Давайте напишем что-нибудь

– Все живы и здоровы, – заключил он после осмотра. – Ровно сто человек, Японский Бог! Правда, меня бы и половина устроила… ну да ладно. Живите себе с Богом.

– С Японским? – уточнил один из уцелевших.

– А то с каким же? – вопросом на вопрос ответил Японский Городовой, исключительно строго.

– Минуточку! – вмешался Редингот. – Вообще-то у меня другие планы. И жить я здесь не собирался.

– Тем более что тут и негде, Японский Бог! – цинично заметил Японский Городовой, окидывая взором руины. И непоследовательно расхохотался.

– Я не очень понимаю причины Вашего циничного замечания и непоследовательного хохота, – честно признался Редингот.

Едва справившись с чуть не задушившим его новым приступом веселости, Японский Городовой смиренно объяснился:

– Мы, японцы, действительно странный народ. Нас трудно понять. Это потому, что на наших красивых лицах никогда не задерживается ничего лишнего. А кроме того, мы же очень хорошо воспитаны, Японский Бог!

И сто японцев загоготали так, что Рединготу показалось, будто их, как минимум, миллион.

– Тогда я ухожу, так ничего и не поняв в специфике японского национального характера, – с горечью сказал Редингот, поворачиваясь спиной к веселым жителям несуществующего города. Веселые жители ответили ему еще одним взрывом здорового смеха.

Пройдя шагов двадцать, Редингот оглянулся и сказал:

– Вы бы хоть не забывали меня…

Он все-таки лирик, мой Редингот… Может быть, в этом его минус. Или его плюс. Или его знак умножения. Или его корень квадратный. Или это вообще неважно. Но он лирик. Казалось бы, что связывает его с этими странными представителями странного народа, кроме совместно пережитой национальной катастрофы? Да пожалуй, ничего. А он, видите ли, не может уйти просто так! Ему, видите ли, надо, чтобы его не забывали…

– Вы бы хоть не забывали меня!

– Да мы тебе памятник поставим, Японский Бог! – дружно ответили сто голосов. – Мы составим твое жизнеописание, ты станешь героем местных преданий, Японский Бог…

– Тьфу ты! – сказал Редингот и сделал еще шагов двадцать. Потом снова обернулся. Говорить с такого расстояния было не очень удобно, но он заговорил.

– Вот что, японцы. Не надо памятников. Не надо жизнеописаний. Если Вы действительно хотите…

– Конечно, хотим, Японский Бог! – радостно перебили его.

– …так вот. Если это действительно так…

– Конечно, так, Японский Бог! – Они, эти сто японцев, включались со скоростью маленьких лампочек (миньонов) при параллельном соединении.

– Хорош перебивать, японцы! – крикнул Редингот. – Дослушайте сначала.

– Конечно, дослушаем, Японский Бог!

Не обращая больше внимания на глупость ста японцев, Редингот продолжал:

– …тогда Вы должны соорудить на вашей благодатной земле нечто, и впрямь достойное Японского Бога. Например, фрагмент Абсолютно Правильной Окружности из спичек.

– Абсолютно Правильной? – акцентировал Японский Городовой.

– Абсолютно! – безжалостно ответствовал Редингот.

Сто японцев под предводительством Японского Городового благоговейно воздели руки к небу, а потом, поспешно пошарив теми же, уже опущенными к земле, руками в карманах, извлекли оттуда спичечные коробки. Они уже начали даже осматриваться по сторонам, но Японский Городовой вдруг сказал:

– Где ж мы тут этот фрагмент соорудим, когда разруха, Японский Бог?

– Прямо поверх разрухи, японцы! – вдохновенно выкрикнул Редингот.

– Твое слово – закон, Японский Бог! – отозвались японцы и припали к земле, держа свои спичечные коробки наготове

– Стойте, японцы, – Редингот покачал головой. – Милые глупые японцы… Вспомните, вы же не одни в мире! Сооружаемый вами фрагмент должен обязательно сомкнуться с более ранним фрагментом с одной стороны и более поздним – с другой.

Тут Редингот весьма толково объяснил им всю грандиозность замысла.

– Так бы сразу и сказал, Японский Бог! – ответили ему японцы, по окончании объяснений проникнувшись величием идеи. – А впрочем, – задумались они, – если фрагменты не совпадут…

– Об этом не может быть и речи! – сухо оборвал их Редингот. – Смысл идеи именно в том, чтобы фрагменты совпали.

Японцы безмолвствовали. Оценив их безмолвие как согласие, Редингот подозвал к себе Японского Городового и прочел ему короткую, но емкую лекцию о том, с кем нужно вступить в контакт, чтобы добиться совпадения фрагментов Абсолютно Правильной Окружности из спичек. Тот улыбался и кивал, как китайский (а не японский) болванчик.

– Вы будете тут за старшего, – закончил Редингот. – Вам все понятно?

– А как же, Японский Бог! – воодушевился Японский Городовой, прижимая маленькие руки к большому сердцу.

Редингот вздохнул. Кажется, его первая миссия закончилась – хоть и не бескровно, но вполне успешно. А когда силуэт Японского Бога перестал быть виден за развалинами, один из ста японцев, практически незаметно подмигнув остальным девяноста девяти, закончил фразу, вертевшуюся у всех на языке:

– …если фрагменты не совпадут, будет тоже очень красиво. Мы, японцы, любим асимметрию.

– А то, Японский Бог! – поддержал Японский Городовой.

ГЛАВА 8

Симультанные до известного места дела

Баба-с-Возу торговала спичками вовсю – с каждой минутой кобыле становилось легче. Она весело ржала, предвкушая момент удаления с воза и самой Бабы-с-Возу, но не рассчитывала на это в ближайшем будущем: торговля хоть и шла бойко, однако закончиться обещала далеко не прямо сейчас, поскольку спичек оставалась еще чертова прорва.

А солнце палило нещадно.

– Нет, ну на кой им все-таки тут спички? – в сто первый раз спрашивал Бабу-с-Возу Карл Иванович, внутренний эмигрант, согласившийся сопровождать ее, но уже раскаявшийся. – Солнце жарит с утра до ночи – все и без спичек воспламеняется как ненормальное.

– А если дожди затяжные? – иезуитским голосом интересовалась Баба-с-Возу. – Тут, Карл Иванович, знаешь, дождь как зарядит – месяцами носу из дома не высунешь. Ты Маркеса читал?

Разморенный на солнце Карл Иванович, внутренний эмигрант, стыдливо тупился и качал головой.

– Эх, Карл Иванович… ты же в интеллигентном возрасте, твою мать! Маркеса-то в таком интеллигентном возрасте можно прочесть? Или нельзя прочесть? Хоть какие-нибудь общеизвестные вещи – «Исабель смотрит на дождь в Макондо», «Полковнику никто не пишет»… я же не требую от тебя «Сто лет одиночества» читать или, скажем, «Осень патриарха»!

– Когда дожди пойдут – спички-то как раз и отсыреют, – аргументировал свое невежество Карл Иванович, внутренний эмигрант.

– Ну, это уж дело не твое. И не мое: я их сухими продаю, – преждевременно оправдалась Баба-с-Возу. – Вот, гляди-ка! – И она с силой чиркнула спичкой, которая воспламенилась во мгновение ока.

– Их бы хоть предупредить как-то, туземцев этих, чтобы в сухом месте спички хранили… – сетовал Карл Иванович, внутренний эмигрант, лишенный возможности предупредить в силу незнания местного наречия.

– Я должна предупредить? – акцентировала Баба-с-Возу. – Да мне-то ведь только лучше, что спички отсыревают: простой экономический расчет!.. Ты же в интеллигентном возрасте, Карл Иванович! А в разговоры с ними я не вступаю: я в ихнем языке ни бум-бум.

– Бум-бум, бум-бум! – радостно отозвались близлежащие на солнце туземцы, для которых это, видимо, что-то значило.

– Я же просил Вас, мадам, не употреблять в присутствии аборигенов никаких парных конструкций: этак можно и скальпа лишиться! – Карл Иванович хорошо умел скрывать раздражение, но как раз в данный момент скрыл плохо, ибо скальпом своим дорожил пуще глаза.

– Ой, я и забыла насчет парных конструкций! – опомнилась Баба-с-Возу и, в свою очередь, не преминула сделать замечание: – Ты бы, Карл Иванович, золотишко-то припрятывал куда-нибудь: когда оно в таком количестве, это наводит на размышления.

– Во-первых, у них мозгов нету для размышлений, – парировал Карл Иванович, внутренний эмигрант. – А во-вторых, мадам, что им наше золотишко? У них, видите ли, даже стрелы в колчанах и те золотые. Убьют тебя такой стрелой – самым богатым покойником будешь.

Так всегда говорил Карл Иванович, а золотишко, тем не менее, рассовывал по мешкам. И мешков этих было уже за сорок. Сорок с небольшим мешков, полных золотых слитков. Очень прилично.

Один коробок спичек продавался за один слиток золота – это Карл Иванович, внутренний эмигрант, придумал. За что своевременно и удостоился скупой похвалы Бабы-с-Возу: ты, Карл Иванович, дескать, дурак дураком, а своего и моего не упустишь. Причем, вводя это товарно-денежное соотношение, Карл Иванович, внутренний эмигрант, по рассеянности забыл распорядиться о величине слитков – и отныне, кичась друг перед другом мускульной силой, каждый из туземцев норовил принести слиток помассивнее. Самые массивные приносили местные пигмеи, надрываясь как идиоты, чтобы казаться сильнее всех.

Туземцы обожали спички. Не то чтобы спички нужны были им для дела: «для дела» они пользовались огромными выпуклыми стеклами, в которые ловили солнце, воспламеняя сухие пыльные грибы. Этих лениво тлеющих грибов повсюду было видимо-невидимо, так что недостатка в огне не наблюдалось. Спички же использовались для другого: спичками туземцы баловались. Что с них взять… дети! По сердцу им было зажигать спички, и всё тут: зажгут – и тык в глаз соплеменнику или все равно кому! С тех пор, как Баба-с-Возу начала бойкую свою торговлю, количество одноглазых туземцев росло, что называется, не по дням и по часам, а по минутам и секундам.

Мало-помалу появлялась мода на разнообразные повязки, прикрывавшие выжженные глаза. Повязки носили охотно, украшали их золотом и драгоценными каменьями, всячески манипулировали причудливо завязанными узлами… Понятно, что сразу же возникли две враждующие группировки: правоглазых и левоглазых. Правоглазые и левоглазые подлавливали враг врага в джунглях и тузили – на то ведь они и туземцы, чтобы тузить…

Озабоченность Бабы-с-Возу и Карла Ивановича, внутреннего эмигранта, вызывало только одно обстоятельство: явный переизбыток спичек при ограниченном даже и у туземца количестве глаз. Дефицит здоровых глаз возникал постепенно, но угрожающим пока не становился: плодовитые туземные женщины все-таки продолжали производить на свет достаточное количество двуглазых потомков.

Почему-то случилось так, что правоглазых стали считать реакционной силой, а левоглазых – прогрессивной. Трудно сказать, что сыграло здесь основную роль, только левоглазые выступали за широкие международные контакты, рост просвещения, перепись населения, поддержку культурных объектов и субъектов, в то время как правоглазые были адептами национальной самобытности и вместе разного рода шовинистических устремлений. Левоглазые носили пестрые повязки с красивыми бантами, повязанными на затылках, правоглазые – исключительно трехцветные повязки, розово-зелено-желтые, в соответствии с традиционно безвкусным сочетанием цветов национального флага, причем не с бантом, а с узлом – и не на затылке, а непосредственно и строго на месте выжженного глаза. Украшения тоже варьировались в зависимости от характера ориентации: левоглазые презирали золото и пользовались исключительно драгоценными каменьями – правоглазые же, напротив, налегали на металл.

…Баба-с-Возу и Карл Иванович, внутренний эмигрант, сначала отстроили себе небольшое бунгало, поскольку и ту и другого не раз уже хватал здесь солнечный удар… правда, потом отпускал, но ненадолго – и через некоторое время снова хватал. Так что пришлось перебраться в сооружение посолиднее, в нижнем этаже которого располагался спичечный магазин под бодрым названием «Прометей», а в верхнем хозяева жили. Через непродолжительное время кобыла их умерла от жары, и теперь ей было уже совсем легко.

В подвале дома размещался огромный склад, где хранилось золото. Баба-с-Возу и Карл Иванович, внутренний эмигрант, даже и не подозревали, пожалуй, о том, что сделались самыми богатыми людьми в мире. Их золотой запас исчислялся уже чуть ли не тоннами. Впрочем, они давно его не исчисляли – тем более что надежды вернуться туда, откуда они приехали на южную оконечность африканского материка, не оставалось больше никакой: путешествовать с таким количеством золота глупо. Умно они чувствовали себя только здесь, потому что золото, которым они владели, не придавало им дополнительного веса в глазах окружающих. Да и то сказать: в сих краях достаточно было отойти от дома километров на семь-восемь, отломить от первой попавшейся скалы первый попавшийся кусок горной породы, золотосодержащей горной породы, – и остаток жизни можно было жить припеваючи туземские народные песни. Правда, идти полагалось через джунгли – так что Баба-с-Возу и Карл Иванович, внутренний эмигрант, не ходили. И правильно: золото доставлялось им прямо на дом – причем не в виде вкраплений в породу, а готовыми слитками.

Баба-с-Возу и Карл Иванович, внутренний эмигрант, располнели до неузнаваемости: в конце концов они перестали узнавать даже друг друга и потому каждый день по нескольку раз заново знакомились. Кроме того, своими заплывшими жиром глазами они видели немного – вероятно, даже меньше, чем поджарые туземцы одним, и скоро все местное население слилось для них в общее понятие Одного Туземца: ровно столько помещалось в заплывших жиром глазах.

А между тем туземное искусство обращения со спичками постоянно совершенствовалось: теперь верхом ловкости считалось засунуть зажженную спичку в ноздрю или в ухо соплеменнику. Поскольку спичка, попадая в тесное пространство, немедленно гасла, потребность в новых и новых коробках всегда была не только актуальной, но и исключительно острой.

За сравнительно короткое время Баба-с-Возу и Карл Иванович, внутренний эмигрант, сумели основательно искалечить полноценное до момента их появления племя и настолько вывести его из строя, что в истории данного племени смело можно было ставить точку. Одноглазые туземцы бродили по джунглям с коробками спичек, вербуя себе союзников уже в мире богатой африканской фауны: то и дело попадались тут и там одноглазые или глухие на одно ухо крокодилы, бегемоты, слоны… они тоже группировались в отряды, нападавшие друг на друга. Вскоре одноглазость и односторонняя глухота сделались национальным признаком данной общности людей и животных.

Едва появившегося на свет младенца немедленно подвергали социализации: обряд социализации предполагал выжигание глаза спичкой и сопровождался соответствующим ритуальным наложением той или иной повязки. Что касается односторонней глухоты или односторонней утраты обоняния, то их оставляли на будущее, когда ребенок достигнет совершеннолетия. Впрочем, до совершеннолетия никто из детей пока не доживал – и не потому, что вымирал, а потому что описываемые события и произошли-то всего за несколько месяцев.

В конце этого срока из джунглей вышел человек в сильно изношенных трусах и прямо-таки оскорбил население племени красовавшими на измученном лице двумя глазами. Его чуть не подняли на смех и грех: только Баба-с-Возу и Карл Иванович, внутренний эмигрант, носили здесь по два глаза каждый – притом, что заплывшие два глаза в сумме как бы все равно давали один.

Незваного гостя, как татарина, препроводили в покои.

– Откуда у Вас два глаза на лице? – строго, но справедливо спросил его Карл Иванович, внутренний эмигрант.

Вопрос поставил гостя в тупик, но он ответил как мог разумно:

– Я приехал издалека.

– Зачем ты приехал издалека? – тихо и злобно осведомилась Баба-с-Возу.

– Чтобы убить лично Вас. – Гость пристально взглянул на Бабу-с-Возу. – И еще лично Вас. – Тут он остановил оба глаза на Карле Ивановиче, внутреннем эмигранте.

Хозяева сжались в два сравнительно небольших, но исключительно крепких комка из плоти и крови.

– Чуете, кошки, чье мясо съели? – спросил гость и захохотал жутким смехом, как будто это персонально его мясо было съедено.

– Не чуем, – вопреки логике ответили кошки.

– Говнюки! – вдруг сказал гость, и в условиях жаркой Африки слово это резануло слух многим.

– Как резануло слух, не правда ли? – обратился Карл Иванович, внутренний эмигрант, к Бабе-с-Возу.

– Правда, – согласилась Баба-с-Возу. Потом взглянула на гостя и спросила: – Сколько ты хочешь?

– Все, – просто ответил тот. – Плюс чтоб вы оба немедленно сдохли.

– Выпейте африканского кофе, – предложил Карл Иванович, внутренний эмигрант и, чиркнув спичкой, зажег сухой пыльный гриб под кофейником.

Тут с гостем случилось ужасное: судорога легко пробежала по его членам, не миновав ни одного (а членов было великое множество), и дьявольский огонь зажегся в глазах (важно подчеркнуть, что в обоих). Из-за голой спины выхватил он маленький дамский пистолет, который, видимо, был засунут под резинку трусов, и метким выстрелом прострелил Карлу Ивановичу, внутреннему эмигранту, руку, чиркнувшую спичкой. Тот покатился по полу, воя, словно раненый в живот. На лице его застыл немой, как рыба, вопрос: «За что?»

– За предательство! – застыл на лице гостя немой, как та же рыба, ответ.

Баба-с-Возу заверещала и, подбежав к окну, распахнула его, крича что-то на местном наречии, которым она во мгновение ока овладела. Несколько правоглазых туземцев вбежало в комнату. Их правые глаза горели, а левые дымились.

Гость стоял, не двигаясь и не проявляя никаких признаков беспокойства. Между Бабой-с-Возу и правоглазыми произошел короткий и явно не приятный ни для кого из присутствующих разговор, после чего правоглазые бросились к гостю с откровенно плохими намерениями. Властным жестом рук и ног он остановил бросок… Он остановил бросок / Властным жестом рук и ног. Стихи… Эпос. Остановил, стало быть, и – заговорил.

Он говорил по-русски, этот гость, этот герой. Речь его текла плавно и непринужденно. Он рассказывал о самой светлой и прекрасной идее человечества – о построении Абсолютно Правильной Окружности из спичек в масштабе всего восточного полушария. О тысячах и тысячах добровольцев, уже принесших себя в жертву великой этой идее. О бескрайних просторах Северного Ледовитого океана, скованного вечными льдами, о темных глубинах океана Индийского, из которых то и дело подымаются шторм за штормом и штормом погоняют, чтобы поглотить утлые челноки людей со спичками в руках…

И о многом другом рассказывал он в свойственной только ему неторопливой манере. О вреде курения, о пользе вегетарианства, о предтечах импрессионизма, в частности, об Эдуарде Мане с его «Завтраком на траве», о самобытной культуре эскимосов.

Увы, темные и тупые правоглазые не вняли его речам. С рычанием бросились они на человека в трусах, но, не успев пробежать и метра, пали, сраженные меткими стрелами левоглазых. Да, они не понимали по-русски, эти милые левоглазые, но речь человека в трусах услышали сердцем, причем издалека, – и она, речь эта, прозвучала для них музыкой сфер.

– Мурамбу-дамбу-амбу! – воскликнули они.

– Какой выразительный язык! – заметил на том же языке, вмиг овладев им раз и навсегда, человек в трусах.

В эту минуту всем стало понятно, что в борьбе правоглазых и левоглазых победили левоглазые. Победил прогресс. Победил разум. Победила жизнь.

Нет, ну какой же он все-таки молодец, наш с вами Деткин-Вклеткин! Какая все-таки умница! Проницательный читатель уже, наверное, догадался, что это была она. То есть умница, я имею в виду. То есть Деткин-Вклеткин.

Когда настоящее художественное произведение еще не началось, образ Деткин-Вклеткина, признаюсь, сильно настораживал меня. Я считал, что он нежизнеспособен. Что он вял и рефлексивен.

Что он аморфен. И я решил как можно скорее принести Деткин-Вклеткина в жертву. Все равно кому… первому, кто под руку подвернется!

Я не учел лишь одного – Силы Любви. Любовь творит чудеса, и приведенный случай не исключение. Весь в трусах, с дамским пистолетом в руках (где он взял этот пистолет, черт его знает!) Деткин-Вклеткин один-одинешенек ворвался в становище врагов и защитил там самое дорогое, что есть у его возлюбленной – то есть у Марты, если кто не понял! – идею Абсолютно Правильной Окружности из спичек. Не случайно, видимо, говорят: любить – значит делать общее дело.

Впрочем, я думаю, что читатель сильно заинтригован появлением Деткин-Вклеткина на южной оконечности африканского континента. И пора бы уже объяснить, наконец, сей географический фокус. Объясняю. (Не знаю, правда, как это у меня получится: Деткин-Вклеткин возник там настолько неожиданно, что мне едва ли удастся свести концы с концами; художественное произведение… оно все же не резиновое! Многие романисты, кстати, игнорируют этот факт, считая само собой разумеющимся, что иные герои резво скачут из одного места в другое – вопреки всем возможностям человеческой природы и естественных наук. Но так поступают обычно легкомысленные и безответственные художники слова. Вдумчивые же и ответственные оказываются способными настолько задурить читателю голову, что прыжок героя с одного континента на другой будет воспринят не только как оправданный, но и как просто сам собой разумеющийся. Тут важно то, долго ли автор литературного произведения предается объяснениям, и ясно одно: чем дольше, тем лучше. Читатель – существо слабое и быстро утомляемое: утомившись, он готов принять за чистую монету не только монету не вполне чистую, но и вовсе не монету. Именно так я и предлагаю поступить вам, дорогие мои, ибо вы даже не подозреваете о том, какие мощные механизмы находятся в руках маньяков, именуемых писателями. Тут я, пожалуй, и закрою уже скобки, если вы еще помните, что они у нас открыты.)

Стало быть, что ж… Когда Редингот спровадил в сумасшедший дом обезумевшую Марту и вернулся назад, Деткин-Вклеткин решил: я закончу дело, начатое обезумевшей Мартой. Он на лету подхватил недописанную стенограмму и принялся дописывать ее. Между тем участники Умственных Игрищ вели себя просто дико, прижимая к груди – к грудям – незаконно попавшие к ним шары и отказываясь снова положить их в барабан. Кстати, безобразное свое поведение они мотивировали тем, что барабан все равно разбился при падении со сцены в зал… и возразить им на это было, увы, нечего. Никого, казалось, не заботил тот факт, что шары, на которых обозначены самые трудные участки траектории Абсолютно Правильной Окружности из спичек, бесхозно катаются по полу.