Помоги проекту - поделись книгой:
— Откуда такая прелесть? — спросил он.
— Бодался вот с этим деревом, — честно ответил ослик. — Довольно-таки весело! Быстро засыпаешь и видишь поучительные сны.
— Везёт некоторым! — сказал Ука и ускакал по своим делам.
"Какой милый тушканчик, — подумал Шухлик. — И хвост у него с кисточкой, как у меня!"
Оглядевшись, он заметил рядом пустую корзинку. Все добрые чувства, которые там оставались, вернулись обратно к Шухлику. Вместе с улыбкой. В общем-то, он прекрасно чувствовал себя этим утром, будто освободился от кучи мусора, мешавшей видеть, слышать и дышать.
Мимо, постукивая иголками, проходил угрюмый дикобраз Жайра. Шухлик кивнул ему:
— Привет! Доброе утро!
И дикобраз вдруг расцвёл, как диковинный цветок, вроде огромного репейника. Начал шаркать ножками и похрюкивать:
— Привет! Рад вас видеть! Утро очень доброе! — Глядел он, правда, исподлобья, но такая уж физиономия у дикобраза. Иначе глядеть не может.
Шухлику хотелось улыбаться всем подряд и говорить: "Доброе утро!" А потом: "Добрый день" и "Добрый вечер". Он скакал по саду, как тушканчик Ука, помахивая хвостом с кисточкой. И едва не наступил на крысу Каламуш, которая, принюхиваясь и чихая, сновала меж деревьями с узелком на спине, будто собралась в дальнюю дорогу.
— Здравствуйте! — крикнул Шухлик. — Добрый день!
Крыса вздрогнула и поднялась на задние лапы.
— Прощай, рыжий пень! — ухмыльнулась она. — Я покидаю этот паршивый сад — здесь слишком чисто для меня. А поблизости есть подходящее местечко.
Ещё накануне Шухлик, если бы и не сказал, то непременно подумал: "Какая противная крысина!" Однако теперь, расставшись с дурными чувствами, он спросил:
— Хотите, подвезу?
— Ты что, в самом деле такой улыбчивый болван? — огрызнулась крыса. — Или просто придуряешься? — Оскалилась и заспешила прочь из сада Багишамал, попискивая на ходу: — Дурень, скотина и обалдуй!
— Прощайте, — ответил Шухлик и на минуту погрустнел, задумался: не стоило ли сохранить в корзинке хотя бы парочку поганок или навозных мух?
Конечно, нелегко становиться с каждым днём лучше, хоть на куриный шажок. Но всё же стоит попробовать. Это так приятно и празднично! Ощущаешь, что не только ты, но и весь мир вокруг стал чуть-чуть поучше. Ну самую малость. На дне корзинки.
Прощальный день
Нет-нет, Шухлик ни с кем больше не собирался прощаться.
Все были ему приятны. Как славно кукует без умолку кукушка Кокку! А до чего же умелый фокусник Хамелеон — то жёлтый, то рыжий, то фиолетовый! И сурок дядюшка Амаки так любезен, будто всю жизнь обучался хорошим манерам. Ну, и выдра Ошна тоже славная сестричка — любо-дорого поглядеть на её фигурное плавание.
"Чудесно, — прислушивался к себе ослик, — когда на душе нет злости! Так легко и чисто, будто только что искупался в пруду".
На берегу сидел, как красный перчик, дайди Диван-биби. Он возился в сырой глине, ловко вылепливая небольшие фигурки людей и животных, точь в точь настоящие. Кого-то они напоминали Шухлику.
— Давненько не виделись, — сказал дайди. — Кажется, за прошедшую ночь вы здорово изменились, мой дорогой садовник! Не считая «фонаря» во лбу, заметен и внутренний свет, который лучится из ваших подслеповатых глаз. Что же случилось?
Шухлик не знал, как всё объяснить. Рассказывать о корзинке с чувствами? О беседе с садом Багишамал? Да то ли было это, то ли не было!
— Мне кажется, — потупился ослик, — что я как-то очистился. Даже вижу яснее.
— Прекрасно! — воскликнул дайди. — Как интересно! Наверное, и память у вас прояснилась. Приятно, думаю, вспомнить хозяина Дурды, продавшего вас на базаре. Доносчика козла Таку. И уж конечно, добросердечного Маймуна-Таловчи, с которым вы были, как говорится, не разлей вода!
Шухлик не ожидал такого подвоха. Особенно сегодня ему меньше всего хотелось бы думать о тёмном, мрачном прошлом. И горло перехватило, и голова помутилась от былых обид и оскорблений. Он услышал знакомое жужжание навозных мух. Вот они, тут как тут! Добрались из пустыни. Облепили ослика. И солнечный день обернулся пасмурным.
Шухлик стряхнул мух, но они кружились рядом, не оставляя его в покое. Подоспели на помощь еноты-полоскуны, размахивая полотенцами. Ну никак не удавалось разогнать этот мушиный рой. На редкость приставучие отборные насекомые!
— Оказывается, не так-то просто освободиться от дурных чувств и помыслов, — заметил Диван-биби и протянул глиняное изваяние, в котором Шухлик сразу признал Маймуна-Таловчи. — Пожалуйста, он в твоей власти! Делай с ним что хочешь.
Понятно, ослик с превеликим удовольствием растоптал бы этого глиняного болванчика! Да только неловко было крушить искусную работу. Ведь сам Диван-биби старался, лепил.
— Легче всего разбить и растоптать, — согласился дайди. — Не слишком приятная персона! Но поверь старому бродяге — Маймун-Таловчи тоже Божье создание, и где-то глубоко в душе у него должен быть свет.
— Вряд ли, — возразил Шухлик и едва не проглотил особенно назойливую муху.
— Конечно, сама душа одичавшая, — вздохнул Диван-биби. — Заброшенная, позабытая хозяином. Вроде одинокой и глупой крысы Каламуш, которая бежит сейчас с узелком по пустыне. Мне жалко эту глухую и слепую, заблудшую душу! Она страдает, как безногий инвалид, до которого никому нет дела.
И Шухлика вдруг охватила жалость, вытеснявшая злость и обиды. Он даже погладил глиняного болванчика по голове, отчего тот преобразился, похорошел, чуть ли не озарился изнутри.
— Знаешь ли ты, что такое прощение? — спросил дайди. — Это чудесное исцеление, избавление и помилование! Не только для того, кого простили, но, в первую очередь, для того, кто простил. Если в тебе есть сочувствие, иначе говоря, прекрасное соцветие из добрых чувств, ты способен простить.
Диван-биби расставил перед осликом знакомые фигурки. Кроме Маймуна-Таловчи тут были прежний хозяин Дурды, предатель-козёл Така, хозяйка Чиён и надменный вождь сайгаков Окуйрук.
Ослик с грустью разглядывал их. "Они не ведали, что творили", — подумал Шухлик. Скорее, услыхал эти древние-древние, немногим младше Валаамовой ослицы, слова, долетевшие неизвестно откуда.
Злость и обиды его исчезали, испаряясь, как грязные лужи под солнцем. И навозные мухи сразу сгинули, будто и не было.
— В этом мире нет совсем плохих и пропащих, — говорил меж тем Диван-биби, передвигая так и сяк фигурки. — Хотя много потерянных, которые не знают, куда идти. Бродят в дремучем лесу или в бескрайней пустыне.
Огрызаются и нападают первыми. Страдают, не понимая этого. Кусаются, потому что сами боятся — дрожат от страха, переполнены страхом. Только покажи им, что не робеешь и не злишься. Дай понять, что просто жалеешь, даже сочувствуешь, и всё изменится. Прежде всего для тебя!
Шухлику вновь стало легко, как утром, когда он только что очнулся под гранатовым деревом. Да нет — намного легче!
Пожалуй, мог бы вспорхнуть, чуть оттолкнувшись копытами. Он был переполнен соцветием добрых чувств, как воздушный шар горячим дымом, — вот-вот полетит!
Диван-биби, придерживая его за хвост, остерегал:
— Такое состояние надо беречь и охранять! Каждый Божий день быть на страже, прислушиваться к себе, чтобы не растерять его. Состояние прощения дороже сундука с золотом. Погляди-ка, любезный садовник, во-о-он туда, — кивнул он в сторону родника.
Прямо посреди лужайки, которую Шухлик вчера подстригал, неожиданно выросли и уже цвели пять новых деревьев — яблоня, груша и три вишни. Привыкший вроде бы к садовым причудам, ослик диву давался: откуда вдруг, да так быстро?
— Это твои собственные деревья, — улыбнулся дайди. — Первые в будущем саду! Видишь, какие чудеса творит прощение.
Шухлик не удержался и поскакал, высоко подлетая, перебирая в воздухе ногами, к своим деревьям. Хотелось понюхать их, потереться о стволы, взрыхлить землю у корней.
— Запомни крепко: всё в твоей власти! — звучал в ушах голос Дивана-биби, хотя сам он оставался на берегу пруда. — Смотри на жизнь, как художник-творец смотрит на бесформенную глину, из которой можно вылепить, что пожелаешь. Ты созидатель свой жизни, своей судьбы!
Или это сад Багишамал опять заговорил с Шухли-ком? Впрочем, какая разница, если дайди и его сад — одно целое. Как и рыжий ослик со своими первыми деревьями, выросшими в день прощения.
Превращениe третье
Сорокадневная война
Шухлик всех приглашал поглядеть на свои деревья. Они так буйно цвели, невозможно глаз оторвать.
Однако к вечеру ничего не уродили — ни яолока, ни груши, ни вишенки. Оказались пустоцветами. Шухлик понимал, что это он виноват, а не деревья. На урожай попросту не хватило сил в его душе. То есть веры в свои силы.
На другое утро, едва солнце приподнялось над пустыней и заглянуло в сад, разнёсся повсюду дурной какой-то, заунывный вой, будто предупреждение о бомбёжке. Петух Хороз до того растерялся, что позабыл кукарекнуть. Вообще сад Багишамал притих и даже расцвёл позднее обычного. Все его обитатели ходили вялые, словно не выспались.
Этот долгий вой, как привязанная к Шухлику натянутая резинка, вытаскивал его в пустыню. Нехотя, с тяжёлым сердцем вышел он из сада и сразу понял, в чём дело.
Толстый, огромный, бегемотоподобный Танбал,
братец-лень, звал сразиться, помериться силами. Страшно было глядеть на него. И непонятно, с какого бока подойти. То и дело он менял обличье. Откуда-то вдруг вырастали щупальца, как у спрута. А в следующий миг Танбал расползался по песку, как чёрное ежевичное желе.
Шухлика одолевали сомнения. Ему ещё не доводилось сражаться. Он был вполне мирным, а не воинственным осликом.
— Ну что, испугался?! — оглушительно, как десяток паровозов, пыхтел Танбал. — Сдаёшься? Тогда бери меня с собой в сад! Заживём вместе!
Конечно, Шухлик не мог такого допустить — привести в Багишамал чудовищную образину.
Он заржал не своим голосом и бросился на Танба-ла, пытаясь ударить копытом туда, где виднелись маленькие сонные глазки. Однако братец-лень неожиданно ловко увернулся. И Шухлик почувствовал, что вновь увязает в зыбучих песках неуверенности. Они затягивали быстро. Сковали ноги и уже щекотали живот.
— Могу тебя спасти, — подмигивал Танбал, очень довольный, что удалось заманить в ловушку. — И будем неразлучны!
"Нет уж, — думал Шухлик. — Лучше погибнуть! Всё равно рядом с таким уродом — это не жизнь, а сплошное мучение".
Так бы и пропал без следа бедный рыжий ослик в зыбучих песках, если бы не кукушка Кокку, наблюдавшая за ним с вершины платана. Она раскуковалась на весь сад, созывая подмогу. Первыми подоспели четыре енота-полоскуна и сурок дядюшка Амаки.
Хорошо, что у енотов оказалась с собой бельевая верёвка. Дядюшка Амаки осторожно подполз к тонущему Шухлику и привязал верёвку за хвост.
— Выдержит ли? — волновался сурок.
— Верёвка-то крепкая! — отвечали еноты. — Не беспокойся!
— Меня тревожит хвост! — нервничал дядюшка.
— Да тащите уже! — воскликнул Шухлик, отплёвываясь песком, подступившим к морде. — Я же не ящерица, хвостами не швыряюсь!
Крепкие ребята еноты впряглись, поднатужились и, кряхтя, будто четыре маленьких трактора, выволокли ослика из песчаной западни.
Оставалось признать, что первая схватка проиграна.
Притворившись зрелой тыквой в очках, Танбал сидел неподалёку — потягивался и зевал, словно на скучном, утомительном спектакле, где всё заранее известно.
— До завтра, родной! — помахал он пухлой ручкой. — На прежнем месте! А если не придёшь, сам пожалую в гости!
По дороге в сад дядюшка Амаки недоумевал:
— Чего ты с ним связался? — спрашивал, заглядывая Шухлику в глаза. — Кто он такой, этот овощ? Или он фрукт? Вот мой совет: плюнь, и забудь о нём!
Ослику не хотелось ни с кем разговаривать — настолько он был огорчён, унижен и подавлен. Пришёл к своим деревьям и чуть не заплакал. Они не зацвели сегодня, а пожелтели, увядая.
"Не утопиться ли? — мелькнула мысль. — Да вряд ли получится — выдра Ошна спасёт!"
В таком печальном настроении застал Шухлика на берегу пруда дайди Диван-биби.
— Би-би! — приветственно погудел он. — Би-и-и-би! Но ослик только кисло, через силу улыбнулся.
— Анал-манал! — сокрушённо воскликнул дайди. — Опять двадцать пять — за рыбу деньги! Конечно, у меня есть напиток из трав, снадобье, которое поможет тебе в сражении, но это будет временный успех. Ты сам должен победить Танбала — раз и навсегда! А для этого нужен стойкий характер. У твоего дедушки, кстати, характер был хоть куда!
— Какой дедушка? — удивился Шухлик. — Я не слышал ни о каком дедушке.
— Сейчас не о нём речь, а о характере, — сказал Диван-биби, покачав строгим пальцем. — Ты хоть понимаешь, что это такое? Может, у тебя его вообще нету? Шухлик подумал и согласился:
— Похоже, что вообще…
Характер представлялся ему в виде двуручного меча или тяжёлой дубины, которой легко отдубасить Танбала. А ничего подобного у ослика отродясь не имелось.
Тут уж и Диван-биби на время призадумался, поглаживая лысую голову.
— Значит, придётся выковать. Крепкий и надёжный. Нержавеющий, — вздохнул он.
И внимательно поглядел на Шухлика, вроде бы соображая, удастся ли на самом деле выковать и приживётся ли такой твёрдый у ослика. Может, нужен помягче? Ну, как переспелая дыня.
— Характер, любезный садовник, — это особенные свойства души, которые или помогают жить или мешают.
Диван-биби поднялся, направляясь к своей кибитке под огромным платаном, а за ним и Шухлик.
— Настоящий твёрдый характер ощущает себя в долгу перед жизнью, — продолжал рассуждать дайди. — Он знает, что своим рождением обязан жизни, и благодарен ей. И ясно видит, как она прекрасна.
Отбросив войлочный полог кибитки, Диван-биби пригласил Шухлика зайти. Ослик сразу увидел небольшую наковальню и молот.
— С таким характером беспокойно, зато весело, — говорил дайди, раскладывая по наковальне какие-то камешки, листья и кору платана, цветок граната, верблюжью колючку и глину из пруда. — Само слово «характер» пришло к нам из древнегреческого языка, в котором означало «чеканщика».
Как известно, чеканщик, нанося рисунок, царапает металл, бьёт молоточком. Так и характер царапает душу, пробуждает, не позволяя ей дремать. Заставляет радоваться каждому новому дню и не унывать в любой беде.
Он достал щипцами из очага раскалённый уголёк и тоже бросил на наковальню, а затем примерился, сощурив глаз, и звонко ударил молотом, так что всё окуталось дымным облаком, в котором скакали и сверкали разноцветные искры.
Шухлику показалось, что искры вместе с горьковатым дымом проникли в него. Разгораются внутри. Согревают и оживляют. Сердце или душу? Сразу не поймёшь. Он закашлялся, чихнул и, выскочив из кибитки, остановился под платаном.
Такого могучего дерева он никогда не видел. Ещё вчера почему-то не замечал. Пожалуй, чтобы охватить его, потребуется круг из дюжины ослов. А до вершины — ну, никак не меньше сотни! И то, если считать с вытянутыми хвостами.
Шухлик прислонился к платану, испытывая внезапный восторг оттого, что и он, рыжий ослик, — маленькая часть громадного неизмеримого мира, в котором жутко любопытно жить. В этом мире всему и каждому есть место и нет ничего лишнего. Уж если родился ослик по имени Шухлик, значит, он нужен здесь. Только бы понять, для чего? Наверное, чтобы жить без тоски и уныния, а с благодарной улыбкой.
То ли Дивану-биби удалось одним ударом молота выковать приличный для ослика характер, то ли платан передал ему тысячелетние мудрость и мощь? Так или иначе, но Шухлик ободрился и разом поверил в себя, в свои силы.
"Нынешнее поражение — сущий пустяк! — размышлял он, прогуливаясь от дерева к кибитке и обратно. — Оно даже полезно, поскольку научило не лезть в западню из зыбучих песков. Завтра я покажу Танбалу новый победоносный характер! Только бы во сне его не растерять".
Поделиться книгой: