Помоги проекту - поделись книгой:
— Уайтхолл дубль 0, дубль 6, — донеслось до меня. — Я хотела бы поговорить с Гарриет Кирктон. — Но она прикрывала микрофон носовым платком — явно чтобы еще больше исказить свой голос, который и без того звучал как низкое контральто, не имевшее ничего общего с ее обычными интонациями. Увидев меня, она швырнула трубку на рычаги и с пылающим лицом поднялась.
— Вы!.. — вскрикнула она и задохнулась. — Вы… гнусный… проклятый… о-о-о! Вы вынюхиваете! Суете свой нос!..
— Ну-ну, — сказал я. При взгляде на эту взбешенную личность, напоминающую Мессалину в царственном гневе, невольно обуревало искушение сказать «Ну-ну», но она испортила весь эффект непродуманным подбором слов. — Вы же звонили по телефону. Почему бы вам не закончить разговор?
— Не ваше дело почему.
— В данных обстоятельствах я вынужден спросить, кому вы звонили.
— Вы же слышали, не так ли? Гарриет. Она одна из моих лучших подруг. Она прибыла домой на судне вместе со мной. Она…
— Да, но всегда ли вы меняете голос, когда говорите с лучшей подругой? Послушайте, мисс Уэйд, сейчас не время для ваших шуточек…
Я было подумал, что она немедленно схватит медную пепельницу и запустит ее мне в голову. Но она преодолела это желание, прижав руки к полной груди; вместо этого она голосом, в котором безошибочно слышалось холодное презрение, четко дала мне понять, куда я должен идти и чем заниматься.
— Уайтхолл дубль 0, дубль 6, — сказал я. — Чей это номер? Вы же понимаете, я могу установить его через станцию.
— Это квартира Рональда Холмса. Вы мне не верите, не так ли?
Я взял телефонный справочник.
— Вы не хотите мне верить. Но это так и есть. — Глаза у нее заплыли слезами. — Неужели вы обязаны держать меня здесь? Вы думаете, мне это нравится, когда… когда здесь все это и остальное? Почему вы не даете мне уйти или хотя бы кому-нибудь позвонить? Почему вы не позволяете мне позвонить брату?
— Где находится ваш брат?
— В квартире Рональда.
Вопрос, почему она не позвала к телефону своего брата вместо Гарриет Кирктон, если хотела поговорить с ним, был настолько очевиден, что я даже не стал задавать его. Но что касается номера, она не врала: в справочнике числился Рональд Холмс на Принс-Регент-стрит, Пэлл-Мэлл-Плейс, и номер его телефона был Уайтхолл 0066. Отложив справочник, я в первый раз обратил внимание, что Пруэна нет в комнате; она с ехидным и высокомерным спокойствием ждала моего вопроса.
— Он в туалете, — объяснила мисс Уэйд. — Я попросила его удалиться туда, пока я звоню. Ладно, Раффлз, старина! Можете вылезать.
Пруэн, мрачный и смущенный, открыл дверь и, полный возмущения, проскользнул в комнату. Судя по единственному взгляду, который он бросил на девушку, его отношение к ней было близко к обожанию; он как бы просил у нее прощения тем, что резко отвечал всем, кто с ним заговаривал. Я подозвал Хоскинса и констебля Мартина, стоящего у дверей.
— Беритесь за дело. Мартин, остаетесь здесь и присматриваете за мисс Уэйд, пока я не вернусь. Этот телефон неисправен, не так ли? — Девушка с мрачным видом сидела в кресле красной кожи, и я повернулся к ней: — Теперь мне бы хотелось, чтобы вы успокоились на пару минут… если вы не против. С вашим братом связались и его доставят сюда. Все будет в порядке. Я скоро вернусь.
Выходя, я слышал, как она произнесла несколько слов, которые мои дядя с тетей в Белфасте сочли бы неприличными. Направляясь к выходу, я остановился в центре той деловой активности, которая кипела вокруг дорожного экипажа. Роджер кончил фотографировать распростертое тело, но Кросби еще возился с отпечатками пальцев, а доктор Марсден продолжал осматривать труп. Кинжал был извлечен из раны. Кросби держал его, обернув носовым платком: зловещее изогнутое лезвие длиной чуть больше десяти дюймов, заостренное с обеих сторон и с острым кончиком. Оно уже было вытерто.
— Отпечатков на ней хватает, сэр, — сказал Кросби, показывая на рукоятку слоновой кости. — Но они стерты и перекрывают друг друга, словно рукоятку держали несколько человек. Я увеличу их и прикину, смогу ли что-нибудь выяснить. Несколько четких отпечатков имеются и внутри кареты… Есть и кое-что еще. Похоже, имя этой личности Раймонд Пендерел. Из его жилетного кармана выпали пара визитных карточек, и то же имя вытеснено на шляпе.
Он протянул две измазанные кровью визитные карточки, незамысловатый шрифт которых говорил, что они отпечатаны в мастерской на углу, где стоит лишь подождать, и набор готов. Я посмотрел на молчаливого доктора Марсдена, который только хмыкнул.
— Пока сказать мне особенно нечего, — сообщил он. — Погиб он от этого оружия; удар был нанесен прямо в сердце, и умер он мгновенно. — Он с трудом поднялся. — Время смерти… хм-м. Когда вы его нашли? В двадцать пять минут первого. Так. Сейчас четверть второго. Я бы сказал, что он умер между половиной одиннадцатого и половиной двенадцатого, с некоторым отклонением в ту или иную сторону. — Он помолчал. — И вот еще что, Каррузерс. Это уже вне моей компетенции, но я вам кое-что подскажу. Вы обратили внимание на форму клинка? Мало кто из людей, не обладающих медицинскими знаниями, мог так точно рассчитать место удара, чтобы попасть прямо в сердце. Лезвие было или исключительно удачно направлено, либо убийца не сомневался, куда бить.
Встав рядом с трупом на колени, я обыскал его карманы. Они были пусты, если не считать нескольких медных монеток, пачки с десятью сигаретами и смятой газетной вырезки. Она была из колонки светских сплетен; сообщение было напечатано в самом верху газетной полосы, и сохранилась дата — «Авг., 11». Чуть больше месяца назад. Текст гласил:
«Сегодня, не в силах переносить суровый климат Ирака, в Англию вернулась мисс МИРИАМ УЭЙД. Она молода, красива, чужда условностям и наводит ужас на всех хозяек гостиниц. По слухам, восемнадцать месяцев назад, перед отъездом, она обручилась с СЭМОМ БАКСТЕРОМ, сыном лорда АББСЛИ, который некогда был видным представителем золотой молодежи, а ныне считается восходящей звездой британской дипломатической миссии в Каире. Наследующей неделе предполагается прибытие ее отца ДЖЕФФРИ УЭЙДА, ученого и коллекционера, чьи выдающиеся усы всегда привлекали внимание на ученых сборищах. Есть основания считать, что следы дворца калифа в Багдаде могут быть…»
Вырезка, которую я, сложив, спрятал в своем блокноте рядом со зловещей запиской, найденной у Маннеринга, не вносила ясности в вопрос, кто же был представителем золотой молодежи — лорд Аббсли или его сын; но скорее всего, речь шла о последнем. Еще одно звено в цепи событий. Но что касается Раймонда Пендерела, на одежде его не было ни малейших следов, из которых явствовало бы, кто он такой и где живет. От одежды шел легкий запах камфоры, словно она довольно давно была пересыпана нафталином, а на внутреннем кармане был нашит ярлычок «Годьен, английский портной, бульвар Мальзерб, 27, Париж». Вот и все.
Оставив Роджеру и Кросби указания поискать следы около лифта в помещении куратора, я отправился на поиски Рональда Холмса. У обочины стояла полицейская машина, в которой Грегори Маннеринг отчаянно спорил с констеблем Джемисоном. Я торопливо прошел мимо, чтобы не вступать в перепалку, и направился по Пэлл-Мэлл. Город казался совершенно вымершим, пустые мостовые мерцали в свете уличных фонарей, а далекие гудки машин звучали так, словно те проезжали мимо. К Пэлл-Мэлл-Плейс вел небольшой дворик с газоном, выходивший на улицу, перекрытую арочным туннелем. Миновав его, я обнаружил скопление темных зданий, среди которых высилось узкое многоквартирное строение с неоновой вывеской «Принс-Регент-корт». Внутри тянулся длинный холл, в конце которого размещалась клетка автоматического лифта. Консьержа не было видно, но за панелью телефонной станции зевал сонный юноша в ливрее, усыпанной пуговицами. Представляться мне не хотелось.
— Вечеринка у мистера Холмса все еще продолжается? — спросил я.
— Так точно, сэр, — ответили пуговицы, тщетно пытаясь придать голосу военную четкость. Он потянулся за соединительным штекером. — Ваше имя?
Для усиления эффекта я пустил в ход монету.
— Минуту! Не сообщайте обо мне. Я постучу в двери и скажу, что пришли из полиции. Значит, я поднимаюсь. Этаж D, не так ли?
Парнишка покорно улыбнулся. Он сказал, что мне нужно на этаж Е, а там я уж все услышу. Переступив порог лифта, я остановился, словно мне что-то пришло в голову.
— Как давно они там?
— Весь вечер, — ответили пуговицы. — Часов с девяти. Не споткнитесь, сэр.
Когда лифт, поскрипывая, доставил меня наверх, я в самом деле услышал отзвуки веселья. Коридор, выкрашенный зеленой краской, был маленьким и полутемным, но в нем хватало места разминуться. Из-за двери в дальнем конце доносились слабые, но четко различимые звуки губной гармоники, с которыми сливались приглушенные голоса, полные истового религиозного рвения. Пели они торжественно и слаженно. Вот такой текст:
Я громко постучал дверным молотком; так громко, что обитатели квартиры решили — кто-то явился с протестом по поводу шума, ибо пение сразу же прекратилось, словно поперхнувшись. Донеслись какой-то шорох и скрип, звук открываемых дверей и шаги. Входную дверь открыл худой человек со стаканом в руке.
— Мне нужен, — начал я, — мистер Рональд Холмс…
— Я тот, кто вам нужен, — сказал он. — Что случилось?
Он посторонился, и в прихожую упал свет из холла. На нем были большие очки в роговой оправе.
Глава 5
КЛЮЧ ОТ ВИТРИНЫ С КИНЖАЛОМ
Он отступил в комнату, и я проследовал за ним. Комната была небольшой, пустоватой и опрятной, и концерт давали явно не здесь. Из-за закрытой двери доносились смех и отдельные ноты, которые кто-то старательно пытался воспроизвести на губной гармонике. Тут горела только единственная лампа под большим желтым абажуром, бросавшая отблески на полированную поверхность стола и на лицо хозяина.
Он слегка приподнял брови, не скрывая вежливого любопытства — и ничего больше. Он был среднего роста, худ и слегка сутулился. На продолговатой голове аккуратно лежали завитки коротко подстриженных светлых волос. Из-за стекол очков на меня смотрели спокойные голубые глаза; у него было вытянутое худое лицо с острыми чертами, на котором читалось легкое смущение. На нем был темный сюртук свободного покроя и мятый черный галстук. Ему могло быть лет тридцать с небольшим, но, когда он повернулся к свету, я заметил, что лоб, покрытый испариной, прорезан тонкими морщинками. Хотя пьяным назвать его было нельзя, чувствовалось, что он уже принял дозу спиртного. Откашлявшись, он переступил с ноги на ногу, посмотрел на стакан, покрутил его в длинных пальцах и снова поднял на меня взгляд. Его вежливый голос звучал как-то странно — в нем слышались и смущение и решимость.
— Да? — осведомился он. — Что-то случилось? Послушайте, а я вас знаю? Мне кажется, мы встречались…
Из-за двери донесся женский голос. Обыкновенный голос, который внезапно перешел в ворчливый, но радостный вопль.
— Это ты, Ринки? — раздалось из-за двери. — Ринки, ты просто задница! Я спрашиваю, это ты-ы-ы? — И, подчеркивая свои слова, женщина яростно лягнула какую-то пустую деревянную емкость.
— Да успокойся ты там! — неожиданно рявкнул Холмс, повернув голову. — Это не Ринки. — Он снова повернулся и с терпеливой вежливостью посмотрел на меня.
— Итак? Как я говорил, ваше лицо кажется мне знакомым, но…
— Не думаю, что мы встречались, мистер Холмс. Я детектив-инспектор Каррузерс и пришел расспросить вас о событиях, которые сегодня вечером имели место в музее Уэйда.
Можно было бы сосчитать до десяти, пока Холмс недвижимо стоял на месте, и его силуэт застыл в полосе света, падавшего из комнаты.
— Прошу прощения, — бросил он. — Я на секунду.
Он действовал так стремительно, что я даже не успел открыть рта. Поставил стакан, скользнул к внутренней двери, открыл ее и исчез за ней. Я сумел лишь мельком увидеть продымленную комнату и длинные женские ноги на диване. Я слышал, как он что-то сказал там, не более полудюжины слов, и тут же, прикрыв за собой дверь, появился снова.
— Они так шумят, — смущенно объяснил он, — что мы не услышим друг друга. Итак, инспектор, думаю, что не совсем понял вас. Вы явились расспросить меня… о чем? — Он остановился. — Боже милостивый, что там могло быть? Надеюсь, не взлом?
— Нет. Ничего не было украдено.
— Или же… вы имеете в виду пожар?
— Нет.
Холмс извлек из нагрудного кармана носовой платок и старательно вытер лицо. Прикрываясь платком, он внимательно рассмотрел меня с головы до ног. Затем вежливо улыбнулся.
— В таком случае, вы сняли с меня немалый груз, — сказал он, — но я все же не понимаю. Э-э-э… не хотите ли виски с содовой, инспектор?
— Благодарю вас, сэр. — Я действительно позарез нуждался в порции выпивки.
Продолжая говорить, он переставил свой стакан на комод, вынул другой стакан и плеснул в каждый из них виски на добрых три пальца.
— Похоже, мы говорим, не понимая друг друга, — откашлявшись, продолжил он. — Насколько мне известно, вечером в музее ровно ничего не происходило, разве что неожиданно вернулась мисс Уэйд. Меня там не было. Я… впрочем, давайте бросим. К чему все эти тайны? Что там случилось?
— Убийство, — сказал я.
Он как раз взялся за сифон с содовой, но напор струи миновал стакан. Она с шипением разлилась по дубовой панели. Он тут же вытащил носовой платок и пустил его в ход. Когда он повернулся, стало видно, как на виске у него вздулась извилистая вена.
— Вот неряха, — пробормотал он. — Это невозмож… Вы шутите? Или пытаетесь… Послушайте, да кто же убит? Что вы вообще говорите такое?
— Человек по имени Раймонд Пендерел. Сегодня вечером он был убит ударом кинжала с рукояткой из слоновой кости, взятого в одной из витрин музея. Я обнаружил тело в большом крытом экипаже посредине зала.
Содрогнувшись, Холмс набрал в грудь воздуха и наконец успокоился. Взгляд у него был такой же мягкий, как и раньше, но теперь в нем читалась растерянность. Я обратил внимание на фотографию в рамке, висящую на стене над комодом. На ней был изображен человек в плаще, стоящий на лесной поляне. У него были весьма ухоженные светлые бакенбарды. Куда ни ткнешься, в этом деле всюду встречаются бакенбарды; для меня они превратились в какой-то неотвязный ночной кошмар.
— Пендерел, — повторил Холмс, и я мог бы поклясться, что его удивление было искренним. — Раймонд Пендерел! Это имя мне ровно ничего не говорит. Как, черт побери, все это случилось? Кстати, что он там делал? И кто убил его? Или вы не знаете?
— У нас нет ответов ни на один из этих вопросов, мистер Холмс. Но вы можете помочь нам. Что касается кинжала, которым был убит этот человек…
При упоминании о кинжале Холмс в первый раз отвел глаза.
— Изогнутое лезвие с рукояткой из слоновой кости, которое, по словам Пруэна, называется ханджар…
— Пруэн! — воскликнул Холмс, словно вспомнив что-то. — Э-э-э… ну да, конечно. При чем тут Пруэн? Что он говорит?
— Он отрицает, что сегодня вечером в музее был кто-то еще, кроме него. Что, конечно, не улучшает его положения. — Я не стал развивать эту тему. — Так вот, относительно кинжала. У кого был ключ от этой витрины в главном зале?
— У меня. Но если произошла кража…
— У кого-нибудь еще был ключ?
— Ну конечно, у мистера Уэйда. Но…
— Кинжал не был украден. Он был извлечен из витрины кем-то, у кого был ключ, после чего витрину снова заперли.
Голос Холмса был еле слышен. Механическим движением он взял два стакана с виски. Теперь я сделал отрицательный жест, потому что нельзя пить с человеком, которому ты бросил такое обвинение, но он спокойно сказал:
— Не будьте идиотом! — и продолжил тем же самым тихим голосом: — Значит, был и дубликат ключа. Могу сказать вам, что я-то его не делал и никогда в жизни не слышал имени Раймонда Пендерела. И я, и мои друзья были тут весь вечер…
— Кстати, с кем вы его провели?
— Джерри Уэйд, сын мистера Уэйда. Наш приятель Бакстер. И еще мисс Кирктон. Сомневаюсь, чтобы вы их всех знали. Мы ждали появления мисс Уэйд со своим приятелем Маннерингом…
— Есть тут кто-то еще?
— Сейчас нет. Были другие люди, но они ушли. Послушайте, вы позволите позвать сюда Джерри Уэйда?
Я посмотрел на прикрытую дверь, что вела в другую комнату. После того как Холмс заскочил туда, там воцарилась подозрительная тишина. Правда, женский голос попытался затянуть «Старый Билл, морской бродяга», но при первых же тактах кто-то на нее строго цыкнул.
— А теперь вы меня извините, — сказал я Холмсу. — Минуту!
Подойдя к двери, я постучал и распахнул ее.
После первых секунд удивленного молчания, на меня обрушилась такая разноголосица звуков, словно я очутился в вольере с попугаями. Комната была столь же невелика, как и первая, в ней было такое же освещение, а воздух был синим от дыма. На диване, обращенном к дверям, сидела, свернувшись комочком, худая длинноногая блондинка, которая, оперевшись локтем о спинку дивана, с удовольствием жмурилась, потягивая коктейль. У нее было одно из тех вдохновенных лиц, которые встречаются на картинах прерафаэлитов,[1] — подчеркнуто бело-розовое, с глазами цвета голубого фарфора; кроме того, у нее была привычка неожиданно и резко наклоняться, словно кто-то давал ей подзатыльник.
Рядом со столом, заставленным лесом бутылок, стоял крепкий молодой человек с ярко-рыжими волосами и в изысканнейшем вечернем костюме. В углу рта он держал сигарету и жмурился, когда дымок попадал ему в глаза, мешая рассматривать высокий шейкер для коктейлей. При моем появлении он повернулся и, бросив на меня взгляд, попытался состроить на лице маску невозмутимого достоинства, с которой явно не сочеталась длинная красная обертка от шоколада, которую какой-то шутник булавками прикрепил ему к груди. Кроме того, он испугался.
Третий гость сидел в кресле, мусоля губную гармонику. О нем могу сказать лишь, что у этого юноши было лицо старика. Хотя он не так давно перевалил рубеж двадцатилетия, лицо его было изрезано морщинами — в равной мере и от частого веселья и от сидения над книгами; если не считать нашего друга доктора Фелла, думаю, что не встречал такой добродушной физиономии. Молодой человек находился в таком возбуждении, что казалось, будто он жестикулирует, даже когда сидит совершенно спокойно. Невысокий человечек в старом твидовом пиджаке, с черными волосами, подстриженными по немецкой моде, он, развалясь в кресле, приветственно помахал мне рукой.
После краткой паузы вольер дал о себе знать. Гарриет Кирктон откинула голову, словно на нее снизошло вдохновение, и, открыв рот, начала какую-то песню, продемонстрировав гланды прерафаэлитов. Показалось, что сейчас рухнет крыша.
Рыжеволосый молодой человек встрепенулся и сказал пропитым баритоном:
— Я считаю, что это предельно возмутительное вторжение без ордера…
Старообразный юноша вытянул руку с таким мрачным видом, словно собирался загипнотизировать меня.
— Уж не тебе сказать, что я не смог, — продекламировал он низким голосом. — И не тряси передо мной ключом кровавым. Пусть Юджин Арам пройдет меж нами, запястья в кандалах. О, Сэмми, Сэмми, ну почему нет у тебя алиби? — Затем он извлек хриплый аккорд из губной гармоники, улыбнулся и закончил нормальным голосом: — Добрый вечер, старина. Выпейте. Как дела с накладными бакенбардами в Скотленд-Ярде?
В этом галдеже прорезался тихий, спокойный напряженный голос Холмса.
— Ради бога, — сказал он, — прекратите этот бардак.
Слова его пришлись как раз к месту и оказали воздействие наподобие ушата холодной воды; никогда не видел, чтобы столь шумная компания мгновенно заткнулась. Старообразный юноша тихонько положил губную гармонику рядом с креслом и поднял глаза.
— Ф-фу! — после паузы выдохнул он. — В чем дело, Рон? У тебя такой вид, словно ты вот-вот взорвешься.
— Прошу прощения, что таким образом вторгаюсь в ваше общество, — сказал я им, — но в силу важной причины. Знает ли кто-то из вас человека по имени Раймонд Пендерел?
Рыжий смертельно побледнел. Маленький человечек открыл рот, но, передумав, снова закрыл его, хотя, судя по его виду, было сомнительно, что его сообщение внесло бы какую-то ясность. Но Гарриет Кирктон это имя было знакомо, и тут уж никаких сомнений у меня не было. Девушка была на грани серьезного опьянения. Хотя она не шевельнулась и продолжала сидеть, опираясь на подлокотник, при свете стоящей рядом с ней лампы я заметил, как у нее побелели ногти, когда она с силой вцепилась в ножку бокала. Но я решил, что для меня еще не наступило время решительных действий.
— Никто? — переспросил я.
Поделиться книгой: