Осень б/у

Наконец Тютюричка не выдержал этой пытки: голова его стремительно закружилась и он рухнул в песок.

Далеко откатилась тюбетейка Мынжубаева.

«Умер Тютюричка моя…» – подумал Мынжубаев.

– Да, я умер… – ответил рядовой Тютюричка. – Да, я не вынес тяжести эмоционально-психологического испытания… Но я по-прежнему бережно и осторожно несу твою тюбетейку, Мынжубаев, в своих слабеющих предсмертных руках… Ты слышишь, Серик? Я так тебя любил, как настоящий гомозековец!

Раскол в товарищеских отношениях требовал директивного вмешательства командира Бабича.

Бабич произнес следующее:

– Знаю как беспощадна фактура песен рядового Мынжубаева. Это и палящий зной пустынь Чарджоу, и обжиг ветров Кара-Баш, что значит «Черная Голова», и пересохшее горло одинокого путника, который бредет накрывшись белым платком, спасающим его от песка и соли…

Бабич подсел к Мынжубаеву и положил руку на его плечо, ощутив ладонью красоту сребробуквенного погона рядового.

– Алла-письмильда твоему сердцу, чунчытык. Прекрасен звон серебристых буншуты! Но знаешь ли ты, Серик, многоцветье Карпат, их буйные ковры, что величаво сползают аж к самому Днепру, на берегах которого хорошие дивчины плетут венки, бросают их в воду и бредут за ними долго-долго, взявшись за руки, выводя чудными голосами несравнимую прелесть бендеровских напевов?

Мынжубаев смолк и кивнул утвердительно. Тютюричка просветлел, не донеся розового платочка до воспаленных глаз. Он осторожно улыбнулся:

– Серик, ты правда все это знаешь?

– Однако вполне, – кивнул Мынжубаев.

– Ну вот мы и подружились, товарищ лейтенант! – Тютюричка радостно вскочил.

Мынжубаев тоже вскочил, оправляя форму. Бабич невольно залюбовался парой. Тютюричка был тонок и нежен, словно березка в мае, в то время как Мынжубаев подкупал широтой кости, прямым и отзывчивым нравом, скрытым за простительной свирепостью тюркских черт.

– Разрешите идти за мороженым «Вкусняшка», товарищ лейтенант! – вскричали они радостно в один голос.

– В достаточной ли степени оно гомозековское? – строго спросил Бабич.

– Товарищи проверяли, в достаточной!

– Тогда разрешаю, – кивнул Бабич.

Впрочем, друзья уже не слышали его. Взявшись за руки, они побежали по аллее, весело переглядываясь и живо друг друга перекрикивая.

– Серик, никак не могу поверить! Ты правда все знал?

– Вполне, Сережа!

– Ой, как здорово!

И Тютюричка захлопал в ладоши.

Остановившись, они поцеловались: широкая ладонь рядового Мынжубаева ладно легла на тонкий стан Тютюрички, точно так же, как слегка свирепые его губы ладно опоясали узкий очерк губ товарища. Лейтенант Бабич лишь улыбнулся, припустив глаза и почесав затылок: «Дело-то молодое, горячее, как же без этого…»

Сухонький, легонький ветеран Тимирязев ожидал лейтенанта Бабича, прижимаясь щекой к оконной шторе во Дворце шашек и шахмат, который представлял из себя низкий зеленокрашенный павильон с разбитыми у входа двумя круглыми клумбами.

Бабич прикрыл за собой дверь, снял фуражку и вытер испарину. Тимирязев поднял тяжелые, потертые жизнью старые веки, которые в своем жизненном арсенале ветеран давно обозначал как б/у – то есть, бывшие в употреблении.

– Товарищ ветеран! Разрешите начать спевку нашей бэ пэ!

– Тренировочную спевку нашей боевой песни разрешаю!

Бабич начал привычно бодренько, стараясь при том глубиной мысли и переживания вглядеться в долгие годы, прожитые старцем:

– Эх тачанка-ростовчанка Наша гордость и краса! Пулеметная тачанка…

Тимирязев дал знак остановиться и проговорил с легким покраснением щек:

– В связи с временной легализацией тотальной педерастии, Олег Иваныч, наша бэ-пэ превратилась в глубокофилософический романс лирической, отзывчивой тональности – ГФРЛОТ…

– Как же я здесь упустил тонкость момента! – с досадой проговорил Бабич.

Величавый, но и милый наклон серебристой головы военизированного старца, теперь как бы разумел девичью косу, спадающую по плечу.

Тимирязев запел, на манер отвори-потихоньку-калитку:

– …та-а-а-а-а-ча-а-а-ан-ка рос-то-о-о-о-о-вчанка…

Вскоре Тимирязев промолвил:

– Мне нынче сон был о вас, Олег Иваныч…

– Какой же? – воскликнул Бабич. – Скорее не терплю узнать!

– Ах, право, рассказывать ли… – грустно улыбнулся Тимирязев, прижимаясь щекой к шторе. – Дайте мне шаль… мне странно и зябко нынче, согласно ГФРЛОТ…

Бабич старательно накинул на плечи ветерана темно-вишневую шаль, которая случилась рядом.

– Приятно мне смятенье его лица, – в сторону, рассеянно проговорил ветеран.

– Наклон его легкой, практически безмозглой, головы к ткани, – также в сторону молвил Бабич, – разве не способен пробудить во мне весьма педерастичное чувство к старшему потертому товарищу, сокращенно СПТ?

С тем Бабич любознательно спросил:

– А как же теперь звучит наша любимая, Иван Тимофеич?

– С уподоблением, – ответил Тимирязев и запел чуть дребезжащим голосом. – Там в да-а-а-а-а-ли за ре-ее-кой, Где по-о-о-о-о-гасли огни-и-и-и-и…

– А не пора петь классику? – с нетерпением спросил Бабич часа через полтора. – Вон и ребята уже подтягиваются к поляне…

– Законное беспокойство, – ответил ветеран.

Они, покинув павильончик, выступили на поляну и некоторое время постояли под желтеющей березой.

– Цени же на закате жизни мерное падение причудливой фразы, – вдруг загадочно молвил Тимирязев, вслушиваясь в свои же загадочные слова, которые несомненно отчасти являлись этой самой причудливой фразой, озарившей закат его жизни…

После этого Тимирязев негромко обнажил тенорок:

– На заре ты ее не буди-и-и…

Он потянул пальцы вслед звуку, излетевшему из его рта, словно бы сопровождал спящую красавицу, прежде чем передать ее в другие руки.

– На заре она сладко так спи-и-и-ит… – подправил уверенным баритоном Бабич.

Это значило, что он с бережностью принимает сон красавицы в свое сердце.

– Сладко так спи-и-и-ит…

Тенорок Тимирязева стих, – будто старец сейчас коснулся иссушенной рукой небесных черт красавицы, скованных сном, – стих страдальчески, ибо наступало сейчас мгновение, когда Тимирязеву следовало передать сон в руки Бабича…

С прежней бережностью, между тем, встав на цыпочки, словно он собирался сейчас вспорхнуть, лейтенант Бабич понес ладонь в направлении выступающего на поляну Тютюрички, а тот с готовностью понес навстречу свою, и вместе они так замерли.

Тютюричка тоже теперь охранял прекрасный классический сон девы, подтвердив свое намерение юношеским фальцетом:

– Сла-а-а-а-адко так спит… – и поправил штык-нож на поясном ремне.

Другую руку он водрузил на голову коленопреклоненного сержанта Борового, что был рядом задумчив.

– Утро дремлет у ней на груди-и-и-и… – снова всколыхнулся тенорок Тимирязева, и трогательное сердце Бабича потянулось к военизированному пенсионеру с рыцарской готовностью.

Зрелой мужской статью голоса своего лейтенант Бабич баритонально наклонился к прелести тенорка Тимирязева, чему Тимирязев ободрительно кивнул.

– Не буди, о, не буди, – словно бы говорил сейчас Бабич. – Ласкова же девическая грудь нами созерцаемая! Великолепным шатром благоухает она…

– Великоле-е-е-е-е-пным ша-а-а-атром… – стал тянуть бас сержанта Борового, который поднял голову, отвлекаясь от задумчивости.

Боровой поднял глаза к небу, словно высота раскинувшегося шатра была неизмеримой: как если бы, проворно схватив деревянный метр, он стал бы карабкаться от ее основания к розовому соску, и всякий бы раз скатывался кубарем уже после первых десяти метров…

Так высок был упругий шатер грудей красавицы!

– Нет, нет, не буди, – потупя голос, отвечал Бабичу тем временем Тимирязев. – Странно же мне, о странно мне, деве, купаться этой пахучей грудью под взорами мужскими. Право же, так много они обещают, как всегда, на поверку – шиш…

Вот что выразил голос Тимирязева. Рука его при том опустилась на плечо коленопреклоненного Удовиченко, а Толбубаев, бывший поодаль, пропел, печалясь за деву:

– Чего су-у-у-у-у-лит ей про-о-о-бужденье?.. Каких превратностей волну-у-у-у-у?..

– Так что-о-о-о-о буди-и-и-и-ить аль нет? – запел Тютюричка и как бы потащил деву в свою сторону для пробужденья.

Непомерная грудь девы под шатрами шелкового белья заметна подалась к юноше.

– К чему-у-у ей пробу-у-у-у-ужденье? – с прежним однако сомнением потащил старец красавицу в свою сторону.

Грудь девы без особого восторга поплыла к старику…

Так голоса чудесного ансамбля – вздыхая, шелестя, словно осенние листья в саду, наклоняясь то слабостью к мужеству, то мужеством к слабости, обтекая один другой или вторя в унисон, и таща спящую красавицу то в одну сторону, то в другую, в чем несомненно более, чем кто-либо, усердствовал тощий старец, время от времени и вовсе грозно зыркая ревнивым оком или даже скрЫпя редким зубом, – кружились на поляне перед белой березой…

Наконец, обессиливший ветеран уронил голову перед полной чашей раздумий, которое дает созерцание прекрасного, и долго смотрел в нее.

…Лейтенант Бабич вместе с личным составом стал отходить прочь. Все они ступали осторожно, словно еще находились во власти звуков романса. Они ступали, словно вальсировали, и грациознее всех был сам Бабич. Он более чем галантно скользил по траве, вскидывая руки и кружась, словно бы успокаивая и мелкую суету вообще, и мелкий шум бытия в частности. И то, и другое могли бы некстати произвести подошвы его личных сапог, и который бы мог вспугнуть покоящуюся в руках Тимирязева чашу: пустить по ней рябь, когда лицо старца скомкалось бы, искривилось и словно бы заплакало, чего лейтенант Бабич не мог допустить никак…

Вот почему лейтенант Бабич остановился, постоял и тихо пропел, прилежно наклоняясь голосом в сторону ветерана:

– Не буди-и-и-и-и…

И прощально махнул рукой. Ибо близилось время обеда.