Когда готовилось издание «Сталкера», текст каждого произведения правился по вариантам различных изданий и по черновикам. Каждое изменение-дополнение (слово, словосочетание, фраза, отрывок) предлагалось для утверждения БНу, он и решал, стоит ли в каждом конкретном случае изменять текст на предложенный в варианте.
Начиная с УНС, Авторы старались оставлять для архива и тексты чистовиков, еще не правленных редакторами и издателями (или ими самими же, но позже — уже при работе над изданием).
Сохранились чистовики не всех произведений, да и возможность поработать с ними возникла только в середине 2005 года.
По идее, чистовик должен иметь меньше отличий от опубликованного текста, чем черновик, поэтому сверка чистовиков с основным текстом производилась скорее для проформы: чтобы не оставлять какие-то варианты текстов несверенными. В основном, это так и есть. При сверке можно было порадоваться тому, что, к примеру, основная часть отрывков текста, вставленных в «Малыш» из черновика, присутствует и в чистовике: значит, Авторы так и представляли себе этот текст.
Чистовик же ОУПА заставляет задуматься: а чистовик ли это? Возможно, этот вариант был написан ранее даже, чем имеющийся в архиве черновик. АБС отличались тщательностью работы с текстом и в конце каждой распечатки крупного произведения обычно ставили дату работы (с такого-то по такой-то месяц такого-то года) или окончания работы (такой-то месяц такого-то года) с этой рукописью. В конце текста, хранившегося в черновиках, значится дата: «Комарово-Ленинград. Январь-апрель 69». В конце текста, помещенного в чистовики: «Комарово, 4.02.69». То есть получается, что оба текста готовились одновременно. Возможно, один из них дорабатывался одним из соавторов, а другой — другим или обоими?
Так или иначе, но в публикацию попал измененный черновик, вариант же чистовика так нигде и не публиковался.
Стилистически чистовик отличается от черновика даже более, чем опубликованный его вариант. Различия эти (не только некоторые слова изменяются, выбрасываются или добавляются, но и целые предложения меняются местами, убираются вовсе или дописываются другие) присутствуют не то что на каждой странице текста, а буквально в каждом абзаце. В этом варианте часто употребляются другие слова, чем в черновике и изданиях: не НОМЕР (в отеле), а КОМНАТА, не ОДНОРУКИЙ (о Луарвике), а НЕЗНАКОМЕЦ. Хинкус называет инспектора не ШЕФ, а НАЧАЛЬНИК. Чаще всего в этом тексте Брюн называется не ЧАДО, а ДИТЯ, иногда даже ДИТЁ (в производных формах: кого — ДИТЯТЮ, чьей — ДИТЯТИНОЙ).
Брюн говорит дю Барнстокру о его фокусах не «Хилая работа, дядя!», а «Ясно, как шоколад».
Симонэ, представляясь инспектору, называет себя старшим лейтенантом не ОТ КИБЕРНЕТИКИ, а ОТ МАТЕМАТИКИ и рассказывает анекдоты не о левожующих коровах, а о синхрофазотронах.
Диалоги с Кайсой там еще более бессмысленны:
— Кто у вас тут сейчас живет? — спросил я.
— Зачем? — спросила она.
— Почему — зачем? — удивился я. — Не зачем, а кто!
— А, живет… — пролепетала она. — Живет у нас кто… Да живут здесь.
Относительно душа Глебски думает: «Для чего я сюда приехал, в конце концов? Души принимать?» На вечеринке Глебски решает: «…напьюсь сегодня, как зюзя».
«Тоже мне, Эркюль Пуаро…» — думает о себе Глебски в черновике и изданиях. В этой версии Глебски сравнивает себя с Перри Мэйсоном.
Обыскивая одежду Луарвика, Глебски удивляется, что в карманах ничего нет: ни денег, ни документов, ни сигарет, — и добавляет: «…даже обычного мусора, который обычно скапливаем я со временем в любом кармане».
Рассказ Сневара о зомби был более подробен:
— Это явление реального мира — мертвый человек, имеющий внешность живого и совершающий, на первый взгляд, вполне осмысленные и самостоятельные действия, — носит название зомби. Строго говоря, зомби не есть мертвец, ибо он не мертв в обычном смысле слова. С другой стороны, он и не живой человек, ибо не живет, как это мы понимаем. Функционально зомби представив г собой очень точный биологический механизм, выполняющий волю своего творца и господина. В терминах современной науки это — биоробот, самоорганизующееся кибернетическое устройство на биологических элементах…
Слушайте, Алек, — утомленно сказал я. — Всю эту теорию я уже знаю: я смотрю телевизор и время от времени хожу в кино, е эти чудовища Франкенштейна, Серые Девы, Джоны Кровавые Пузыри, Дракулы…
— Все это — порождения невежественного воображения, — с достоинством возразил хозяин. — А Дракулы — это вообще не той оперы.
— Мне все это неинтересно, — сказал я. — Меня все это не касается. Пусть будут зомби, но тогда скажите мне, кто здесь зомби? Симонэ? Вы? Госпожа Мозес? Кто? И откуда вы это знаете? Какую из этого можно извлечь пользу?
Присутствуют в этом варианте и размышления Глебски по поводу Симонэ и инопланетян: «На мой взгляд венериане и оборотни одним миром мазаны, и то и другое невозможно. Впрочем, для Симонэ это, конечно, не так. Физик, конечно, считает, что одно совершенно невозможно, а второе допустимо, хотя и маловероятно».
Кроме этого, текст содержит и фактические изменения в биографии персонажей или в происходящих событиях, на которых остановимся подробней.
Мотоцикл Брюн называет не Буцефалом, а Самсоном.
Трагедия с Погибшим Альпинистом, как говорит Алекс Сневар, произошла не шесть, а двенадцать лет назад.
Вечером у камина Глебски отмечает, что пьет не УЖЕ ТРЕТИЙ, а УЖЕ ПЯТЫЙ стакан портвейна.
Хинкус, как он представился, был в отпуске не ПО БОЛЕЗНИ, а ПОСЛЕ БОЛЕЗНИ.
Люгер в этом варианте не сорок пятого, а сорок шестого калибра.
Когда Глебски спрашивает Луарвика, на чем он приехал, тот отвечает: «Машина», в этом варианте ответ более детален: «Лимузин».
Сумму, которую инспектор конфисковал у Луарвика, Глебски оценивает так: «…мое жалованье за восемь лет беспорочной службы…» В этом варианте зарплата инспектора меньше: не ВОСЕМЬ, а ДЕСЯТЬ лет.
Пункт «це» семьдесят второй статьи (чистосердечное признание до начала официального следствия) в этом варианте — пункт «б», а в «Мирах» — «д».
Когда Мозес приводит пример того, что Олаф и госпожа Мозес не могут питаться одним и тем же источником энергии, он сравнивает эти два типа роботов с трактором и телевизором. В этом же варианте: «грубый трактор и… я не знаю… самолет, например»[3]
После всей этой истории отель Сневара по-прежнему называется «У Погибшего Альпиниста», а не «У Межзвездного Зомби», как в остальных вариантах ОУПА.
Изменилась немного биография Глебски. В этом варианте он — не семейный, а одинокий человек. Его размышления по прибытию в отель: «Когда работаешь, не замечаешь одиночества, да его, наверное, и нет, а вот в такие минуты чувствуешь, что ты опять один и при своем дурацком характере всегда будешь один. И никто не подойдет к тебе, и не встанет рядом, и не положит голову на плечо. И не надо. Есть сигарета, есть рюмка бренди у горящего камина, и есть мое тело, еще нестарое, еще крепкое, и его можно поставить на лыжи и бросить вон туда, через всю равнину, к сиреневым отрогам, и это будет хорошо. А эти головы, которые склоняются на плечи, — на чьи только плечи они не склоняются…» О Кайсе он думает: «…была совсем не похожа на Ингу, и это было хорошо». Во время лыжной прогулки: «…а ведь я уже три года не ходил на лыжах, с тех пор как ушла Инга… с тех пор, как я прогнал Ингу… на кой черт я это сделал, высокоморальный дурак, а, да черт с тобой, Инга, черт с тобой, Петер, Петер Глебски, законолюбивый чиновник!» Думая о чаде («Ну конечно же, это была девушка. Очень милая девушка. И очень одинокая»), Глебски добавляет: «Совсем как я». А когда на вечеринке Глебски пытается флиртовать с Брюн, он замечает: «…очаровательная пикантная девушка, которая, слава богу, ну совершенно не походила на эту предательницу Ингу».
После сообщения о том, что сошла лавина, Глебски и Сневар, попивая портвейн, рассуждают об одиночестве, о том, что их завалило, а затем хозяин отеля заявляет, что ему, видимо, суждено жениться на Кайсе. Инспектор его разубеждает и добавляет, что сам был женат дважды, так что, видимо, исчерпал лимит хозяина. В этом варианте из-за холостячества Глебски персонажи меняются местами: Глебски говорит о женитьбе на Кайсе, а Сневар — о двух женах. Тут же есть любопытная вставка: «Эта любовь, добавил он туманно, зачастую приводит прямо-таки к фантастическим последствиям. Некоторое время я пытался представить себе, к каким фантастическим последствиям может приводить любовь. Почему-то я вспомнил, что я — полицейский инспектор и вообразил, что такого рода загадки должен разгадывать самостоятельно.
Сневар встречает Глебски не в нейлоновой рубашке, а в лыжном костюме, а вот Глебски во время всего повествования одет не в пиджак, а в куртку. Здесь инспектор вообще более груб и решителен. Насчет шутников он думает не „По физиономии, по щекам…“, а: „Все зубы повышибаю…“ В перечислении дел, которыми занимается на работе Глебски (должностные преступления, растраты, подлоги), вместо „подделки государственных бумаг“ говорится: „…иногда шантаж…“ Когда во входную дверь скребется замерзший Луарвик, Глебски предполагает, что это медведь, спрашивает у Сневара ружье и храбрится: „Я его сейчас…“ Точно так же после предположения, что Луарвик ехал не один и, возможно, под завалом находятся еще люди, Глебски не говорит Сневару: „Придется вам ехать…“, а заявляет: „Поеду…“ Но одновременно он и более впечатлителен, сентиментален. К примеру, говорит Мозесу: „Я могу обещать вам только одно, Мозес. Если Чемпион явится сюда раньше полиции, я буду защищать вас по долгу службы с оружием в руках“. Или, вспоминая о Барнстокрах: „Я даже застонал про себя. Еще один камень мне на шею. Девчонка и этот знаменитый старик… Ведь Чемпион церемониться не станет. Никогда в жизни Чемпион не церемонился, здесь он — чемпион“.
Мозес, когда ему объясняют, что до его прихода речь шла о вероятности наблюдения инопланетянами за Землей, говорит не „Вздор. <…> Чепуха. Математика — это не наука…“, а „Знаю. <…> Две трети“, хотя этого числа, произнесенного Симонэ, он не слышал.
Во время обеда, когда Брюн завела свой мотоцикл, все ели молча. В этом варианте пробовали кричать:
Некоторое время все мы обменивались знаками. Симонэ, придвинувшись ко мне вплотную, кричал что-то про какую-то женщину. Мозес в сильнейшем раздражении неслышно стучал кружкой по столу, а дю Барнстокр, прижав растопыренную пятерню к сердцу, расточал направо и налево немые извинения. Тут Самсон взревел совсем уже невыносимо и тронулся наконец с места. За окнами взлетело облако снежной пыли, рев стремительно удалился и превратился в едва слышное стрекотание.
— …такие ноги! — прокричал напоследок унылый шалун.
— …ананасный сироп! — прорычал Мозес.
— …совсем ребенок! — проблеял дю Барнстокр.
— …старому болвану, — закончил какую-то мысль хозяин, обращаясь к Кайсе.
Затем все замолчали и уткнулись в тарелки.
Когда за обеденным столом обсуждаются загадочные случаи, связанные, как предполагают, с Погибшим Альпинистом, Мозес вдруг заявляет:
— Не забивайте мне голову, — сказал Мозес хозяину. — Здесь только один мертвец, который что-то может. А за него я ручаюсь.
— Разумеется, сударь! — почтительно произнес хозяин. — Разумеется, только один. Но раз вы ручаетесь…
И в конце обеда описывается странность, которой ни в каких вариантах не наблюдалось.
Пора было вставать из-за стола, но никто не шевелился. Мозес задумчиво прихлебывал из кружки. Кайса утицей ходила вокруг стола, собирая грязную посуду. Симонэ, облизываясь, глядел на госпожу Мозес. Ему явно хотелось пошалить. Госпожа Мозес кушала остывшее жаркое. <…>
Госпожа Мозес отставила тарелку, приложила к прекрасным губам салфетку и, подняв глаза к потолку, сообщила:
— Ах, как я люблю красивые закаты! Этот пир красок!
И тут произошло странное. Заявление госпожи Мозес подвергло меня в смущение, и я потянулся за десертной ложкой, чтобы что-нибудь съесть. Однако ложки не оказалось на том месте, где я ее оставил. Я пошарил глазами по столу и увидел, что она в компании с другими десертными ложками медленно ползет к вазе с искусственными цветами. Ага! — подумал я и укоризненно взглянул на дю Барнстокра. Но знаменитый престидижитатор, казалось, был сам изумлен не менее, чем я. Глаза наши встретились, он едва заметно пожал плечами и, осторожно повернув голову, поглядел на господина Мозеса. Но и господин Мозес не был в этом повинен. Поднеся кружку к губам, он с пьяным изумлением следил за ложечным шествием, а потом со стуком опустил кружку на стол и уставился на хозяина. Хозяин знать ничего не знал. Повернувшись к обществу боком, он весь ушел в разливание бренди по рюмкам. И тут я услыхал хихиканье. Кайса стояла за спиной Симонэ, пунцовая, и поводила плечом, прикрывшись ладонью. Симонэ, задумчиво глядя в потолок, держал ее за коленку.
— Ах, какое столовое серебро у графа де Пё! — произнесла госпожа Мозес, безмятежно глядя на самодвижущиеся ложки.
Позже, когда Глебски спрашивает об этом фокусе у дю Барнстокра, последний отвечает: «Я сам очень хотел бы знать, кто это. Этого я сам не понимаю. Должен вам признаться, это возбуждает во мне профессиональную ревность. Я внимательно осмотрел стол, нотам нет никаких магнитов, никаких моторов…»
Реакция Хинкуса на фокусы дю Барнстокра выглядит совершенно другой: «…тут к нам присоединился Хинкус, который немедленно принялся раздражаться в том смысле, что деньги вот дерут, а душ работает только один. Господин дю Барнстокр успокоил его, извлеча у него из-за пазухи двух леденцовых петушков на палочке. Малыш Хинкус как завороженный принял петушков, засунул их себе в рот и уставился на великого престидижитатора с каким-то странным выражением. Как будто он что-то обрел после долгих поисков, причем не там, где ожидал». И позже он не покидает очередь у душа, а остается до финала:
— Безобразие, — сказал Хинкус — Сколько можно занимать душ?
Дю Барнстокр хотел ответить что-то успокаивающее, но я остановил его.
Послушайте, — сказал я. — Кто-нибудь приехал сегодня утром?
Только вот эти господа, — сказал дю Барнстокр.
— Мы приехали вчера вечером, — сварливо возразил Хинкус — И уже вчера вечером не было горячей воды… Я спрашиваю, сколько можно сидеть в душе? Постучите!
Тут дю Барнстокр повернулся и посмотрел на меня. По-видимому, он тоже сообразил, что в душе быть некому.
— В самом деле, инспектор, — проговорил он нерешительно. — Может быть, действительно, постучать? На секунду в воображении моем возникло видение скелета, мурлыкающего песенки и моющего у себя под мышками. Я рассердился и толкнул дверь. И конечно же, дверь открылась. И конечно же, в душевой никого не было. Шумела пущенная до отказа драгоценная горячая вода, пар стоял столбом, на крючке висела знакомая брезентовая куртка погибшего альпиниста, а на дубовой скамье под нею бормотал и посвистывал старенький транзисторный приемник.
— Кэ дьябль! — растерянно произнес дю Барнстокр.
Олаф отнесся к происходящему совершенно индифферентно, а Хинкус открыл рот, закрыл рот, затопотал ножками, задергался и заверещал высоким голосом:
— Хозяин! Хозяин!
Бухая тяжелыми башмаками, прибежал хозяин; вынырнул, словно из-под земли, Симонэ; перегнулось через перила, заглядывая вниз, чадо с окурком, прилипшим к нижней губе.
— Что это значит! — не переставая топотать и дергаться, верещал Хинкус — Как прикажете это понимать? Мы полчаса здесь торчим!..
Хозяин заглянул в душевую и прежде всего отключил воду. Затем он снял с крючка куртку, взял приемник и повернулся к Нам. Лицо у него было торжественным.
— Да, господа, — сказал он глухо. — Это его куртка. Это его Приемник.
— Чей? — взвизгнул Хинкус.
— Его. Погибшего.
Хинкус потерял дар речи. В глазах у Симонэ запрыгало дьявольское веселье. Дитя сверху сообщило: «Ау меня опять кто-то на постели валялся. И полотенце мокрое».
— Уходя в свой последний траверс, — продолжал хозяин, — и даже не успел принять душ.
Придя в свой номер, инспектор Глебски обнаруживает там не лозунг за стене и залитый клеем стол с запиской, а:
Какая-то скотина подобрала, надо понимать, ключ, сорвала со стены натюрморт и истоптала весь диван. На кой черт ей понадобилось ходить по дивану? Что за идиотство, в конце концов? Кипя от ярости, я быстро оглядел номер. И только тут я заметил на столе сложенный листок бумаги, придавленный моим портсигаром. Это была записка…
<…>
Я закурил сигарету и снова оглядел номер. На этот раз со всевозможной тщательностью. Я вернулся к поруганному дивану и осмотрел сорванный натюрморт. Картина была именно сорвана, она слетела со стены вместе с гвоздем, а не была аккуратно снята, как это сделал бы шутник. И вообще все это мало походило на шутку. Мистификатор мог подбросить записку, но вряд ли он стал бы топтать диван и срывать картину. Как-то это не сочеталось. Если не предположить, конечно, что мистификатор — маньяк. Вот тебе и отпуск, подумал я. Я изо всех сил затянулся и подошел к окну.
После обнаружения тела Олафа хозяин еще храбрится и пытается шутить:
— Вы полагаете, это убийство, Петер? — спросил хозяин глухим голосом.
— Идите к черту, — грубо сказал я. — Нашли время паясничать… — Это было хамство, но я просто не сумел сдержаться: все шло к черту — отпуск, отдых, удовольствие — все катилось в тартарары. Впрочем, хозяин не обиделся. Он понимающе покивал и, не сказав больше ни слова, пошел вниз.
Глебски, пытаясь узнать, кто был на крыше вместе с Хинкусом, спрашивает об этом у всех постояльцев. Ответы некоторых отличаются от основного текста. К примеру, дю Барнстокр говорит:
— Куда? На крышу? Но мой милый инспектор! Мне скоро семьдесят лет, я не обладаю блестящими способностями нашего друга Симонэ, и я, право…
— Понимаю вас, — сказал я. Правда, понял я только, что дю Барнстокру неизвестно даже о существовании чердачной лестницы. Но и это было уже кое-что.
Хозяин рассказывал, что Мозес принял известие о смерти Олафа безразлично, в этом же варианте: «По-моему, он страшно перепугался. Я думал, его удар хватит. Но ничего, справился. Отхлебнул из кружки и убрался к себе. С тех пор сидит тихо».
Первый допрос Брюн более подробен:
— При чем здесь невеста… — пробормотал я.
— А как же? — сказало чадо. — Вы же сделали мне предложение. Нет, каков? Уже все забыл!
Чадо явно проснулось и пришло в веселое настроение. В конце концов, это было мне даже на руку. Я потупился и мерзко хихикнул. Для большей убедительности я даже затрещал суставами пальцев.
— Вот вы каков, инспектор! — произнесло чадо. — Однако! Полицейский Отелло… Ну что ж, дайте мне сигаретку, и я вам скажу, когда мы расстались с Олафом.
Я дал ему сигарету и щелкнул для него зажигалкой.
— Так вот, — сказало оно, повиливая плечами и выпуская дым колечками. — Прямо с танцев мы пошли к Олафу в номер и там премило провели время до часу… нет, до двух!
А когда инспектор стращает Брюн, то сам же замечает: «Редко мне в моей практике приходилось наблюдать такую благоприятную реакцию на свои действия».
Лже-Хинкус, которого видели на лестнице Брюн и госпожа Мозес, первоначально был одет не в шубу. Брюн вспоминает: «В какой шубе? В своем этом костюмчике за двенадцать пятьдесят». Госпожа Мозес на вопрос Глебски, как был одет Хинкус: «Неважно. Какой-то дешевый костюмчик, очень дурно на нем сидящий…»
После допроса Мозесов дополнение: «Закрывая за собой дверь, я услыхал, как она сказала своим серебристым голоском: А правда, он очень милый, Мозес?» По-моему, это было предназначено специально для моих ушей».
Несколько по-другому здесь излагается и история Мозеса в банде Чемпиона. Она ближе к основному варианту, чем, к примеру, журнальный вариант, но кличку Мозесу дали другую:
— Значит, так, — начал Хинкус — Меня послал сюда Чемпион. Знаете Чемпиона? Еще бы не знать… Так вот, год назад попал к нам в компанию один тип. Как он попал, я не знаю, и настоящего его имени тоже не знаю. Звали его у нас Чародей. Работал он самые трудные и невозможные дела. Например, он работал Второй Национальный Банк, помните это дельце? Музей Грэнгейма тоже его рук дело. Или, скажем, захват броневика с золотыми слитками, это вы тоже должны помнить. Ну, много еще чего было,
<…>
— Тут я, как вы правильно сказали, дал маху. Грешил я на этого фокусника, на Барнстокра. Во-первых, вижу — магические штучки. Разные фокусы, Чародей на них был мастер. А во-вторых, подумал: если Чародей захочет под кого-нибудь замаскироваться, то под кого? Чтобы без лишнего шума? Ясно, под фокусника…
<…>
