Пионеры Вселенной

– Не восемь, а десять! – строго поправил Желябов. – Конечно, жаль! Они ни в чем не виноваты… Но что значат эти десять солдат в сравнении с бессмысленными, преступными потерями под Плевной? Ведь там, говорят, полегло тридцать тысяч! И все потому, что главнокомандующий, великий князь, хотел угодить своему великодержавному братцу в день именин и дал сражение, совершенно не подготовившись к штурму крепости.

– Это просто ужасно, Андрей. Но ведь там же была война!

– Мы тоже ведем войну, мой друг! И наша война важнее! Важнее потому, что мы воюем не за царя, а с царем!

– С этим нельзя не согласиться, – в раздумье сказал Кибальчич, – однако все-таки тяжело сознавать, что погибли невинные люди.

– Ни одна, даже самая малая, война не обходится без жертв. А ведь ты знаешь, что мы вступили в войну с тиранией и абсолютизмом.

– Да, да… но лучше не будем об этом, Андрей. Я чувствовал себя оба дня очень одиноко и много думал.

– Вероятно, опять одолевали мысли о каких-нибудь новшествах?

– Нет, не совсем… Я вспоминал прошлое. Когда-то мне хотелось выучиться на инженера, а потом уйти в народ и трудиться для него. Я мечтал создать для крестьян новые машины, которые бы помогали в обработке земли.

– Тебя снова потянуло к народничеству, от которого ты сам ушел к активной борьбе.

– Не совсем так, Андрей. Даже далеко не так.

– А что же?

– Порой мне хочется уйти от жестокостей и заняться мирным изобретательством. Я чувствую в себе способность и силу создать для человечества что-то очень важное, какую-то необыкновенную машину, которая не только сможет облегчить жизнь тысячи людей, но и вызовет всеобщий прогресс.

– Это интересно, Николай. Что же именно ты думаешь изобрести?

– Помнится, когда я ставил опыты со взрывчатыми веществами, меня поразило одно явление.

– Да? Какое же именно?

– Я как-то спрессовал порох, чтоб уменьшить объем заряда. Потом, в лесу, поджег пороховую шашку, чтоб определить силу взрыва.

– И что же?

– Взрыва не произошло. Порох вспыхнул и стал гореть жарким пламенем.

– Вот как? – удивился Желябов. – Что же из этого следует?

– Горящий порох выделяет огромную энергию… Я думал тогда и думаю сейчас, что, используя эту энергию, можно было бы создать машину-двигатель, которая бы приводила в действие паровозы и огромные пароходы, заменяя пар. Сократились бы затраты фантастически, и нам бы не пришлось вырубать богатырские русские леса.

– Весьма возможно. Эту идею необходимо осуществить, – горячо и страстно заговорил Желябов. – Однако не сейчас.

– А когда же?

– Вот уничтожим тирана, и тогда откроются широкие возможности.

– Ты в этом уверен, Андрей? – загораясь, спросил Кибальчич.

– Да! И ты должен быть уверен! Только вера в будущее, в светлое и прекрасное будущее может вдохновить нас на подвиг. А сейчас нужно трудиться, мой друг. Исполнительный комитет принял решение готовить новое покушение – подкоп! Подкоп под мостовой, по которой ездит царь.

– Значит, снова мина? – с некоторым недоверием спросил Кибальчич.

– Да! Как видишь, комитет возвращается к твоей идее.

– Я нахожу это разумным и готов сделать все, что от меня требуется.

– Спасибо, друг! Исполнительный комитет и не ждал от тебя другого ответа. Спасибо!

– Это я должен благодарить за доверие.

– Полно, Николай. – Желябов обнял друга. – Есть еще одна мысль, которую необходимо обсудить с тобой. Кстати, в осуществлении ее ты как раз и мог бы проявить свой изобретательский талант.

– Что же это за мысль?

– Видишь ли, Николай. На этот раз тиран должен быть казнен во что бы то ни стало. Мы не можем допустить осечки. В случае неудачи взрыва в ход будут пущены револьверы. А если и это не поможет, царя нужно прикончить кинжалом.

Кибальчич побледнел:

– Понимаю, но я едва ли гожусь… Впрочем, если комитет сочтет необходимым – я готов!

– Нет, ты не понял, Николай. Мне поручено обсудить с тобой вопрос о новом, более надежном оружии. Нельзя ли создать метательный снаряд, нечто вроде бомбы, которая бы взрывалась при падении на землю.

– Понимаю, чтоб ее можно было бросать не военному человеку?

– Вот! Вот! Но чтобы она обладала большой разрушительной силой и могла поражать наверняка. Это возможно?

– Надо подумать. Пока в мире ничего подобного не существует.

– Подумай, друг. Такую бомбу необходимо создать. Если ты ее изобретешь, – это будет огромный вклад в революционную борьбу. Мы бы легче осуществили свою цель и обошлись бы без напрасных жертв.

– Да, да, безусловно. Я буду думать над этим, Андрей. Вот тебе моя рука!

Желябов встал, взял руки Кибальчича в свои:

– Спасибо, друг! Желаю удачи!

– А как же с приготовлением динамита?

– Надо переждать… Сейчас ты уже можешь выходить из дому, но тебе категорически запрещается видеться с кем-либо из агентов комитета или появляться на тайной квартире. Ты сейчас бесценный человек для партии, и я, как член Исполнительного комитета, отвечаю за твою безопасность.

– Как же быть? Когда же мне будет разрешено?

– Когда будет можно, я дам знать. Ну, прощай!

Желябов оделся и, еще раз пожав руку Кибальчичу, ушел в ночь…

Глава вторая

1

Сергей Андреевич Стрешнев, несмотря на свою молодость и либеральность взглядов, был на хорошем счету у его превосходительства директора гимназии Крона. Важный, бородатый старик из обрусевших немцев, он не столько ценил знания Стрешнева и его способность увлекательно читать лекции, сколько учтивость и аккуратность. Именно за эти качества еще осенью он и рекомендовал Стрешнева репетитором в семью присяжного поверенного Верховского, одного из самых знаменитых адвокатов Санкт-Петербурга.

В назначенное время Стрешнев, застегнув новенький вицмундир на все пуговицы, в большом смущении вошел в роскошный кабинет, устланный дорогими коврами.

– А вот и вы! Отлично! Превосходно! – громко воскликнул сидевший за массивным столом крупный мужчина с черными дугообразными бровями и пышными баками. Он поднялся, окинул гостя быстрым наметанным взглядом и с приветливой улыбкой протянул руку:

– Рад, рад познакомиться. Слышал о вас весьма лестные отзывы… кажется, Сергей Андреич?

– Да, благодарю вас… Я тоже рад, – все еще в смущении сказал Стрешнев.

– Пожалуйста, чувствуйте себя свободно, Сергей Андреич, без всяких церемоний. Наши отношения должны быть простыми и дружескими. Ведь мы с женой вверяем вам Машеньку – самое дорогое и любимое существо.

– Спасибо. Очень славная девочка.

– Вот и расчудесно. Присаживайтесь. Потолкуем. Меня зовут Владимир Станиславович.

– Очень приятно. – Стрешнев опустился в кожаное кресло, Верховский сел рядом на диван, взял со стола инкрустированный ящик с сигарами:

– Не угодно ли, Сергей Андреич?

– Благодарствую, Владимир Станиславович, не курю.

– И отлично делаете. Отлично! Я тоже бросаю. Влияет, знаете ли, на голос… А мне ведь приходится ораторствовать… Ну-с, так ближе к делу… Чтоб не было между нами никаких недомолвок, давайте сразу и порешим все.

– Пожалуйста. Я к вашим услугам.

– Машенька ваша ученица, и вам виднее, сколько раз в неделю с ней нужно заниматься.

– Я полагаю, три раза.

– Отлично!.. Мы тоже так думали… Вы не обидитесь, если я вам назначу, – загадочно улыбнулся Верховский, – скажем, пятьдесят рублей в месяц.

– Пятьдесят рублей! – изумленно повторил Стрешнев. – Благодарю вас… но это так много… Мне, право, неловко…

– Полно, полно, Сергей Андреич, – дружелюбно улыбнулся Верховский. – Неловко и стыдно брать мало. Это унижает достоинство человека. А много – хорошо! Уж вы поверьте мне, старому стряпчему. В этом – внимание, уважение, почет!.. Пойдемте-ка лучше, я вас представлю жене…

С этого дня Стрешнев начал заниматься с десятилетней Машенькой и скоро стал в доме Верховских своим человеком. Пятьдесят рублей сверх жалованья сразу сделали Стрешнева материально обеспеченным. Вскоре произошло неожиданное – Сергей влюбился! Влюбился горячо, самозабвенно. Избранница Стрешнева Лиза Осокина была не только хороша собой, но и близка ему по взглядам и общественному положению. Дочь скромного чиновника, она только окончила гимназию и теперь преподавала в начальных классах городского училища.

К пятому февраля, когда произошла памятная встреча друзей, Сергей уже все свободное время проводил с Лизой. Его участие в рабочем кружке «Народной воли» стало весьма пассивным. Сергей не изменил своим идеалам, а лишь просил товарищей освободить его на время от пропагандистской работы для устройства личных дел.

Встреча со старым другом разволновала Сергея.

После ночи, проведенной у Кибальчича, он был в гимназии рассеян, говорил невпопад, и все подумали, что он нездоров. Стрешнев действительно чувствовал себя больным и, еле дотянув до конца занятий, на извозчике уехал домой.

Вечером у него разболелась голова, и на другой день он поднялся совершенно разбитым. Однако не явиться в гимназию было нельзя: столицу лихорадило, и его отсутствие могли истолковать превратно.

С трудом проведя уроки, Сергей поехал к Верховским. Было неловко пропускать домашний урок. Кроме того, он надеялся узнать подробности о взрыве в Зимнем.

После занятий с Машенькой Стрешнева, как всегда, пригласили обедать. На этот раз у Верховских обедали старые друзья: товарищ прокурора судебной палаты Федор Кузьмич Барабанов – бледный, болезненный и поэтому желчный человек, и сенатор Аристарх Аристархович Пухов – тучный седой старик, у которого большую часть лица занимал тупой мясистый нос. Казалось, что на сенаторе была маска с дырочками для глаз и огромным носом, к которому приклеили усы.

Машенька после урока заглянула в гостиную и, захлопнув дверь, прыснула:

– Сергей Андреич, морж! Посмотрите, пришел настоящий морж…

За столом, где кушанья подавал лакей во фраке, сенатор-«морж» говорил больше всех и казался Стрешневу самой значительной фигурой. Разговор сразу же зашел о событиях в Зимнем.

– Так вот, господа, – назидательно басил сенатор, выставив свой нос и шевеля густыми усами, – государь спасся благодаря лишь божественному провидению. Он задержался с только что приехавшим в Санкт-Петербург принцем Гессенским. Взрыв раздался в тот момент, когда они направлялись в столовую.

– Поразительно! – прошептала хозяйка Алиса Сергеевна, пышная блондинка с яркими губами.

– Было страшное смятение. Но государь проявил большую твердость духа. Вчера и сегодня были совещания у государя, но пока ничего определенного… Поговаривают… – Сенатор, ощетинив усы, поднес палец к губам. – Только это, господа, строго конфиденциально, – поговаривают, что от цесаревича исходит предложение о создании Верховной комиссии под председательством графа Лорис-Меликова, которой якобы будет передана вся полнота государственной власти.

– Граф сейчас же начнет заигрывать с либералами, – с ехидной усмешкой заметил прокурор.

– Не думаю-с… Впрочем, для видимости – возможно… Но главная задача графа, господа, – басил сенатор, – твердость государственной власти. Уж он заставит мазуриков трепетать. Да-с, заставит! Я знаю графа.

– А что, Аристарх Аристархович, – прервала Алиса Сергеевна, улыбнувшись, – злоумышленника еще не поймали?

– Ускользнул, разбойник. Ускользнул и сумел замести следы.

– Да-с… Однако это же конфуз, господа, – картинно развел руками Верховский, – конфуз и позор для всей России.

Все посмотрели на прокурора. Тот пощипал бритый подбородок, сухо кашлянул в платок:

– Не все сразу, господа. Не все сразу. Преступника ищут, и я надеюсь, он скоро будет схвачен.

– Н-да-с, когда рак свистнет! – съязвил сенатор и глухо засмеялся. – Я бы давно разогнал всю полицию, если бы моя власть… – Он сердито огляделся и стал есть.

– А я слышал, что будто бы напали на верный след, – сказал Верховский.

– Да, да, рассказывают, что будто бы взялись за тех террористов, – прожевывая кусок телятины, опять заговорил сенатор, – которые еще раньше были пойманы с динамитом. Этого Квятковского, Преснякова и прочих…

– Вот, вот, именно о них я и слышал, – ухватился за его фразу Верховский.

– Слухи идут, только я не очень верю… Впрочем, эти дела, господа, лучше знает Федор Кузьмич, – кивнул сенатор на прокурора, – это в его компетенции.

Прокурор пожевал тонкими губами, но промолчал.

– Голубчик, Федор Кузьмич, – взмолилась хозяйка, – ну не мучьте же, ведь здесь все свои.

– Г-м… Собственно, что сказать?.. Пока известно лишь заключение экспертизы, утверждающее, что отобранный у преступников динамит не иностранного и даже не фабричного изготовления.

– Помилуйте! Неужели делают сами? – всплеснула руками Алиса Сергеевна.

– Вероятнее всего! – Прокурор саркастически скривил тонкие губы: – Есть предположение, что теперь этому делу будет дан новый ход.

Стрешнев почувствовал, что побледнел, и скорей начал есть, чтоб не выдать волнения. Но маленькие острые глазки сенатора уже давно наблюдали за ним.

– Позвольте, господа, позвольте, – заговорил он, высоко поднимая вилку. – Я думаю, что главное зло – в нигилизме. Все беды от этого. Им, этим нигилизмом, буквально заражены молодые люди… Э… да вот, к примеру, хоть вы, хе-хе, – он повел носом в сторону Стрешнева, – здесь все свои, да-с… стесняться нечего. Ну-с, признайтесь, молодой человек, хе-хе, симпатизируете вы нигилистам?