Давайте напишем что-нибудь

Ходок вынужден был задуматься и ответить как положено:

– Нормально дела, спасибо.

– Чайку не выпьете? – спросил Редингот безнадежно.

– Да я ненадолго, – прослезился ходок.

– Я знаю, – с грустью заметил Редингот и патриархально поощрил ходока к разговору: – …Ну, ходок, какие заботушки?

– Одна у меня заботушка, – охотно подхватил ходок и неожиданно грубо закончил: – Сынок спятил.

– Какой Вы грубый, ходок! – не выдержал из-под стола Сын Бернар.

– Ну-ка, ну-ка… выкладывайте, – оставив комментарий без внимания, оживился Редингот, – что с сынком-то? Сколько годков сынку, говорите?

– Да не говорю еще… – растерялся логичный ходок. – Вот только сейчас скажу: годков ему сорок пять.

– Баба ягодка опять! – не к месту сострил Сын Бернар, окончательно сбив ходока с панталыку. Ходок надолго замолчал, а Редингот пнул Сын Бернара ногой под столом.

– Спятил, говорите, сынок-то, а? – Редингот принялся спасать увядшую на корню беседу и ловко спас ее.

– Спятил, говорю! Скотину не выгоняет – раз! Землю не унаваживает – два! Бабу не тешит – три.

– Какую бабу? – праздно поинтересовался Сын Бернар и получил еще одного пинка.

– Свою бабу, натурально, – каку ж еще-то? – оскорбился за сынка ходок. – Спрашиваю, чего гнетет-то тебя, сынок? Говорит: окружнось, батя! Кака ж така окружнось-то, спрашиваю, – из спичек, батя, отвечает! Однем словом, спятил сынок-то…

– Сам ты спятил, батя! – нарушил сразу все приличия Сын Бернар, и теперь уже от бати получил такого пинка, что шизым орлом вылетел за дверь, которая за ним и захлопнулась.

– Собака! – в пустое пространство нагрубил ходок и продолжал – теперь уже в адрес одного Редингота: – Как же не спятил-то сынок, а, когда спятил?

– Хотите, стало быть, ответ знать? – на всякий случай спросил Редингот.

– Хочу! – не обманул ожиданий ходок.

– Ну, что ж… тогда скажите мне, номер двести один, где правда?

– Ты про что? – чуть не остановился, но все-таки не остановился ходок.

– Ах, ходок, ходок… – начал разводить руками беду Редингот. – Вчерашним днем живете, как я погляжу! Небось, еще плугом землю пашете да бороной бороните?

Мирозданье поплыло у ходока перед глазами: вековые основы жизни на селе обрушились в один миг. Он остановился-таки, схватился мозолистой рукой за край стола и чуть слышно спросил:

– Чем же еще пахать-то да боронить, милок?

– Да головой, отец, головой! – усмехнулся Редингот, пристально глядя на ходока.

Тут ходок почему-то начал оседать и хватать ртом воздух: ну, вылитый малек!

– Как же это – головой-то? – из глубины своего невежества подозрительно воззвал он, насилу отдышавшись.

– Мощью ума, силою мысли! – открыл карты Редингот.

Ходок заглянул в открытые Рединготом карты, но расклада не понял. Обнаружилось это, когда он задал следующий вопрос:

– Без плуга? Без бороны?

– Без плуга и без бороны! – торжествующе сказал Редингот. – А вот скажите мне еще: знает ли мысль границы?

– Это глядя кака мысль… – состорожничал ходок, пяля пустые глаза на собеседника.

– Неверно! – воскликнул Редингот. – Никакая мысль не знает границ! Мысль свободна. Мысль – птица. Высоко парит она – и все ей подвластно! Heißa, juchei!

– Пойду я, мил человек, – неожиданно сказал ходок. – Пора мне…

– Стой, ходок! – пригвоздил его голосом к месту Редингот. – Стой и внемли. Ибо не я говорю сейчас с тобой…

– А кто? – не дослушав, в ужасе перекрестился ходок – и взгляд его стал безумен.

– Человечество говорит с тобой, ходок! Человечество говорит с тобой на понятном тебе языке! (В этот момент лицо ходока совсем утратило человеческие черты, а сам ходок засмеялся). То самое человечество, которое в утробе своей выносило, а потом, уже вне утробы, выпестовало самую светлую, самую чистую и самую грандиозную мысль с тех пор, как стоит земля! Мысль о том, что из коротких прямых спичек может быть выложена по земной поверхности Окружность! И эта Окружность может быть Абсолютно Правильной! Напрягись, ходок! Напрягись как можешь!

По всему было видно, что ходок действительно напрягся, причем напрягся как мог, а мог – как парус. Результат такого напряжения не замедлил сказаться: ходок запрыгал по комнате, высоко подкидывая ноги к потолку и хохоча как бесноватый.

– Ну, это уж слишком, – поморщился Редингот, не любивший крайностей в проявлении чувств.

– Нет, а занятно, елочки-зеленые! – веселился ходок. – Ах, занятно!..

– Я знал, – резюмировал Редингот, – что Вы когда-нибудь очнетесь от вековой спячки! Ваш сын здоров! Он разорвал пелену сна прежде Вас.

– А я сейчас разорвал, – отчитался ходок и строго, но не к месту добавил: – Сон разума рождает чудовищ!

Редингот подошел к двери, приоткрыл ее и произнес:

– Сын Бернар, этот тоже готов.

Сын Бернар увел громко хохочущего ходока из штаба, вернулся и занес его номер в Журнал поступления ходоков.

– Не кажется ли Вам, – озабоченно спросил Редингот, – что номер двести один реагировал несколько странно?

– Да нет, – успокоил его Сын Бернар, – они все так реагируют. Если не тут, так в коридоре.

– Ну, тогда порядок! – облегченно вздохнул Редингот и занялся следующим ходоком, номер двести два. Тот оказался пожирнее двести первого – в точности как и просил Редингот. Миграции этого ходока по комнате уже не были столь стремительны.

Так проходили часы и дни. Впрочем, ни Редингот, ни Сын Бернар часов и дней не наблюдали – и не то чтобы они были ненаблюдательны (например, Редингот был очень даже наблюдательный), а просто они были счастливы. Ведь есть ли на свете большее счастье, чем служить величайшей из идей человечества?

Однако нельзя сказать, чтобы Редингот не готовился к судебному процессу: еще как готовился! Когда не звонил телефон и не донимали ходоки, он раздумывал над речью, которую произнесет по телефону в защиту Марты. Речь была уже готова в принципе – осталось только подготовить ее в действительности. Редингот понимал, с какими именно противниками придется ему столкнуться: в коррумпированном суде защитная речь только проформа! Само собой разумеется, Марту от пожизненного тюремного заточения ничто теперь не спасет, тут уж какие бы ни были у тебя аргументы – конец один. И Редингот ругал себя последними словами: нет чтобы оказаться в первом доме по улице Без. Кончины недели на две раньше: тогда он успел бы застать Марту и удержать ее от поездки на Сицилию! Или – хотя бы поехал на Сицилию вместе с ней и показал бы сицилианской мафии Кузькину мать!.. Тем более что Кузькина мать сама говорила: «Распоряжайтесь мной, как собой: надо кому-нибудь меня показать – показывайте!»

– Кстати, где сейчас Кузькина мать – на случай чего? – спросил Редингот Сын Бернара.

– Удивительным образом здесь! – Сын Бернар даже зарделся от собственной предусмотрительности. – Я уговорил ее пожить у Ближнего: он ее время от времени показывает женщине-врагу, чтобы та не очень задавалась!

– И как женщина-враг реагирует на Кузькину мать?

– Последнее время не очень… Теперь, скорее, Кузькина мать дрожит при виде женщины-врага, как будто это женщину-врага показывают Кузькиной матери.

– Да… – вздохнул Редингот. – Сдает Кузькина мать, утрачивает былую эффективность! Пригласили бы Вы ее как-нибудь к нам – на кофе!

– Да ну ее! – отмахнулся Сын Бернар. – Она страшнее смерти.

Однако уже на другой день Кузькина мать в сопровождении Ближнего заявилась в гости сама. И Ближний прямо с порога огорошил штаб ужасной новостью:

– Женщина-враг бежала!

– Лучше бы Кузькина мать бежала! – неадекватно реагировал Сын Бернар в присутствии самой Кузькиной матери.

– Я так и хотела сделать, – сообщила Кузькина мать, надувши безобразные губы. – Не могла уже больше видеть женщину-врага без содрогания… Не моя вина, что она бежала раньше… И вообще она не из-за меня бежала. Она не любила Ближнего своего.

Ближний заплакал.

– Не плачьте, Ближний! – вынес строгое замечание Редингот. – Вас же практически каждый любит – нашли о ком плакать, о женщине-враге!

– Меня влекло к ней, – признался Ближний.

– И теперь влечет? – задал каверзный вопрос Сын Бернар.

– Как же может влечь, когда неизвестно, где она? Нет, теперь уже не влечет.

– Значит, и проблемы нет, – вынес решение, как выносят покойника, Редингот. – Чего Вы пришли тогда? От работы отрывать?

– Во-первых, – Ближний решил отвечать подробно, – мне надо сдать назад Кузькину мать, ее некому теперь показывать. А во-вторых, я тоже решил посвятить себя Окружности, раз на личном фронте у меня все так сложилось.

– Вот слова зрелого мужа, – отнесся Редингот. – Вы и поедете на Сицилию.

– Окружность строить? – с надеждой спросил Ближний.

– Может быть, – уклонился Редингот. – Но не сразу. Мой план таков. Вы берете с собой на Сицилию Кузькину мать…

– Зачем она мне там? – растерялся Ближний.

– А затем, что на Сицилии Вам придется показать ее кое-кому.

– Да ее там уже, наверное, все видели! – запротестовал Ближний.

– Даже если так, пусть еще разок посмотрят.

– Но она практически вышла из строя! – настаивал Ближний.

– Это я из-за Вашей женщины-врага вышла из строя! – вмешалась Кузькина мать. – Я опять войду в строй дня через два-три.

– А ехать когда? – В голосе Ближнего опять появилась надежда.

– Ехать прямо сейчас, – сказал Редингот. – Придется Кузькиной матери по дороге в строй войти. И поймите наконец, Ближний: на вас сейчас смотрит все человечество.

Ближний достал из кармана гребешок и кокетливо причесался. Потом отрапортовал:

– Я готов.

– Вот и ступайте, – попрощался Редингот.

– И мне ступать тоже? – спросила Кузькина мать.

– Конечно. Ступайте вместе с Ближним.

– А кому показывать-то ее? – с приличного уже расстояния крикнул Ближний.

– Показывайте каждому – не ошибетесь! – общо высказался Редингот. – Остальное сообщу по телефону.

– Теперь, может, и речь готовить не обязательно? – спросил Сын Бернар после их ухода. – Когда Ближний покажет там всем Кузькину мать, никому уже будет не до речи.

– Речь надо готовить на всякий случай, – возразил Редингот. – А именно на тот случай, если Кузькина мать не произведет сильного впечатления. На меня она, например, сильного впечатления не производит.

– Да Вы просто пригляделись! – сказал Сын Бернар. – Определенно! Столько раз, сколько Вам показывали Кузькину мать, никому ее, наверное, не показывали.

– Это точно, – усмехнулся Редингот. – Мне она уже просто как родная мать стала.

Зазвонил телефон. Редингот молча выслушал сообщение и с остервенением бросил трубку.

– Вот гады! – выругался он. – В Швейцарии строителям окружности оказывают сопротивление вооруженные банды банковских воротил.

– Что же Вы не поговорили с тем, кто звонил? – остолбенел Сын Бернар.

– Это не телефонный разговор, – многозначительно сказал Редингот. – Видно, и нам пора вооружаться, чтобы защищать Окружность на поле брани.

– Ура! – сразу воодушевился Сын Бернар. – Обожаю брань!

– Да и я, пожалуй, за словом в карман не полезу, – признался Редингот и в подтверждение своих слов выругался так грязно, что запачкал всего Сын Бернара.

ГЛАВА 16

Сюжетные нити собираются в узел

Время от времени полезно делать ревизию в структуре художественного целого – иначе в ней (структуре художественного целого) легко потерять ориентацию. А это никуда не годится, ибо автор обязан постоянно быть в курсе того, где в данный момент пребывают все, кого он безрассудно наплодил. Это профессиональный – а если хотите, и отцовский! – долг автора. Разбуди автора ночью в какой-нибудь чужой постели – он должен, не задумываясь, выдать любую справку по поводу любого персонажа. Где у тебя, дескать, сейчас Марта? Марта у меня сейчас в тюрьме! Где у тебя сейчас Случайный Охотник? Случайный Охотник у меня сейчас под нависшим ледорубом Хухры-Мухры! Ответам полагается быть короткими и точными, как если бы их давала машина.

В данном же случае автор не очень уверенно себя чувствует на предмет где кто… Нет, с основными персонажами полный порядок: каждый находится в специально отведенном для него авторским замыслом месте. А вот что касается персонажей второстепенных, тут, извините, полная неразбериха. Прежде всего, непонятно, сколько их, куда их гонят, кто конкретно гонит и зачем. Остается полной загадкой и где найдут они приют. Яснее ясного фактически только одно: они многочисленны, многонациональны и небрежно разбросаны по всему земному шару. На его поверхности они какого-то черта решили выкладывать из спичек Абсолютно Правильную Окружность, но это их дело, а не мое и не ваше. Мое дело пописывать, ваше – почитывать.

Жалко, правда, что мы все каким-то нелепым образом оказались в одной куче… Хорошо бы, персонажи строили свою Окружность в стороне от нас, я бы пописывал где-нибудь в другом месте что-нибудь другое, а вы бы почитывали где-нибудь в третьем месте что-нибудь третье – необязательно же всем так группироваться, просто друг на друге сидеть! Я бы, например, с удовольствием писал сейчас какие-нибудь сказки старого Арбуза или что-то в этом роде, а вы бы, например, читали историю одной семьи, где дети вообще не понимают родителей, родители в такой же степени не понимают детей – и все несчастны, и все катятся по наклонной плоскости – по двум наклонным плоскостям (родители по своей, дети по своей) в разные стороны, и семья распадается, и это жестокий урок для всех действующих лиц, их исполнителей, а также зрителей и критики…

Ан нет, судьба-злодейка свела нас всех вместе, под съехавшей крышей одного и того же художественного произведения!.. И при этом персонажи, пусть и второстепенные, начинают расползаться, как тараканы, – только и успевай за ними… Подумать только: мы еще ни разу не были в Бельгии, во Франции и Швейцарии, а также в Ливии, Египте и Судане, даже не заглядывали в Индонезию и на Филиппины, ни разу не посетили северную оконечность нашей с вами родины и Гренландию, не поплавали фактически по морям-океанам – исключая Северный Ледовитый, по которому без ледокола, в крайнем случае – без дырокола, не очень-то поплаваешь, а ведь во всех этих местах тоже происходят какие-никакие события, ибо и там пролагается Абсолютно Правильная Окружность из спичек! И, может быть, тот или иной нетерпеливый читатель уже нервничает и сидит на чемоданах: когда же, дескать, когда в путь?

Да вот хоть прямо и сейчас – что нам, собственно, мешает? Основные действующие лица и их исполнители крепко привязаны – самое время устроить себе увеселительную (если, конечно, получится увеселительная!) прогулку вместе с героями старой немецкой песни Эдуардом и Кунигундэ, которых почему-то захотелось ввести в текст – может быть, по причине крайней глупости этой старой немецкой песни, в которой у Кунигундэ губы, как спелые вишни, и в которой Кунигундэ «war nicht treu», то есть «была неверна», или «не была верна» – по-русски сразу же начинаются проблемы! – короче говоря, изменила своему Эдуарду – и произошло это тогда, когда тот был в бою. Как там дальше все развивалось, значения не имеет, хоть дальше все развивалось, прямо скажем, ужасно. Но дело не в этом – благородный Эдуард и неверная Кунигундэ нужны нам просто как спутники, милые такие и беспокойные, с которыми не соскучишься. И зовут обоих очень красиво. А потом, они в данный момент совершенно свободны, поскольку пролагать свой участок Правильной Окружности из спичек они уже закончили. Мучиться им особенно не пришлось, ибо в ходе жеребьевки перепала им от Редингота Бельгия, а в Бельгии какие особенные проблемы? Трудолюбивое приветливое население, которое бросается тебе помогать даже прежде, чем их попросишь! Поэтому не успела неверная Кунигундэ изменить благородному Эдуарду с одним ужасно богатым зубным врачом, у которого было множество пациентов, а зубов – ни одного (иными словами – сплошные прибыли и никаких затрат), как бельгийский участок Окружности был построен самими бельгийцами – оставалось только дождаться, когда подойдут англичане с одной стороны и французы с другой. Благородный Эдуард и неверная Кунигундэ срочно дали телеграмму в Змбрафль, откуда практически сразу же получили ответ, сформулированный весьма изысканно: