумаги, молча протянул его Вере.

«План розыскных мероприятий», — прочла она старательно выведенный заголовок.

— Читай пока, — сказал Николаев, — а я почту просмотрю.

Тихо в кабинете, слышен только шелест перебираемых Николаевым документов, да изредка скрипнет перо, когда он ставит энергичную подпись под очередной резолюцией.

— Ну что ж, все как будто к месту, — Вера Васильевна возвратила план Ивану Александровичу.

— К месту-то к месту, Вера, да уж больно необычное дело. Все говорит об участии женщины в убийстве. И слишком уж гладко у нее прошло, за исключением, конечно, главного — денег. Взята небольшая сумма, а спрятанные тысячи целы. Мы посоветовались с твоим шефом — прокурор, как и я, за то, чтобы группу по следствию ты возглавила. — Он опять улыбнулся. Увлечение у тебя для дела нужное — психология.

— Иван Александрович, что-то ты на комплименты щедр. Не к добру это, — заметила Вера Васильевна, а сама оценивала только что прочитанное. — «Надо немедленно собрать всю информацию», — подумала она, а Николаев, словно угадав ее мысли, сказал:

— Сегодня в 10 часов собираемся у меня, подобьем, что называется, бабки.

— Что на сегодня нового? — майор оглядел сидящих в кабинете людей. Он знал их хорошо, ценил и любил, поэтому видел, как они переживают безрезультатность поиска, которому отдают все силы. А ведь и обычные, повседневные обязанности никто не снимал с них.

В следственном, у Сидоренко, сроки по делам бегут как сумасшедшие, прокурор торопит. Впрочем, за Сидоренко волноваться нечего, он человек организованный.