Тайник Русского Севера (с иллюстрациями)

Современные естественно-математические науки ничто без упорядоченных математических символов. Посредством этих символов создается научная картина мира, с их помощью она и прочитывается. Убрать символы — и останется одна пустота, ничто. Следовательно, и тайна теретического мышления кроется в символах. Познай их — и ты познаешь все. А историческая наука как теория? Разве так называемые концепции мировой истории или общественного прогресса, разработанные выдающимися историками или социологами, представляют из себя что-либо иное, кроме логически упорядоченных абстракций и спекулятивных конструкций, весьма далеких от реальности и существующих лишь в головах людей?

Приятно это кому бы то ни было или неприятно, но следует набраться мужества и признать: человек, познавая действительность, практически никогда не имеет дел непосредственно с этой действительностью, но лишь с набором некоторых символов и кодов, включая собственные ощущения, более чем опосредованно данную действительность отражающими. И безразлично, в какой именно форме искажается объективная действительность, представая в мозгу то в виде мифологических картин и сцен, то в виде поэтических или фантастических образов, то в виде метафизических схем, то в виде математических формул. Всякие там классицизмы, романтизмы, смволизмы, импрессионизмы, эмпиризмы, рационализмы, релятивизмы и прчие «-измы» (коим нет числа) отражают действительность с той же степенью точности или искажения, что и фольклорные жанры — с той разницей, что степень символизации и алгоритмы кодировки глубинного смысла бытия и его закономерностей различны для науки или для мифологии.

Типичны и возможные искажения при обоих способах осмысления действительности. В результате свободного оперирования символами, знаками, образами, словесными догмами, математическими формулами и теоретическими моделями сплошь и рядом возникают некоторые спекулятивные конструкции, настолько далеко отступающие от отображенной в них реальности, что превращаются в прямую противоположность объективной истине. Гете называл это «ложным светом знаний». «Я проклял знаний ложный свет», — так перевел соответствующую строку из «Фауста» Пушкин. У Байрона в «Манфреде» есть еще более резкое и откровенно-безжалостное высказывание: в свободном переводе оно звучит так: «Наука — это передача незнания от одного неуча к другому». Столь же безапелляционно высказался о сути псевдонаучного теоретизирования и Максимилиан Волошин: «Я призрак истин сплавил в стройный бред».

Представители конкретных наук тоже бывают достаточно откровенными. Вот афоризм одного из крупнейших английских археологов: «Археология — это не наука, археология — это вендетта». А вот мнение французского лингвиста: «Этимология — это наука, где согласные звуки мало что значат, а гласные не значат вовсе ничего».

Другими словами, то, что в общественном мнении считается наукой, на самом деле представляет собой сумму более или менее верных взглядов на определенный фрагмент действительности, событие или проблему. Группа интерпретаторов объявляет собственное видение вопроса истиной в последней инстанции и, обладая монополией на владение и распространение информации, всеми доступными средствами старается утвердить в общественном мнении только свою (а не какую-то другую) точку зрения. Однако в процессе естественной смены поколений (в том числе и ученых) ранее господствовавшая парадигма (то есть некоторая теоретическая модель, объявленная эталоном), как правило, претерпевает существенные изменения, а то и отбрасывается вообще. Это хорошо видно на примере разного рода учебников и справочников: казалось бы, именно в них сосредоточена квинтэссенция последнего слова науки. Но нет — сегодня никто не учится по учебникам, написанным несколько десятилетий назад и тем более — в прошлом или позапрошлом веке. Точно так же спустя некоторое время и на лучшие нынешние учебники (а равно — энциклопедии и справочники) будут глядеть, как на допотопный анахронизм.

Человек вообще не может жить без мифологии. По самой сути своей, по устроению, так сказать, сознания и механизму познавательного процесса он — существо мифологичное: Homo mythicus — Человек мифологичный. В духовной сфере его жизни мифологично всё — мораль, любовь, политика, идеология (последняя к тому же еще и утопична). Всякая идея мифологична по своей природе, сути и направленности. В этих своих ипостасях она и помогает человеку выжить, приспособиться, создать иллюзию комфортности. То же и в науке: нередко принимаемое за истину оказывается мифологией чистейшей воды. Оглянитесь еще раз назад и взгляните на теоретическую науку прошлых веков с точки зрения современных догм. По большей части ничего, кроме руин не оправдавших себя идей там не обнаружится. Точно также будет расцениваться и современная наука с позиций III тысячелетия и всех последующих.

Безусловно, как существуют научные факты и истины, так были, есть и всегда будут их правильные истолкования, а также новые эпохальные открытия — все, что составляет гордость человеческой цивилизации и обеспечивает ее непрерывный социальный и научно-технический прогресс. Тем не менее общее количество незыблемых истин, отвоеванных человеком у бесконечно-неведомой природы, более чем ограничено, и обретение их никогда не завершится. В этом, собственно, и состоит суть и смысл научного познания. Все остальное — мифы, беллетристика и околонаучные легенды.

Таким образом, всякий миф, фольклорный образ, имеют под собой такое же реальное основание, как и научный факт. И заложенный в обычных мифах первоначальный смысл поддается строго научному анализу и реконструкции. Сказанное относится и к закодированным в мифологических сюжетах и образах сведениям о реальных событиях далекого прошлого, о стародавних общественных отношениях и нормах поведения, об устройстве мироздания, его происхождении и законах, о катастрофах и великих переселениях, о тайнах русского народа и загадках Русского Севера.

* * *

Взглянем под данным углом зрения и поначалу бегло на такое бесценное сокровище русской культуры, как северные былины. Сами сказители и былинопевцы никогда так их не именовали. Исконное название древнейших эпических текстов — старины. Существовали они всегда, но записаны были, главным образом, в XIX — начале XX веков. Русские подвижники-собиратели, объездив и обходив все глухие уголки Русского Севера, проникли в такие невообразимые глубины русской культуры и выявили такой необъятный фольклорный материал, что осмысливать его хватит не одному поколению (рис. 24). Не случись такого счастья — целый пласт русского народного творчества мог бы погибнуть безвозвратно, как Атлантида и Гиперборея. И без того до наших дней дожили лишь скромные останки некогда необозримого былинного континента.

Русские былины — кладезь народной памяти. В них отражены все основные вехи русской истории и предыстории. Еще в прошлом веке бушевали нешуточные страсти вокруг вопроса о смысле былин, источниках их происхождения и событиях, в них отображенных. В веке нынешнем страсти понемногу улеглись. Под воздействием вненаучных факторов в учебниках, энциклопедиях, справочниках, большинстве монографий и популярных книг как-то сама собой утвердилась обедненно-односторонняя точка зрения, согласно которой былины так называемого киевского цикла (за исключением разве что сказаний об архаичных богатырях — Святогоре, Волхве Всеславьевиче и Микуле Селяниновиче) отражают исторический период от крещения Руси равноапостольным князем Владимиром до татаро-монгольского нашествия, а былины так называемого новгородского цикла воспроизводят в эпической форме повседневную жизнь разных народных слоев той же и еще более поздней эпохи. На самом деле не так все просто. События последнего тысячелетия (начиная с Владимира Святого и даже Олега Вещего), угадываемые в былинах, — всего лишь обрамление, фон да еще позднейшие дополнения сказителей. Истинное же содержание былин относится ко временам на порядок более ранним, включая как предысторию самого русского народа, так и предысторию тех протославянских, протогерманских, протокельтских, протогреческих, протороманских и т. п. протоплемен, когда все они находились в составе постепенно распадающейся индоевропейской этнической, языковой и культурной общности.

Считается, что былины так называемого Киевского цикла о знаменитых русских богатырях — были созданы близ Киева же, а затем распространены на Север, где и сохранились чуть ли не до наших дней. А на родине своего рождения былины эти были якобы утрачены. Это маловероятно. Если самые древние, наполовину языческие песни и сказки на территории бывшей Киевской и Галицкой Руси живы до сих пор, то почему исчезли былины? А может, так: былины (старины) — за малым исключением, возникли как песенные рассказы северян о том, что происходит на юге России? Свидетели тех событий приходили на Русский Север и напевно рассказывали о виденном и слышанном. С другой стороны, северные былины, а точнее — старины, содержат множество намеков на незапамятные времена. Многие из этих намеков перекочевали из древнейших устных преданий, передававшихся из уст в уста и постепенно переиначившихся на новый лад.

Возьмем для примера типичный былинный текст, записанный А. Д. Григорьевым на рубеже прошлого и нынешнего веков в деревенской глуши от 55-летнего крестьянина В. Я. Тяросова на реке Мезень в Архангельской губернии. Старина повествует о дозоре на заставе богатырской и бое Ильи Муромца с не узнанным сыном. Вот как она начинается:

На горах, горах дак было на высоких, Не на шоломя было окатистых — Там стоял-то ноне да тонкий бел шатер, Во шатре-то удаленьки добры молодцы: Во-первых, старый казак Илья муромец, Во-вторых, Добрынюшка Микитич млад, Во-третьих-то, Алешенька Попович-от. Эх, стояли на заставе они на крепкоей, Стерегли-берегли они красен Киев-град; Стояли за веру христианскую, Стояли за церкви все за божие, Как стояли за честные монастыри. Как по утречку было по раннему, А на заре-то было на раннеутренней, А й как выходит старый казак из бела шатра. Он смотрел-де во трубочку подзорную На все же на четыре кругом стороны.

В приведенном тексте совершенно отчетливо обнаруживаются по крайней мере три разных культурных пласта, соответствующих совершенно различным временным эпохам (все они выделены жирным шрифтом). Наиболее близкой к нашему времени стоит эпоха, олицетворяемая «трубочкой подзорной», в которую-де наблюдает русский богатырь Илья Муромец, живший во времена, когда никаких подзорных труб не было и в помине. Это неизбежное осовременивание фольклорного материала: в той или иной степени его старался внести каждый сказитель. Второй по удаленности уровень связан с тысячелетней христианизацией русской жизни, которая наложила неизбежный отпечаток на любые произведения устного народного творчества. Типичным и, пожалуй, наиболее показательным примером такого охристианивания может служить знаменитая «Голубиная книга»: здесь на древнейший арийский и доарийский текст были наложены библейские персонажи (благодаря чему данный текст в общем-то и сохранился, в противном случае его постигла бы судьба тысяч других так называемых «языческих» текстов: он был бы искоренен и канул в реку забвения). Однако в процитированном зачине былины просматривается и более глубокий, дохристианский уровень описываемых событий — две первые строчки. В них говорится о высоких горах, где расположилась богатырская застава. И хотя тут же поминается и традиционный Киев-град, каждому ясно, что в районе Киева-Днепровского никаких высоких гор отродясь не бывало. Значит, речь идет о каких-то иных реалиях.

* * *

Что же это за горы? И где они находятся? Ведь совсем неспроста пронизывают они не только былины-старины, но и весь русский фольклор, пронизывая его рефренами типа «по горам — по долам», «из-за лесу, из-за гор», «из-за гор, из-за гор высоких», а также устойчивыми образами, вроде солнца, садящегося за гору. С одной стороны, здесь внятно прослеживается общая для всех культур мифологема Мировой горы. С другой стороны, в данном образе закодировано воспоминание (фактически — архетип) о какой-то иной прошлой жизни. Недаром самый архаичный и загадочный богатырь русского былевого эпоса зовется Святогором — по имени таинственных Светлых (Световых) гор — места его постоянного обитания. Где находятся они? На этот вопрос отвечает прозаический пересказ одной из былин очень плохо сохранившегося Святогорова цикла, записанный П. Н. Рыбниковым в 1860 году в селе Кижи Петрозаводского уезда от Леонтия Богданова, 70 с лишним лет. Заповедные горы русского эпоса здесь поименованы Сиверными (то есть Северными).

Образ старейшины богатырского пантеона помогает приоткрыть и другие тайны русского народа. В былине, записанной летом 1871 года на Повенецком побережье Онежского озера от 43-летнего крестьянина Петра Лукича Калинина, рассказывается о первой встрече великана Святогора (он из рода все тех же исполинов, о которых речь шла выше) с главным былинным героем Ильей Муромцем. Первым актом становления Ильи Муромца как святорусского богатыря (после пролога исцеления его каликами перехожими) было воспреемствование силы и получение благословения на жизненные и ратные подвиги от великана Святогора. Прежде чем отправиться в Киев ко двору князя Владимира, Илья держит путь на Север, в Каменную страну, где живет Святогор. В старинных памятниках северной Новгородской Руси (XIV–XVII вв.) под словом «камень» подразумевали горы вообще и в частности — Уральский хребет, что лишний раз усиливает аргумент в пользу северного места действия былин Святогорова цикла.

Акт передачи силы и старшинства от Святогора к Илье носит ритуально-мистический характер: Святогор лежит в каменном гробу, из которого ему уже не суждено подняться, и в этот момент «пошла из него да пена вон». При помощи этой таинственной «пены» и совершился акт передачи силы от одного богатыря к другому:

Говорил Святогор да таково слово: — Ты послушай-ко, крестовой ты мой брателко! Да лижи ты возьми ведь пену мою, Дак ты будешь ездить по Святым горам, А не будешь ты бояться богатырей, Никакого сильнего могучего богатыря.

Пребывание Ильи на Святых (Светлых) горах было достаточно продолжительным. Богатыри много и плодотворно общались:

Ездили они по щелейкам,[5] Разъезжали тут оны да по Святым горам, Ездили оны по многу времени, Ездили оны да забавлялиси. Находили тут оны да чюдо чюдное, Находили тут оны да диво дивное, Находили полощаницу да огромную.

Полощаница — это каменный гроб, по описаниям напоминающий дольмен. Далее разворачиваются события, известные не из одних только русских былин. Святогор ложится в каменный гроб и не в силах больше из него подняться. Точно такой же эпизод известен и в древнеегипетской мифологии, где в каменном гробу оказывается главное Божество египетского пантеона — Осирис. Это свидетельствует вовсе не о так называемом блуждании сюжетов, а о едином источнике их происхождения, уводящем к далеким временам пракультуры. По версии, записанной Гильфердингом, Святогор наказывает Илье Муромцу съездить к своему отцу — горному старцу и попросить у него «вечного прощения». Илья собирается в путь:

Отправляется казак да Илья Муромец От того же Святогора прочь богатыря На ту гору на Палавонскую А к тому старичку да было древнему, Хоть бы древнему да темному: — «Здраствуешь, престарыи да дедушка, Древныи ты темныи! Я привез тебе поклон да челом-битьице От твоего сына любимого От того же Святогора я богатыря: Просит он прощеньица да вечного. Как лег же в полощаницу он в огромную Да во тот было во гроб во каменной, Я оттуль не мог его повыздынуть».

Старик-великан отпускает грехи сыну, и Илья привозит «вечное прощеньице» умирающему Святогору, который тут же и кончается. Но, оказывается, ездил Илья к северной горе Палавонской по давно проторенной дорожке. Да и с отцом Святогора он хорошо знаком, так как и ранее бывал у слепого исполина (слово «темный», употребляемое в былине, означает «слепой»). Святогор когда-то сам возил побратима Илью знакомить со своим отцом. Это случилось после того, как богатыри сначала «поделили» Святогорову жену, а затем полноправный муж отрубил ветреной супружнице голову. Собственно, это и стало причиной кровного побратимства обоих богатырей. Как известно, Святогор всюду возил свою красавицу жену в хрустальном ларце (рис. 25), а во время отдыха выпускал подышать свежим воздухом. Тут-то красавица и заприметила Илью Муромца и, пока ее супруг спал, соблазнила встреченного богатыря (рис. 26), а потом спрятала его в карман к мужу. Конечно, вскорости всё обнаружилось, и Святогор воздал каждому по содеянному — жена лишилась головы, а Илья Муромец стал кровным братом.

Вот после всего случившегося Святогор и повез Илью к своему отцу, которому было боязно даже подать руку. Потому-то Святогор и посоветовал «крестовому брателку» протянуть отцу не руку, а раскаленный кусок железа. Старик спокойно схватил железо, сдавил и проговорил: «Крепка твоя рука, Илья. Хорош ты богатырек!». В данном случае нас интересует, так сказать, интерьер первой встречи Ильи с отцом Святогора. Где можно раскалить кусок железа? Есть только одно пригодное место — кузница. Следовательно, Святогор и, тем более, его безымянный отец (в некоторых былинах содержится намек на его имя — Колыван, несомненно восходящее к имени доиндоевропейского Солнцебога Коло-Коляды), причастны к священному месту многих древних мифов — волшебной кузнице и ее обитателям — ковачам, свирепым и негостеприимным — как характеризовал их Прометей у Эсхила, очерчивая несчастной беглянке Ио путь с Севера на Юг. Такие древнейшие кузницы воссоздаются и в одном архаичном древнерусском заговоре, где поминается фольклорный коррелят Северной прародины — Остров Буян: «На море на Окияне, на острове на Буяне стоят три кузницы. Куют кузнецы на четырех станках».

Сакральная кузница почти что роковым образом привязана к циклу былин о Святогоре, о чем свидетельствует также и сказание о его женитьбе. Текст сохранился только в прозаическом пересказе; в нем место действия поделено между Сиверными (Северными) горами, где находится волшебная кузница, Поморским царством, где живет невеста богатыря-исполина (на Севере оно может располагаться только на берегу Ледовитого океана или его морей), и Святыми (Светлыми, то есть Подсолнечными) горами, где живет сам исполин. А начинается сказ со знаменитой встречи Святогора с Микулой Селяниновичем и его сумочкой переметной. Хранилась в ней тяга земная, да не далась она Святогору: как ни тужился великан — не смог даже приподнять той сумы. Захотел он тогда узнать про свою судьбу и что ему на роду написано.

Микула предсказывать ничего не стал, но зато подсказал, что надобно делать. Далеко на Северных горах «под великим деревом» (отголосок мировой легенды о Космическом древе) стоит кузница, в ней кузнец-провидец кует два тонких волоса и знает все про судьбу каждого (знаменитый общеславянский всезнающий Дед Всевед). Добрался Святогор до вещего ковача, тот ему все и поведал. В Поморском царстве найдет богатырь свою суженую, она вот уже как тридцать лет «лежит в гноище», покрытая коростой. Нашел Святогор ту страдалицу — тело от струпьев, что «кора еловая». Подумал: «На что нужна такая жена». Ударил ее мечом в грудь и ускакал. Хорошо, что денег не забыл оставить. А девица тем временем очнулась и превратилась в неописуемую красавицу. На деньги, оставленные вероломным женихом, разбогатела и поплыла «по славну по синю морю» к «городу великому» на Светлых горах, где и нашла Святогора. Тот ее не узнал, но тотчас же влюбился, и в урочный час стала красавица его женой. А как повел богатырь новобрачную к супружескому ложу да увидал шрам-рубец от своего же меча, то сразу обо всем догадался и, главное, понял: не уйти никуда от своей судьбины.

* * *

Кузнецы, по древней мифологической традиции, как правило, наделены космогоническими чертами. Классический пример — северный ковач Ильмаринен из карельских рун и финских песнопений, соединенных впоследствии в связный и литературно обработанный текст «Калевалы» (к ее анализу мы далее обратимся специально). Как и небесные кователи других мифологий, Ильмаринен выковывает небесный свод, звезды, солнце, месяц, а также плуг и меч. Многие события карело-финского эпоса происходят в далекой и таинственной северной стране Похьёле (эпическое название Лапландии) — одновременно и враждебной героям, и средоточия всех культурных и материальных благ.

Аналогия между небесным кузнецом Ильмариненом и сюжетной линией «Илья Муромец — отец Святогора» не случайна. Не случайна и созвучность имен Илья — Ильмаринен. Последнее — от финского ilma — «воздух», «небо» (Праматерь калевальского космоса и калевальских богатырей зовут Ильматар — Дочь Неба). Русский богатырь из города Мурома носит христианизированное имя библейского происхождения; от имени пророка Илии, означающее «мой Бог» и восходящее к другим именам древних семитских Богов: угаритский Илу (также звали и древнейеменского верховного Бога), финикийский Крон — Эл и др. По-аккадски (например, в «Эпосе о Гильгамеше») ilu также означает Бог. Данный корень фигурирует и в индоевропейской мифологии: Ила — ведийская Богиня жертвенного возлияния и молитвы, Иллуянка — хеттский дракон, победивший Бога грозы, и др. Наконец, нельзя не заметить, что в исконном названии легендарной Трои — Илион присутствует все тот же корень «ил».

Таким образом, совершенно очевидно, что корневая основа «ил» имеет фундаментальное значение в индоевропейской, финно-угорской и семитской мифологии и восходит к той эпохе, когда между соответствующими протоэтносами, их языками и культурами не существовало непроходимой грани. Древние культурные пласты нашли свое отражение и в имени Ильи Муромца. Представляется достаточно вероятным, что образ русского былинного богатыря совершенно бессознательно оказался наложенным на более древний мифологический пласт. Во всяком случае, углубленный лексический и смысловой анализ свидетельствует в пользу такого предположения. Кто был этот древний герой? Какой культуре принадлежал? Какие напластования отделяют его от современной эпохи? Возможно, дальнейшие изыскания дадут ответы на поставленные вопросы.

Кстати, прозвище знаменитого русского богатыря, как оно представляется нынешнему поколению читателей и слушателей, вовсе не является каноническим. Польский путешественник и дипломат Эрих Лассота, который побывал в XVI веке на месте захоронения Ильи, называет его Моровлянином. В ряде былинных записей он именуется Муриным или Муровичем, что еще в прошлом веке крайне озадачивало исследователей былевого эпоса. Ныне не подлежащим сомнению считается объяснение прозвища Ильи от названия города Мурома: в его окрестностях и расположено село, где родился русский богатырь. Но это — явно позднейшая версия, «отредактированная» каликами перехожими.

Если же идти в глубь веков с учетом зафиксированных неканонических прозвищ Ильи, то придется принять во внимание, что город Муром поименован так по самоназванию финно-угорского племени муромы, жившего в тех краях. А в основе данного этнонима лежит корень «мур», имеющий наидревнейшее происхождение: в одних языках он означает «море», а в других — «траву». Отсюда русская «мурава», а от нее — «муравей», имеющий в том числе и тотемную значимость (вспомним описанное Аль-Массуди языческое славянское капище с изваянным идолом в виде старца, окруженного муравьями, а также легендарный народ мирмидонян — дословно «муравьиные», — который их вождь Ахилл привел с Севера к стенам осажденной Трои). Наконец, в основе основ обнаруживается все тот же доиндоевропейский корень mr, давший жизнь и названию вселенской горы Меру, и египетским пирамидам, и ёмкому русскому слову «мир», и множеству аналогичных слов в других языках.

Высказанные соображения во многом относятся и к другим героям русского эпоса. Павел Николаевич Рыбников (1831–1885) — один из первооткрывателей неисчерпаемого мира северных былин — предполагал, что даже самые простые и житейски приземленные герои русского фольклора в действительности имеют древнейшее происхождение, уходящее в индоевропейскую и доиндоевропейскую культурную и мифологическую общность. Так, Рыбников считал, что Соловей Будимирович много древней Ильи Муромца.

Множество убедительных аргументов в пользу архаичности основных героев русского былевого эпоса привел известный деятель отечественной культуры Владимир Васильевич Стасов (1824–1906). Проанализировав целый ряд малодоступных русскому читателю иностранных источников, он на конкретных примерах доказал, что корни большинства персонажей русских былин уходят к самым истокам мировой культуры и истории. Например, хрестоматийная фигура удалого новгородского купца Садко, которого постоянно пытаются принизить до заурядного ушкуйника периода феодальной раздробленности Руси, на самом деле родственен героям древнеиндийского эпоса, а также легенд тибетцев, индонезийских даяков и индейцев Северной Америки, где развивался мотив встречи с Морским царем, искупительной человеческой жертвы и т. п.

То, что Садко — древнейший мифологический персонаж, подтверждает и былина, где он действует совместно со Святогором, более того, Святогор живет у Садко купца богатого и именно от него отправляется в свой последний смертный путь (См.: Онежские былины, записанные А. Ф. Гильфердингом. Т.2. М.-Л., 1938. № 119). Вывод, однако, В. В. Стасов делает более чем странный и не вяжущийся с его патриотической позицией: все русские былинные богатыри — и старшие и младшие — не самобытны, а заимствованы у других народов, сопредельных с древней Русью (скажем, в Илье Муромце Стасов усматривал главным образом черты иранского богатыря, наподобие героев «Шахнаме» и положенных в ее основу древних персидских сказаний). Здесь русский критик явно ошибался. Собрав и введя в научный оборот Монблан нетривиальных фактов, он не сумел правильно их осмыслить. Искать заимствования чего бы то ни было у кого бы то ни было в эпосе, фольклоре, мифологии — дело вообще довольно-таки бесперспективное. Правильным было бы говорить об общем происхождении и общности в далеком прошлом всех языков, культур, верований, обычаев, традиций, сказок, легенд и их персонажей.

* * *

Более плодотворный путь археологического анализа былин избрал другой выдающийся деятель отечественной культуры — Петр Алексеевич Бессонов (1827–1898), блестящий филолог-славист, этнограф и фольклорист. Ему принадлежит издание самого полного до сих пор 6-томного сборника русских духовных стихов под названием «Калики перехожие» (М., 1861–1863), куда включено, помимо прочего, 16 вариантов Стиха о Голубиной книге. По поручению Общества любителей российской словесности Бессонов выпустил в свет былины и песни из собраний П. В. Киреевского и П. Н. Рыбникова, что само по себе явилось крупнейшим событием в литературной жизни России. Оба издания Бессонов снабдил собственными обширнейшими комментариями — они-то и вызвали полное непонимание и резкое неприятие (традиция эта по инерции сохраняется и по сей день). Что же произошло?

А дело все в том, что Бессонов попытался отыскать корни русских былин и сказок в древнегреческой (в основном) мифологии. Например, у героев популярной сказки «Семь Симеонов» он демонстрирует функции Олимпийских Богов: Симеон-корабельщик = морской владыка Посейдон, Симеон-вор = вороватый покровитель торговли Гермес, Симеон-всевидящий = провидец Зевс, Симеон-стрелок = стрелометатель Аполлон и т. д. — настоящий Русский Олимп. Научная общественность и читающая публика к такому повороту была не подготовлена, и концепция Бессонова попросту выпала из общей линии развития отечественной фольклористики и этнографии. А жаль — русский профессор во многом был прав, хотя многие его гипотезы, действительно, оказались натянутыми. Почти пророчески он предвидел:

«…Русский народ, в связи с прочими славянами, даже в остатках своего творчества… передал повесть своего бытия доисторического глубже, выразительнее и обильнее многих современных народов Европы. Здесь всего ближе мы можем сравнить его с Грециею. Вот достойное поле для тысячи будущих русских мифологов и улика для настоящих…»

Несомненный интерес в данном плане представляет олимпийский бог Гермес (рис. 27). Согласно античной мифологии, Гермес — синтетический образ, впитавший в себя черты Божеств разный религий и ведущий свое происхождение из доэллинской истории. Отцом Гермеса был Зевс, матерью — титанида (нимфа) Майя, дочь титана Атланта (уже это одно указывает на североатлантическое происхождение Гермеса). По Диодору Сицилийскому, у Майи, кроме шести сестер, был еще и таинственный брат Геспер, который (ни больше, ни меньше), подобно библейскому Еноху, вознесся на небо, другими словами, улетел в Космос. Античные источники в один голос называют и точный адрес, куда отправился Геспер: это — Венера, поименованная у эллинов звездой Геспера (лишь много позже стала она звездой Афродиты и, соответственно, Венеры — у римлян). Из контекста «Исторической библиотеки» вытекает, что все семь сестер, включая будущую мать Гермеса, звались атлантидами и были тесно связаны с легендарной страной того же названия. Между прочим, по сведениям, который приводит Аполлодор (I, V, II), Атлант держал на плечах небесный свод не на Западе (побережье Атлантического океана) и не в Ливии (Африка), а в Гиперборее (дословно: «там, где обитают гиперборейцы»), то есть на Севере.

Таким образом, бог Гермес имеет вполне определенное гиперборейское происхождение. И прежде всего он гипербореец по деду своему — титану Атланту. Его атлантийская родословная также свидетельствует о северных корнях, если ориентироваться на полярную концепцию Жана Сильвена Байи (1736–1793), который еше в XVIII веке доказал, что легендарная Атлантида находилась не где-нибудь, а в акватории Северного Ледовитого океана и по существу тождественна Гиперборее. Уже в античную эпоху наблюдается очевидная разноголосица относительно происхождения загадочного бога. Цицерон, к примеру, насчитывал пять разных Гермесов (Меркуриев), обнажая тем самым путаницу в отношении места его появления на свет, родителей и шествия по материку с Севера на Юг (бесспорной является только конечная точка — Египет). Древнейшим, по мнению Цицерона, является тот Гермес, у которого «позорно похотливая природа, так как он возбудился при виде Прозерпины». Это, безусловно, тот самый Гермес, чьим олицетворением стал возбужденный фаллос. Его родителями, согласно Цицерону, были само Небо и ясный День (у греков и римлян День женского рода).

По греческо-римской традиции (римское имя Гермеса — Меркурий) на сына Зевса и Майи было возложено множество обязанностей. Гермес — вестник богов; он мгновенно появляется повсюду, летая с быстротой мысли благодаря золотым крылатым сандалиям. Гермес получил их от Персея, а тот, в свою очередь, от титанид-грай в Гиперборее. Кроме того, у Гермеса еще два крыла на головном уборе. Всего крыльев получается шесть: по паре на сандалиях и два на голове. Впоследствии эта шестикрылость оказалась перенесенной на иудаистические и христианские образы шестикрылых серафимов. Гермес-Меркурий — покровитель торговли и путников, воров, мошенников и хитрецов, а также хранитель сновидений и проводник душ умерших в царство мертвых. Из-за близости к потустороннему миру Гермес считался основателем оккультных наук, тайного знания, покровителем колдунов, магов, волшебников. В данной связи возникло представление о Гермесе Трисмегисте (Триждывеличайшем) — основоположнике науки всех наук — герметики (герметизма), предшественницы концептуально-смысловой базы всего многообразия возникших впоследствии конкретных наук и философии. Общеизвестно, что как покровитель интеллектуально-духовной жизни и «управитель всеми языками» Гермес считался тождественным египетскому Богу Тоту (предшествуя, в мнении древних египтян, ему по времени своего происхождения).

По-разному можно интерпретировать и само имя Гермеса. Если отталкиваться от доказанной языковедами версии, что корень «гер» первоначально звучал как «яр» (откуда имя Богини Геры, сестры и супруги Зевса, тождественно протославянской Яре), то первый слог в имени Гермеса звучал также «яр» и означал либо «ярый» («яростный»), либо «яровой» («весенний»), либо то и другое одновременно. Вместе с тем русское слово «яр» [йар] по своей этимологии легко сопрягается с древнеиндийской лексической основой «арья» (откуда и «арии», и «арийцы»). Традиционно данное слово переводится как «благородный». Однако в действительности это позднейший смысл, почерпнутый из жреческих комментариев к Ведам. В самих же Ведах, где это слово встречается более 60 раз, оно означает «хозяин», «скотовод-земледелец», «член кочующего племени» (от глагольного корня «рь (ри)» — «передвигаться, идти, кочевать».

Нетрудно определить и значение второго слога имени Гермес — «мес». Общее значение индоевропейской корневой основы *mes — «луна», «месяц» (см. Словарь М. Фасмера). Отсюда русское и общеславянское слово «месяц» для обозначения и ночного небесного светила — луны на ущербе, и части (времени) года. Следовательно, имя Гермес в протославянском варианте звучало как Ярмес и означало «Яровой (весенний) месяц». С этим придется согласиться, если учесть также, что мать Гермеса — титанида Майя — в древнеримской традиции являлась Богиней Весны и покровительницей плодоносной земли. От ее имени ведет и свое русское название самый светлый и буйный (ярый) весенний месяц Май. В древнегреческой традиции титанида Мая превратилась в звезду, вместе с сестрами вознеслась на небо и стала старшей в созвездии Плеяд. А Гермес сделался Лунным Богом. Между прочим, в шумерской вокализации последний слог имени великого героя древности — Гильгамеша звучал как — мес; схема словообразования аналогична имени Гермеса и несомненно восходит к доиндоевропейскому названию Месяца — Луны на ущербе.

Подтверждение вышепредложенной трактовки (Гермес — Ярый Месяц) находит и в древнеегипетской интерпретации образа Гермеса, который напрямую повлиял на возникновение культа Бога Тота — патрона науки, тайного знания и интеллектуальной жизни. Египтяне также считали Тота Лунным Богом, изображали его в виде лунного диска и именовали: «Месяц-Тот, Бог великий, владыка неба, царь Богов». Впрочем, изображения Тота и вокализация его имени претерпели значительные изменения. Специалисты-египтологи до сих пор спорят, как имя Бога звучало на самом деле (русское Тот происходит от латинского Thoth), а некоторые египтологи производят его от коптского слова, означающего «северный ветер», то есть соответствующего греческому Борею (а здесь уж прямая связь с Гипербореей). Дошедшие изображения Тота также весьма различны — от канонического ибиса (позднейшая версия) до сокола (кобчика) — что вполне соответствует и древнейшему тотемному смыслу, и астральной традиции, существовавшей по всему миру, — отождествлять небесные светила Солнце и Луну с соколом. Кроме того, Тот-Сокол — несомненный носитель архаичных тотемных пережитков и отголосков тех древнейших времен, когда сокол был символом многих родоплеменных структур доиндоевропейских и досемитско-хамитских этнических общностей. Между прочим, имя Тот неразрывно связано с греческим theos, означающим, как хорошо известно, «Бог». Это доказал еще Джамбаттиста Вико (1668–1744), один из первых в Новое время применивший метод историзации мифов. По-египетски имя Тота-Гермеса звучало Теут и именно оно, согласно Вико, породило греческое theos.

От имени Гермеса произошло название «герма» (переводится как «груда камней», «каменный столб»). В Древней Греции и ее колониях существовал тщательно разработанный ритуал изготовления герм (рис. 28). Они устанавливались на дорогах для указания расстояний и представляли собой закругленный столбовидный стержень с тщательно обработанной головой и подчеркнуто выраженным мужским половым органом — фаллосом в возбужденном или спокойном состоянии. Гермами именовались и кучки камней различной величины и имеющие пирамидальную форму. Знаток древнегреческой культуры Мартин Нильссон следующим образом описывает их назначение. Когда кто-то проходил мимо кучи камней, он, должно быть, добавлял к ней еще один камень, а если на вершине этой кучи был поставлен большой камень, прохожий клал туда немного еды в качестве приношения. Он делал это по традиции, не сознавая истинных причин, понимая только, что в этой куче камней и в большом камне на верхушке живет Бог. Он называл этого Бога Гермес, по названию кучи камней (гермы), в которой тот обитал, а большой камень именовал гермой. Такие гермы были хорошими ориентирами для путника, идущего безлюдной дорогой из одного селения в другое, и Боги — обитатели герм стали покровителями странствующих.

Однако задолго до того, как прапредки эллинов переселились на Балканы, и пирамидальные кучи камней, и каменные столбы (менгиры) — итифаллические изваяния — устанавливались по всей территории Евразии (рис. 29) и в других частях света (рис. 30). Подобные взметнувшиеся к небу обработанные или нерукотворные камни, известные во всем мире, символизировали мужское начало и победу патриархата над матриархатом. Сохранились также свидетельства о том, что древние кельты отправляли танцевально-оргиастический культ вокруг каменных менгиров-фаллосов.

Небольшие менгиры по сей день сохраняются и оберегаются на крестьянских полях, где им приписывается всё тот же магический смысл, что и в глубокой древности. Даже в Марокко один французский этнограф зафиксировал факт почитания менгира. Торчащего посреди поля. При этом феллах объяснил, что священное изваяние мужского детородного органа, посланное ему самим Богом, обеспечивает оплодотворение поля и гарантию урожая: «…Когда Аллах призвал воду с небес [имеется в виду роса. — В.Д.], именно камни сохраняли ее, без них это поле было бы таким же бесплодным, как дорога…» А во Франции известен стоячий камень, которому и по сей день поклоняются бесплодные женщины, мечтающие обзавестись ребенком. При этом сам менгир именуется так, как в таких случаях и полагается, а магический ритуал выражается в откровенно натуралистической форме: женщина должна потереться гениталиями о камень, и за многие тысячелетия бесчисленные паломницы отполировали его до блеска.

Целые комплексы менгиров были открыты во время экспедиции Рерихов в Гималаи, Тибет и другие регионы Центральной Азии. Так, в До-Ринге, возле соленого озера Пангонг, Рерих и его сын обнаружили значительный по размерам комплекс: восемнадцать параллельных рядов менгиров и каменных плит, ориентированных с запада на восток и ведущих к двум полукружиям менгиров. В центре высились еще три каменные колонны и алтарный стол. По словам Рериха, этот грандиозный комплекс в самом центре Тибета имел точно такую же структуру, как знаменитая аллея каменных столбов в Карнаке во Франции. Ученый обнаружил также несколько других подобных комплексов и множество менгиров, разбросанных по всему Тибету. Многие древние менгиры превращены в объекты буддийского поклонения (рис. 31). Летом 1998 года мой старший сын Никита, работающий в Китае, провел отпуск в Тибете. По моей просьбе он сфотографировал некоторые из древних камней, ставших ламаистскими святынями (рис. 32; фото Н. Демина).

Другие виды мегалитов — дольмены — имитировали женские половые органы и предназначались для ритуала магического соития. Отверстие в каменной камере предназначалось для проникновения солнечного или лунного света, в данном случае солнечный или лунный луч символизировал космический (мужской) детородный орган, проникающий в каменное лоно с целью астрального совокупления (для имитации имелся также и каменный аналог светового фаллоса, как это практиковалось у адыгских и других народов Кавказа).

Все это — отголоски древнекаменного века, когда мать-пещера, спасительница и охранительница не одного поколения первобытных людей, ассоциировалась также и с женской утробой, куда после долгой ночи проникали пронизывающие мрак солнечные лучи, олицетворявшие фаллосы. Большинство мегалитических памятников (как естественных, так и искусственных) символизируют соответствующие аспекты ожесточенного противоборства матриархата и патриархата, завершившегося гармоническим единством и взаимотерпимостью полов.

Внутри дольменов нередко находятся человеческие останки — полные скелеты или их фрагменты. Это дало основание предположить: «каменные сундуки» предназначались для захоронения умерших и являются примитивными гробницами или склепами. Но почему же тогда внутри каменных гробов одни только кости — иногда вперемешку и сразу от многих людей? Ведь в последний путь во все времена было принято отправлять в лучшем одеянии, в украшениях, с оружием, утварью и т. п. Напрашивается иной, совсем безотрадный, но наиболее вероятный вывод: каменные дольмены предназначались для матриархальных обрядов, сопровождавшихся кровавыми человеческими жертвоприношениями (подробнее об этом ниже). Останки жертв — в основном мужчин — и складывались в каменные ящики с круглым отверстием, что совокупно символизировало женскую утробу.

О конкретных деталях и перипетиях былого великого противостояния и борьбы между патриархатом и матриархатом современной науке известно мало — за исключением косвенных данных археологии, фольклора и этнографии. Лишь немые каменные свидетели недвусмысленно напоминают о страстях, кипевших повсюду много тысячелетий тому назад. Да «воротца» при въездах в поселения (особенно в сельской местности), вроде бы несущие чисто эстетическую нагрузку (ибо ничего не запирают), а на самом деле являющиеся отголоском древнейших матриархальных времен и имитирующие в вещественно-символической форме вагинальный образ пещеры. Кроме того, Природа и Космос также мыслились как детородные первоначала, обусловливающие сексуальное поведение всего живого и в особенности людей.

Именно в космическо-небесных силах видели первоисточник сексуальной энергии — мужской и женской. В наибольшей степени данный аспект был развит в тайных оргиастических мистериях и ритуалах; их естественными декорациями и выступали древние рукотворные мегалиты. По более поздним христианским канонам половая любовь считалась чем-то греховным, требующим очищения и жесткой регламентации. Однако в народных традициях, в архаичных заговорах и заклинаниях, несмотря на преследования со стороны церкви и властей, оставалась неискоренимой языческая вера в тайные, главным образом — небесные, силы — первооснову всей гаммы любовных чувств. Александр Блок, написавший о поэзии русских заговоров и заклинаний главу для «Истории русской литературы», называл это постоянным ощущением древней душой любовного единения с природой.

В народом сознании таинственная и правящая миром сила — могучая и которой «нет конца» — связывалась в основном с понятным каждому образом огня (пламени), его качествами и производимыми им действиями: «А жги ты, сила могучая, ее кровь горючую, ее сердце кипучее на любовь к полюбовному молодцу». Стихия небесно-космического огня, хранящая в себе все потенции любви, теснейшим образом сопрягается с силами небесными. «Зажечь горячую кровь и ретивое сердце», чтоб кипели они да горели, можно лишь встав «под утреннюю зарю, под красное солнце, под млад месяц, под частые ярые звезды». При этом поминается и Остров Буян, и древняя Прародина человечества с полярной горой посередине: «Под частыми ярыми звездами стоит гора белокаменна…» Неспроста ведь звезды в приведенных языческих заклинаниях не какие-нибудь, а ярые. Ярь — одна из точнейших характеристик той необузданной и огненной силы космического Эроса, что, как увидим дальше, одинаково проявлялась в эллинском и доэллинском Гермесе и русском Яриле.

Известна еще одна разновидность каменных сооружений — северные пирамиды сейды — таинственные объекты поклонения саамского народа. Зачастую они представляют собой несколько водруженных друг на друга огромных камней. По существу сейды — это рукотворные символы Бога Камня и одновременно олицетворение его жизнетворящего естества и мужского начала в целом. Возникновение подобных явно рукотворных «скульптур» геологи пытались объяснить результатами таяния ледника: над вмороженным в лед каменной глыбой оказывается валун; после стаивания льда он, дескать, опускается и остается на вершине глыбы. Правдоподобно, но малоубедительно!

Конечно, поклоняться можно и камням самим по себе — для этнографов это не в новинку. Но вот что интересно: у российских саамов есть священный сейд, на вершину которого водружены — один на другой — несколько камней (рис. 33), что уже никак не припишешь капризам тающего ледника. Следовательно, напрашивается иное объяснение: поклонение сейдам — отголосок древних верований строителей мегалитических сооружений.

Проблема сейда разностороння и многообразна. Я неоднократно рассматривал этот вопрос з своих предыдущих книгах, к которым и отсылаю интересующихся читателей. В последнее время появился ряд фундаментальных исследований на данную тему. Часть работ опубликована, часть размещена в Интернете. Среди последних особенно выделяются углубленностью подхода и нетривиальностью суждений электронные книга Владислава Тро-шина «Феномен сеида» <http://perpettum.narod.ru/2005.htm> и Вячеслава Мизина «Сейды — мегалиты русской Арктики (контуры полярной мегалитической культуры)» < www.perpettum.narod.ru/seid-index.htm>. К ним я также отсылаю всех, кого интересуют загадочные феномены Севера.

По всему миру — от Севера и до Юга — отмечено и сохранившееся суеверное почитание камней. Известный французский этнограф и неутомимый путешественник Мишель Пессель зафиксировал этот архаичный обычай у древних обитателей Гималаев — народности минаро. Пессель считает, что именно у живущих изолированно минаро в первозданном виде сохранились некоторые черты и обычаи арийского пранарода. Вот что рассказывает французский ученый о культе камней в своей книге «Золото муравьев» (рус. перевод — 1989 г.):

«Посреди поселка находился рассеченный камень, служивший местным жителям объектом б жественного поклонения. Как известно, в старые времена в Европе также поклонялись подобным камням. Во многих европейских странах по ним были названы города и поселки. Каковы истоки этого культа? Некоторые предания утверждают, что камни трескались не от мороза, а от удара молнии. Вспоминаются в этой связи каменные топоры и наконечники стрел, упавшие, по верованиям жителей Ладакха (а также и европейских народов), с неба во время грозы. Рассеченный камень в Кончете был покрыт изображениями охотничьих сцен. И здесь фигурировали горные козлы! Значит, все-таки эти рисунки имеют культовое значение?»

Истинное назначение рукотворного нагромождения камней в виде пирамид — особенно там, где соответствующие традиции утрачены — кажется загадочным и необъяснимым. Такие кучки (пирамидки) встречаются повсюду и на Русском Севере. Обнаруженные высоко в горах (как правило, на вершинах или перевалах, но не только здесь), они внушают суеверное почтение и недоумение. Однако разгадка достаточно проста, ибо культ пирамидальных каменных кладок в горах известен по всему миру и хорошо изучен этнографами. (Другое дело, что для северных рукотворных феноменов открытым остается вопрос: какой культуре и какому времени они принадлежат). Функциональное же назначение подобных памятников особых сомнений не вызывает. Оно символизирует единение человека, достигшего определенной точки в горах, с самой покорившейся ему природой.

Сказанное наглядно подтверждает древний, но не утраченный поныне обычай, свято соблюдаемый в Тибете. Это — культы ларце (плата за проход по дороге, через перевал или по ущелью) и обо — куч камней, сложенных на перевалах (в них втыкаются палки, привязываются веревки, которые проходящие украшают цветными лоскутками и/или листками бумаги с молитвенными записями и магическими рисунками. Каждый проезжающий или проходящий добавляет в такую кучу свой камень (кость или ветку) и кричит: «Божества победили! Демоны низвергнуты! Ки-ки! Со-со!». Последние междометия — древний боевой клич тибетцев. Физическая высота при этом не играет решающей роли, главное, что достигнута цель. Между прочим, по существующим тибетским повериям, всякая гора олицетворяет мужское начало Мироздания, а озера, реки и другие водные источники — женское. Сохранившийся тибетский обычай — ключ к пониманию архаичных традиций других народов, связанных с поклонением камням и Богу Камня.

Поклонение мужскому естеству в самых разнообразных проявлениях и сегодня сохраняется по всему миру в форме традиционных верований и обычаев. Суть и содержание народных торжеств, празднеств и ритуалов не только в древнем мире, но также в современных Индии, Японии, Индонезии, Болгарии и других странах подробнейшим образом и со множеством уникальных иллюстраций рассмотрено в фундаментальном труде энциклопедического типа — «Фаллос как член общества» (СПб., 2004). Однако меня как автора книги на гиперборейскую тему в первую очередь занимает вопрос об архаичных истоках данных традиций. В древнеарийском обществе поклонение мужскому естеству никогда не носило однозначного характера. В некоторых гимнах Ригведы недвусмысленно осуждается и отвергается поклонение фаллосу в любых его проявлениях. Однако из этого вовсе не следует, что подобных ритуалов не было. Напротив, они были достаточно распространены, а потому и отвергались. Вопрос о том, насколько они были связаны с герметической традицией, остается открытым. Я считаю, что обе культуры имеют общее гиперборейское происхождение.

В свое время среди индоариев ведийской эпохи произошел раскол. Часть членов древнеиндийского социума продолжала придерживаться матриархальных традиций и поклоняться женскому началу, в том числе и в виде женской сексуальной энергии — шакти (о которой речь пойдет в последующих главах) и ее символа йони. Другая же часть ведийского общества избрала культ мужского естества, символами которого выступали и естественные камни-менгиры, и разнообразные предметы искусственного происхождения. Подлинный всплеск таких представлений произошел в индуизме как прямом наследнике ведийских традиций. Здесь фаллическое мировоззрение и культура в первую очередь связана с богом Шивой, объединяющем в себе разрушительное и созидательное начало. Последнее как раз и символизирует детородный орган Шивы, именуемый лингамом. Вместе с тем мужская потенция Шивы ничто без женской энергии шакти. Лишь неразрывное единство мужского и женского начал дают жизнь Вселенной и всему сущему в ней.

* * *

Исходя из сексуально-эротических функций Гермеса, его имя сохранилось в русском языке в виде полунормативного слова, образованного от первого слога греко-латинской вокализации имени бога — Hermes (Хер). В немецком языке, напротив, получила закрепление властительно-господствующая сторона некогда единого для германских и славянских народов понятия: в немецком языке слово Herr означает «господин». Одновременно имя Гермеса входит и в само название народа — «германцы», и в обобщенное наименование страны — Германия. В современном русском обиходе также до сих пор сохранились имена греческого происхождения, образованные непосредственно от имени Гермеса: [Г] Ермолай (переводится «народ Гермеса») и устаревшее Гермоген (переводится: «ведущий происхождение от Гермеса»).

Славяне не утратили памяти и собственно о боге Гермесе. Отголосками древнейших верований может служить, к примеру, практикующийся и поныне среди сербов и болгар обряд вызывания дождя, известный как похороны Германа. Герман — славянизированное имя Гермеса, — представляет собой изготовленную по магическому рецепту глиняную куклу с несоразмерно большим фаллосом — неотъемлемым атрибутом архаичного Гермеса. Символические похороны итифаллической фигуры сопровождаются всеобщим оплакиванием: считается, что обилие слез непременно обернется обилием дождя.

На Руси поклонение срамным частям человеческого тела и связанные с ними обычаи и высказывания всегда преследовались официальной церковью как грубый языческий пережиток. Однако вовсе не архаичными предстают эти, оказывается, весьма распространенные еще сравнительно недавно обряды в тексте древнерусского толкования Слова св. Григория Богослова «О том, како погани суще языци кланилися идолам». Обругав по-матерному «эллинов окаянных» за то, что те поклонялись фаллосам, и помянув недобрым словом болгарских богомилов за аналогичный грех, — русский комментатор не забывает и про соотечественников, тоже не слишком отстававших от греческих и болгарских греховодников: «Словене же на свадьбах въкладываюче срамоту и чесновиток в ведра пьют».

Сексуально-эротическая символика свадебного обряда в далеком и недалеком прошлом зачастую приобретала подчеркнуто натуралистические формы. Вопреки церковным и нецерковным запретам, архаичные ритуалы существовали несмотря ни на что. Так, в белорусских деревнях чуть ли не до середины нынешнего века практиковался свадебный «столбовой обряд». Суть его в совершении некоторых ритуальных действий «у столба» внутри избы; деревянный столб в данном случае как раз и имитирует фаллос.

Свадебная обрядность вообще переполнена архаичной языческой символикой, начиная с фаты невесты — символического коррелята савана, так как, в конечном счете, предполагалось, что во время свадьбы происходит умирание невесты как девственницы и возрождение ее в новом качестве жены — полноценной женщины. В соответствии с главным назначением всего живого — воспроизведением себе подобных — кульминации любви — вся свадебная атрибутика, символика и обрядность были подчинены соитию брачующихся. Современная исследовательница языческой архаики русской свадьбы Вера Варганова в преамбуле к публикации эротических текстов свадебного фольклора отмечает:

«В свадебном обряде посредством ряда символических действий девственность (нерождающее) должна была быть подвергнута ритуальной смерти, и только после этого возможно было возрождение невесты в качестве женщины (рождающей). Соitus имел целью одновременно и дефлорацию, и зачатие-оплодотворение; но хотя основной смысл обряда сводился именно к этому, его ритуальное оформление было очень сложным. <…> Свадьба существовала как бы в двух пространствах: реальном, мирском, и священном, символическом. В сознании земледельца сакральный смысл ритуала был неотделим от реального, одно без другого просто не могло существовать. Соответственно сексуальные тексты и ритуалы свадьбы включали в свою семантику все эти смыслы. Тексты и ритуалы с сексуальной семантикой делятся на два типа: одни из них описывают происходящее только через символические аналоги, другие сочетают символы с прямыми называниями соitus'а и гениталий. <…> Показательно, что тексты с прямыми сексуальными лексемами имеют место только во время совершения соitus'а или после него. Причиной тому могла быть сакральность происходящего: тайное, сокровенное, сущностное кодировалось преимущественно через иносказания, что, вероятно, служило магическим оберегом…»