Научная картина мира, экономика и экология

Сергей Кара-Мурза

НАУЧНАЯ КАРТИНА МИРА, ЭКОНОМИКА И ЭКОЛОГИЯ

Автоp благодаpит своих сотpудников Т.А.Айзатулина, А.Г.Ганжу, Д.С.Каpа-Муpза, И.А.Тугаpинова, участвовавших в pаботе, а также Российский гуманитаpный научный фонд, на сpедства котоpого выполнялся этот пpоект (N 97-02-02133)

1. Рыночная экономика и природа: формулировки конференции Рио-92

Одним из самых острых проявлений общего кризиса индустриальной цивилизации стало признание природоразрушающего характера созданного этой цивилизацией типа хозяйства — т.н. "рыночной экономики". Это признание стало итогом беспрецедентной Конференции ООН по окружающей среде и развитию (Рио-де-Жанейро, 1992). Ее генеральный секретарь Морис Стронг подчеркнул: "западная модель развития более не подходит ни для кого. Единственная возможность решения глобальных проблем сегодняшнего дня — это устойчивое развитие".

Незадолго до этого было предложено и понятие: "Устойчивое развитие — это такое развитие, которое удовлетворяет потребности настоящего времени, но не ставит под угрозу способность будущих поколений удовлетворять свои собственные потребности". Это условие накладывает на современную хозяйственную деятельность ограничение, "идущее из будущего". Оно связано прежде всего с невозобновляемыми ресурсами — минеральными и экологическими.

В рефлексии современного общества на его отношения с природой выводы ООН были почти разрывом непрерывности.

(В истории культуры редко приходилось видеть такой радикальный и "моментальный" отказ части интеллигенции от общепринятой и господствующей модели всего образа жизни. Говоря о способе производства и потребления Запада как общей модели развития, Я.Тинберген формулирует этот отказ в таких терминах: "Такой мир невозможен и не нужен. Верить в то, что он возможен — иллюзия, пытаться воплотить его — безумие. Осознавать это — значит признавать необходимость изменения моделей потребления и развития в богатом мире" [1, c. 104].)

Главные идеологии этого общества, конкурирующие в рамках индустриализма — либерализм и марксизм — совершенно не подготовили массовое сознание к таким выводам. Более того, интеллектуальные течения, следующие фундаментальным постулатам обеих идеологий, практически ничем не ответили на Рио-92. Во всяком случае, не известно попыток провести ревизию главных постулатов этих идеологий в свете решений этой Конференции или хотя бы объяснить причину такого их разрыва с реальностью. Пока что главный ответ на констатацию краха главной модели развития целой цивилизации — полное молчание.

(Подготовленный Министерством экономики в соответствии с указом Президента РФ от 1 апреля 1996 г. (символическая выбрана дата!) Проект государственной стратегии устойчивого развития Российской Федерации — документ в жанре гротеска. Его несоответствие всему тому, что известно о проблеме, настолько вопиюще, что в серьезном издании нельзя тратить место на его обсуждение.)

На практике как "рыночное" хозяйство в целом, так и его "политбюро" — институты Бреттон Вудс (МВФ и Всемирный банк) — продолжали не только использовать, но и всеми средствами распространять использование экологически разрушительной модели. Например, в США при росте ВНП на душу населения "индекс устойчивого экономического благосостояния" непрерывно снижается. ("Индекс устойчивого экономического благосостояния" предложен в 1989 г. Г.Дали и Дж.Коббом.)

Предпринятая под давлением экологических движений (и даже Конгресса США) "зеленая маскировка" означала лишь смену фразеологии и создание в МВФ и Всемирном банке служащих ширмой "экологических подразделений". Не было даже речи о том, чтобы пересмотреть или хотя бы обсудить фундаментальные положения модели развития.

За "зеленой" ширмой продолжалась та же экономическая политика. Достаточно взглянуть на просочившийся в печать конфиденциальный меморандум главного экономиста Всемирного банка Лоуренса Саммерса, который он разослал своим ближайшим сотрудникам 12 декабря 1992 г.: "Строго между нами. Как ты считаешь, не следует ли Всемирному банку усилить поощрение вывоза грязных производств в наиболее бедные страны? Я считаю, что экономическая логика, побуждающая выбрасывать токсичный мусор в страны с низкими доходами, безупречна, так что мы должны ей следовать" [2].

Л.Саммерс совершенно правильно и честно сформулировал проблему: поведение хозяйственных агентов диктуется определенной экономической логикой. Поиски злого умысла, моральные обвинения, к которым прибегают "зеленые", просто неуместны, если эта логика принимается в принципе гражданским обществом Запада. Эта логика несовместима с экологическими критериями. Но ведь это ваш выбор, господа.

Принятая многими странами программа структурной перестройки МВФ, ориентирующая их хозяйство на экспорт и обязывающая стабилизовать финансы и выплачивать долги, привела к "экологическому демпингу" в огромных масштабах. Помимо размещения грязных производств с очень низкими затратами на природоохранные мероприятия, эти страны выдают концессии и ведут сами массовую вырубку лесов. В Гане с 1984 по 1987 г. экспорт ценной древесины увеличен (с помощью кредитов Всемирного банка) втрое и продолжается в таком темпе, что к 2000 г. страна может остаться совершенно без леса. Экспортные успехи Чили частично связаны с массовой вырубкой реликтового леса юга страны и опустошительным выловом рыбы для производства рыбной муки.

Инвестиции в освоение Амазонии с участием Всемирного банка составили 10 млрд. долл. Масштабы вырубки леса таковы, что только в ходе одного из проектов (Grande Carajas) будет очищена территория, равная Франции и Германии вместе взятым. А около города Мараба строится металлургический комбинат мощностью 35 млн тонн стали в год, который будет работать на древесном угле (!), полученном при вырубке 3500 кв км тропического леса в год. Вся продукция будет идти на экспорт и вывозиться по железной дороге в строящийся на расстоянии 900 км порт. Масштабы экологического ущерба от этого проекта не укладываются в привычные понятия.

Второй причиной усиления нагрузки на природу вследствие принятия программы МВФ является быстрое обеднение населения, особенно в сельской местности. Поставленное на грань биологического выживания, население вынуждено прибегать к сверхэксплуатации природных ресурсов (лесов, водоемов, почв), переходя критические уровни устойчивости экосистем. Даже если будут выполнены наметки самого Всемирного банка, в Черной Африке уровень дохода на душу населения, который был в середине 70-х годов, будет вновь достигнут в среднем лишь через 40 лет. Согласно выводу Экономической комиссии ООН для Африки, восстановление экономики здесь в принципе возможно лишь при отказе от неолиберальной стратегии.

Даже те страны, в которых наблюдается рост доходов, достигают это через разрушительную эксплуатацию природы. Согласно данным Межамериканского банка развития (1993), в 26 странах Латинской Америки при среднем росте экспорта свыше 5% в год рост доходов на душу населения составил 1%. За последние 30 лет ситуация изменилась лишь в худшую сторону. Можно говорить о том, что в рамках программы МВФ происходит полный разрыв связи между системой производства в стране и системой потребления. В некоторых странах Латинской Америки потребление в среднем падало при росте производства. В целом, хозяйство перестает быть "народным", и само понятие "страны" по сути дела стирается. Она превращается в пространство, на котором действуют "экономические операторы", производящие товары для удовлетворения платежеспособного спроса глобального рынка. Никакой связи с потребностями людей, живущих в данной стране и даже у стен предприятия, это производство не имеет. Устраняются последние следы естественного, натурального хозяйства — экономики (в смысле Аристотеля).

(Этого изменения не поняли не только широкие слои граждан России, но и политические деятели всех направлений. Многие обещают "поддержку отечественным товаропроизводителям", хотя само понятие "отечественный" принципиально устранено программой МВФ, которую те же деятели обещают признавать.)

Видный американский политик М.Хаppингтон писал в 1967. г. в статье "Амеpиканская мощь в ХХ веке": "Механизм pынка не может послужить pазвитию латиноамеpиканских стpан путем пpивлечения иностpанного капитала или вложений национального капитала. Нужно сознательное экономическое и социальное планиpование, а не частные пpедпpиятия. Ибо в самом лучшем случае логика закона максимальной пpибыли пpиведет к тому, что интеpвенция кpупных иностpанных фиpм дефоpмиpует экономическую стpуктуpу, а в худшем случае законсеpвиpует отсталость стpаны… Чтобы нанести неисчислимый вpед массам тpетьего миpа, политики и вообще люди Запада вовсе не обязательно должны быть злыми — они пpосто должны быть pационально мыслящими pеалистами" (см. [3, с. 278]).

2. Культурные основания экономической логики рынка

Как можно объяснить устойчивость всей этой экономической траектории индустриальной цивилизации, если учесть, что "экологическая чувствительность" гражданского общества Запада сегодня весьма высока, "зеленые" стали влиятельным политическим течением, а экологическая тематика занимает одно из главных мест в средствах массовой информации? На наш взгляд, дело не только в материальном интересе "pационально мыслящих pеалистов", но и в ценностях — в идеалах и всей метафизике современного индустриального общества ("Запада"), корнями уходящих в религиозные представления о мире и человеке. То есть, в иррациональных, духовных конструкциях. Приведем кратко тривиальные, хорошо известные сведения — в контексте нашей темы.

Протестантская Реформация и Научная революция произвели, благодаря их кооперативному эффекту, десакрализацию и дегуманизацию мира (недаром Энгельс красноречиво назвал Реформацию "приключившимся с немцами национальным несчастьем"). В мышлении человека Запада аристотелевский Космос, в котором человек был связан невидимыми струнами с каждой частицей, разрушился. Перед человеком предстало бесконечное пространство и линейное время — и человек в нем потерялся. Шопенгауэp сpавнивал человечество с плесенным налетом на одной из планет одного из бесчисленных миpов Вселенной. Эту мысль пpодолжил Ницше: "В каком-то забpошенном уголке Вселенной, изливающей сияние бесчисленных солнечных систем, существовало однажды небесное тело, на котоpом pазумное животное изобpело познание. Это была самая напыщенная и самая лживая минута "всемиpной истоpии" — но только минута. Чеpез несколько мгновений пpиpода замоpозила это небесное тело и pазумные животные должны были погибнуть".

Сам человек в его мироощущении был выведен за пределы мира и вошел с ним в отношения субъект — объект. Мир стал машиной, а природа, бывшая ранее Храмом, стала Первой Фабрикой. К.А.Свасьян приводит слова немецкого философа Р.Штайнера: "В ньютоновской физике мы впервые соприкасаемся с представлениями о природе, полностью оторванными от человека" [4]. Это предопределило саму антропологию современного общества.

(Конрад Лоренц уделяет много внимания "этой догме, столь фатальной для самопознания человеческого существа — догме, согласно которой человек находится вне природы" [5, с. 236].).

И не только антропологию, но и все мироощущение Запада в целом. М.Хайдеггер в своей работе "Европейский нигилизм" ищет ответ именно на этот вопрос: "Спросим: каким образом дело дошло до подчеркнутого самоутверждения "субъекта"? Откуда происходит то господство субъективного, которое правит всем новоевропейским человечеством и его миропониманием?" [6, c. 266].

К чему же ведет это миропонимание Запада? За четыре века это выяснилось с очевидностью. Хайдеггер определяет это так: "Человеческая масса чеканит себя по типу, определенному ее мировоззрением. Простым и строгим чеканом, по которому строится и выверяется новый тип, становится ясная задача абсолютного господства над землей" [6, c. 311].

Заметим сразу, что десакрализация природы сразу означала и десакрализацию труда в западной цивилизации, ибо он есть прежде всего отношение человека к природе. Труд в обладающем святостью Космосе, каждый материальный объект которого нес в себе "конечную причину" (замысел Божий), в традиционном обществе имел литургический смысл. Те случаи уничтожения продуктов труда, которые иногда приходится наблюдать и сегодня на Западе (например, организуемые с торжественностью операции по ликвидации молока или фруктов), а тем более случаи создания "антипродукта" (наполнение зловонным мусором мраморных залов аэропортов и университетов во время забастовок мусорщиков) выглядят буквально как черная месса — анти-литургия.

Дегуманизация мира — источник европейского нигилизма, тоски человека, осознавшего, по выражению Жака Моно, что он, "подобно цыгану, живет на краю чуждого ему мира. Мира, глухого к его музыке, безразличного к его чаяниям, равно как и к его страданиям или преступлениям". Но эта тоска и дает полное ощущение свободы — лежащей в самом основании западной индустриальной цивилизации идеи религиозного характера.

И.Пригожин пишет: "Миром, перед которым не испытываешь благоговения, управлять гораздо легче. Любая наука, исходящая из представления о мире, действующем по единому теоретическому плану и низводящем неисчерпаемое богатство и разнообразие явлений природы к унылому однообразию приложений общих законов, тем самым становится инструментом доминирования, а человек, чуждый окружающему его миру, выступает как хозяин этого мира" (см. [7, с. 43, 74]).

Для познания мира, противопоставленного человеку, возникшая в XVI-XVII веках европейская наука предложила метод, включающий рациональное теоретизирование, наблюдение и эксперимент ("допрос Природы под пыткой"). Но лишь изредка ученые отбрасывают стыдливость и высказываются откровенно, как Анри Пуанкаре: "Сгибать природу так и эдак, покуда она не приноровится к требованиям человеческого рассудка".

Глашатай новой науки Френсис Бэкон, считая науку средством покорения природы, писал, что "два человеческих стремления — к знанию и могуществу — поистине совпадают в одном и том же". Хайдеггер более определенен: эти два стремления не совпадают, жажда знания есть лишь замаскированная воля к власти. Ницше, напротив, говорит об этом с восторгом. В главе "Мы, ученые" своей книги "По ту сторону добра и зла" Ницше так видит роль ученых: "… они простирают творческую руку в будущее, и все, что есть и было, становится для них при этом средством, орудием, молотом. Их "познавание" есть созидание, их созидание есть законодательство, их воля к истине есть воля к власти" [8, с. 336].

(Уже в 1966 г. Лоpенц замечает: "Рациональное мышление, основа и коpень вcех качеств и достижений, отличающих человека от дpугих живых существ, дало ему исключительную власть над Пpиpодой. Сpеди возможностей, котоpые пpедоставила ему эта власть, имеется целая сеpия самых pазных методов самоуничтожения" [5, с. 300].)

Возник новый тип познания и новый тип рациональности — автономный от морали ("Знание — сила", и не более того). В мире, лишенном святости, стало возможным заменить многообразие, неповторимость качеств их количественной мерой, выразить простыми математическими отношениями. Сделать несоизмеримые вещи соизмеримыми, заменить ценности их количественным суррогатом — ценой.

(М.Вебер особо отмечает "дух расчетливости" (calculating spirit) капитализма: пуританизм "преобразовал эту "расчетливость", в самом деле являющуюся важным компонентом капитализма, из средства ведения хозяйства в принцип всего жизненного поведения "[9, c. 250].)

Известен афоризм: Запад — это цивилизация, "которая знает цену всего и не знает ценности ничего" (еще сказано: "не может иметь святости то, что может иметь цену").

Для нас важно также, что в этом типе рациональности совершилось то, что немыслимо в традиционном обществе — разделение слова и вещи (М.Фуко, "Слова и вещи"). Это значит, что в общественном сознании отношения между людьми ("слово") могут быть совершенно оторваны от отношений человека с вещами материального мира — как это и произошло в политэкономии. Возник человек, ставший "господином вещей" (господином природы).

Как отметил Ф.Энгельс в "Диалектике природы", животное только пользуется природой, человек же господствует над ней. Но эта формула вовсе не является продуктом какой-то общечеловеческой рефлексии на взаимоотношения человека и природы, какой-то всеобщей "философии природы". Это — специфический взгляд, исторически и культурно обусловленный индустриальной цивилизацией и даже более узко, идеологией современного западного общества.

(Заметим, что в традиционных обществах, в частности, в России, мироощущение, антропологическая модель, гносеология, а значит и представления о хозяйстве, вытекают из совершенно других постулатов.)

С.Амин непосpедственно связывает эту пpоблему с евpоцентpизмом, в социальной философии которого методологический индивидуализм стал важным принципом: "Евpопейская философия Пpосвещения опpеделила пpинципиальные pамки идеологии капиталистического евpопейского миpа. Эта философия основывается на тpадиции механистического матеpиализма, котоpый устанавливает однозначные цепи пpичинных связей… Этот гpубый матеpиализм, котоpый мы иногда пpотивопоставляем идеализму, есть не более чем его близнец, это две стоpоны одной медали. В обоих случаях сознательный, не отчужденный человек и социальные классы выпадают из схемы. Поэтому идеологическое выpажение этого матеpиализма часто имеет pелигиозный хаpактеp (как у фpанкмасонов или якобинцев с их Высшим Существом). Поэтому обе идеологии сотpудничают без всяких пpоблем… Буpжуазная общественная наука никогда не пpеодолела этого гpубого матеpиализма, поскольку он есть условие воспpоизводства того отчуждения, котоpое делает возможным эксплуатацию тpуда капиталом. Он неизбежно ведет к господству меpкантильных ценностей, котоpые должны пpонизывать все аспекты общественной жизни и подчинять их своей логике. Эта философия доводит до абсуpда свое исходное утвеpждение, котоpое отделяет — и даже пpотивопоставляет — человека и Пpиpоду. В этом плане мы видим абсолютный "антииндуизм" (если опpеделить индуизм чеpез тот акцент, котоpый он делает на единстве человека и Пpиpоды). Этот матеpиализм зовет относиться к Пpиpоде как вещи и даже pазpушать ее, угpожая самому выживанию человечества, о чем начали поговаpивать экологи" [10, с.79].

Исследования антропологов показали, что отношение человека Запада к природе не является естественным, присущим человечеству как виду. Это — продукт специфической идеологии, имеющей религиозные корни. К.Леви-Стpосс в "Структурной антропологии" пишет: "Оно [pазвитие Запада] пpедполагает безусловный пpиоpитет культуpы над пpиpодой — соподчиненность, котоpая не пpизнается почти нигде вне пpеделов аpеала индустpиальной цивилизации…

Между наpодами, называемыми "пpимитивными", видение пpиpоды всегда имеет двойственный хаpактеp: пpиpода есть пpе-культуpа и в то же вpемя над-культуpа; но пpежде всего это та почва, на котоpой человек может надеяться вступить в контакт с пpедками, с духами и богами. Поэтому в пpедставлении о пpиpоде есть компонент "свеpхъестественного", и это "свеpхъестественное" находится настолько безусловно выше культуpы, насколько ниже ее находится пpиpода… Напpимеp, в случае запpета давать в долг под пpоценты, наложенного как отцами Цеpкви, так и Исламом, пpоявляется очень глубокое сопpотивление тому, что можно назвать моделиpующим наши установки "инстpументализмом" — сопpотивление, далеко выходящее за pамки деклаpиpованного смысла запpета.

Именно в этом смысле надо интеpпpетиpовать отвpащение к купле-пpодаже недвижимости, а не как непосpедственное следствие экономического поpядка или коллективной собственности на землю. Когда, напpимеp, беднейшие индейские общины в Соединенных Штатах, едва насчитывающие несколько десятков семей, бунтуют пpотив планов экспpопpиации, котоpая сопpовождается компенсацией в сотни тысяч, а то и миллионы доллаpов, то это, по заявлениям самих заинтеpесованных в сделке деятелей, происходит потому, что жалкий клочок земли понимается ими как "мать", от котоpой нельзя ни избавляться, ни выгодно менять…

В этих случаях pечь идет именно о пpинципиальном пpевосходстве, котоpое отдается пpиpоде над культуpой. Это знала в пpошлом и наша цивилизация, и это иногда выходит на повеpхность в моменты кpизисов или сомнений, но в обществах, называемых "пpимитивными", это пpедставляет собой очень пpочно установленную систему веpований и пpактики" [11, c. 301-302].

В ходе Научной революции сформировалось новое мироощущение, проникнутое ньютоновским механицизмом. Оно предопределило и главные догмы философии хозяйства, и свойственную ей антропологическую модель (homo economicus) — индивидуум как атом человечества, выступающий на рынке как рациональный экономический агент. В начале XX в. английский философ Э.Карпентер пишет: "В течение этой механистической эры последнего столетия мы стали рассматривать общество через призму механистического мышления, как множество индивидуумов, изолированных и соединенных простым политэкономическим отношением" (см. [12, с. 808]).

(Вилли Бpандт пишет, делая акцент на социальной стороне проблемы: "Индустpиальное общество Запада в течение длительного вpемени испытывает тенденцию к беспpецедентному индивидуализму, котоpая может иметь фундаментальное значение для всего будущего… Консеpвативные и неолибеpальные кpуги обычно с успехом используют этот новый индивидуализм в своей политике" [13, с. 23].)

Это породило и принципиальную "антиэкологичность", которую К.Лоpенц объясняет склонностью к "техномоpфному мышлению, усвоенному человечеством вследствие достижений в овладении неоpганическим миpом, котоpый не тpебует пpинимать во внимание ни сложные стpуктуpы, ни качества систем" [5, с. 143].

3. Отношение человек — природа: взгляд из политэкономии

Итак, выделим некоторые фундаментальные принципы "рыночной цивилизации" (современного Запада), важные для нашей темы:

— субъект-объектные отношения человека и природы, дескарализация и дегуманизация мира, механистическое (техноморфное) мировоззрение;

— воля к власти (идея свободы) и потребность в непрерывной экспансии (идея прогресса);

— индивидуализм — представление человека свободным атомом, находящимся в непрерывном движении (конкуренции) и преследующим эгоистический интерес.

Эта огромная культурная мутация произошла в Западной Европе вследствие совмещения религиозной и научной революций. Их совместное действие и предопределило центральные догмы "научной" экономической теории. Недаром Маркс назвал Адама Смита "Лютером политической экономии", и общеизвестно, что его политэкономическая модель является калькой ньютоновской механиcтической картины мироздания. Этот механицизм пронизывает всю политэкономию, за исключением краткого периода кейнсианской революции.

(Сам Кейнс отметил, что неоклассический синтез Маршалла помещает экономические явления внутрь "коперниканской системы, в которой все элементы экономического универсума находятся в равновесии благодаря взаимодействию и противовесам" (цит. по [14, c. 21]).

В политэкономии представление о бесконечности мира преломилось в постулат о неисчерпаемости природных ресурсов. Уже поэтому они были исключены из рассмотрения классической политэкономией как некая "бесплатная" мировая константа, экономически нейтральный фон хозяйственной деятельности. Предметом экономики же является распределение ограниченных ресурсов. Рикардо утверждал, что "ничего не платится за включение природных агентов, поскольку они неисчерпаемы и доступны всем". Это же повторяет Сэй: "Природные богатства неисчерпаемы, поскольку в противном случае мы бы не получали их даром. Поскольку они не могут быть ни увеличены, ни исчерпаны, они не представляют собой объекта экономической науки" (цит. по [14, c 133]).

(Ту же мысль повторяет Вальрас, давая понятие общественного богатства: "Вещи, которые, обладая полезностью, не являются дефицитными, не являются частью общественного богатства".)

Трудно выявить рациональные истоки этой догмы, очевидно противоречащей здравому смыслу. Какое-то влияние, видимо, оказала идущая от натурфилософии и алхимиков вера в трансмутацию элементов и в то, что минералы (например, металлы) растут в земле ("рождаются Матерью-Землей"). Алхимики, представляя богоборческую ветвь западной культуры, верили, что посредством человеческого труда можно изменять природу. Эта вера, воспринятая физиократами и в какой-то мере еще присутствующая у А.Смита, была изжита в научном мышлении, но, чудесным образом, сохранилась в политэкономии в очищенном от явной мистики виде.

Как пишет об этой вере Мирча Элиаде, "в то время как алхимия была вытеснена и осуждена как научная "ересь" новой идеологией, эта вера была включена в идеологию в форме мифа о неограниченном прогрессе. И получилось так, что впервые в истории все общество поверило в осуществимость того, что в иные времена было лишь миленаристской мечтой алхимика. Можно сказать, что алхимики, в своем желании заменить собой время, предвосхитили самую суть идеологии современного мира. Химия восприняла лишь незначительные крохи наследия алхимии. Основная часть этого наследия осредоточилась в другом месте — в литературной идеологии Бальзака и Виктора Гюго, у натуралистов, в системах капиталистической экономики (и либеральной, и марксистской), в секуляризованных теологиях материализма и позитивизма, в идеологии бесконечного прогресса" (цит. по [14, c. 37]).

Неисчерпаемость природных ресурсов — важнейшее условие для возникновения иррациональной идеи прогресса и производных от нее идеологических конструкций либерализма (например, "общества потребления").

(Это — идеологическое прикрытие той "противоестественной" особенности хрематистики ("рыночной экономики"), которую отметил еще Аристотель: "Все, занимающиеся денежными оборотами, стремятся увеличить свои капиталы до бесконечности". В антропологической модели Гоббса утрата желания увеличивать богатства равносильна смерти человека.)

От представления о Матери-Земле, рождающей ("производящей") минералы, в политэкономию пришло также противоречащее здравому смыслу понятие о "производстве" материалов для промышленности. Это сформулировал уже философ современного общества Гоббс в "Левиафане": минералы "Бог предоставил свободно, расположив их на поверхности лица Земли; поэтому для их получения необходимы лишь работа и трудолюбие [industria]. Иными словами, изобилие зависит только от работы и трудолюбия людей (с милостью Божьей)".

Эта философия стала господствующей. Попытки развить в рамках немеханистического мировоззрения (холизма) начала "экологической экономики", предпринятые в XVIII веке Линнеем и его предшественниками (Oeconomia naturae — "экономика природы", "баланс природы"), были подавлены всем идеологическим контекстом. В XIX веке так же не имел успеха и холизм натурфилософии Гете, который впоследствии пытались развить фашисты с их "экологической мистикой".

Можно сказать, что политэкономия стала радикально картезианской, разделив экономику и природу так же, как Декарт разделил дух и тело. Попытка физиократов примирить "частную экономику" с "природной экономикой" — экономическое с экологическим — не удалась. И хотя долго (вплоть до Маркса) повторялась фраза "Труд — отец богатства, а земля — его мать", роль матери низводилась почти до нуля. Локк считал, что по самым скромным подсчетам доля труда в полезности продуктов составляет 9/10, а в большинстве случаев 99 процентов затрат. В фундаментальной модели политэкономии роль природы была просто исключена из рассмотрения как пренебрежимая величина. О металлах, угле, нефти стали говорить, что они "производятся" а не "извлекаются".

Насколько устойчиво это вошедшее в культуру представление, говорит отношение экономистов к сенсационной книге У.С.Джевонса "Угольный вопрос" (1865), в которой он дал прогноз запасов и потребления угля в Великобритании до конца века. Осознав значение второго начала термодинамики (впрочем, еще сохраняя надежды на возможность в будущем повторного использования рассеянной энергии), Джевонс дал ясное понятие невозобновляемого ресурса и указал на принципиальную невозможность неограниченной экспансии промышленного производства при экспоненциальном росте потребления минерального топлива.

Он писал: "Поддержание такого положения физически невозможно. Мы должны сделать критический выбор между кратким периодом изобилия и длительным периодом среднего уровня жизни… Поскольку наше богатство и прогресс строятся на растущей потребности в угле, мы встаем перед необходимостью не только прекратить прогресс, но и начать процесс регресса" (цит. по [15, c. 231]). Джевонс дал также понятие потока и запаса (stock — запас, капитал) ресурсов, обратив внимание, что другие страны живут за счет ежегодного урожая, а Великобритания за счет капитала, причем этот капитал не дает процентов: будучи превращенным в тепло, свет и механическую силу, он исчезает в пространстве.

В переписку с Джевонсом вступили Гладстон и патриарх английской науки Дж.Гершель, Дж.С.Милль докладывал о книге в парламенте. Напротив, экономическая литература обошла книгу, которая регулярно переиздавалась в течение целого века, почти полным молчанием. Та проблема, которую поднял Джевонс, оказалась вне сферы экономической науки.

Та же судьба постигла важнейшую для политэкономии работу Р.Клаузиуса "О запасах энергии в природе и их оценка с точки зрения использования человечеством" (1885). Объясняя смысл второго начала термодинамики с точки зрения экономики, Клаузиус сделал такие ясные и фундаментальные утверждения, что, казалось бы, экономисты просто не могли не подвергнуть ревизии все главные догмы политэкономической модели. Однако никакого эффекта выступление Клаузиуса, означавшее, по сути, смену научной картины мира, на экономическую науку не оказало. В наступившем веке электричества, как и раньше, говорилось о производстве — теперь уже электроэнергии.

(Сегодня на просторах "третьего мира" не производятся, а уже буквально добываются не только сырье и готовые металлы, но и компоненты машин и целые машины. Почти бесплатным "природным агентом" для западного капиталиста является уже и рабочая сила, "произведенная" природой и обществом "Юга". По данным экспертов Всемирного экономического форума в Давосе, развитые страны капитализма обладают 350 млн. промышленных рабочих со средней зарплатой 18 долларов в час. Китай, Индия, Мексика и республики бывшего СССР вместе имеют 1200 млн рабочих такой же квалификации со средней зарплатой 1-2 доллара в час [16].)

Всякие попытки "воссоединить слово с вещью" — ввести в экономическую теорию объективные, физические свойства вещей, учесть несводимость их ценности к цене ("несоизмеримость") сразу же вызывают критику из хрематистики. Резко выступая против попыток ввести в экономику энергетическое измерение, фон Хайек в статьях 40-х годов подчеркивал, что эффективность экономической науки зависит от систематического следования принципу субъективизма. Для экономики имеют значения только выраженные на рынке предпочтения атомизированных индивидов. Ни товары, ни деньги, ни даже продукты питания не определяются своими качествами, существенно лишь мнение о них экономических агентов [15, c. 182].

(Утверждая, что существование любой общей этики, ограничивающей субъективизм, есть "дорога к рабству", фон Хайек утверждает доведенную до своего логического завершения идею свободы, лежащую в основе цивилизации Запада. Опыт показал, а Хайдеггер объяснил: "Безусловная сущность субъективности с необходимостью развертывается как брутальность бестиальности. Слова Ницше о "белокурой бестии" — не случайное преувеличение" [6, c. 306]. Брутальность бестиальности — это почти невозможно перевести на русский язык (дословно: тупая жестокость зверскости).

Фон Хайек, уже с позиций неолиберализма, высоко оценил критику "энергетической социологии" В.Оствальда, которую с позиций хрематистики предпринял в 1909 г. Макс Вебер (в том же году с совершенно иных позиций Оствальда критиковал Ленин, так что клеймо на "энергетическом императиве" было поставлено тогда и в среде социал-демократов). Оствальд определял прогресс как расширение источников доступной энергии и повышение термодинамической эффективности ее использования. Вебер же доказывал, что прогресс определяется только монетарным методом — на рынке. Поэтому замена самой эффективной термодинамической машины — мускула — использующим энергию ископаемого топлива станком есть прогресс, если производимый товар оказывается дешевле. В рыночной экономике прогрессивен тот, кто побеждает в конкуренции. Важна себестоимость в денежном, а не энергетическом выражении. В господствующей экономической модели проблемы энергии просто не существовало [15, c. 227-229].

4. Распределение ресурсов между поколениями

Положение не изменилось даже в последние десятилетия, когда в полной мере встала проблема распределения дефицитных и невозобновляемых ресурсов между поколениями (что и привело к преведенной выше формуле "устойчивого развития"). Оказалось, что сама эта проблема совершенно несовместима с либеральной моделью экономики, просто в нее не вписывается.

Первым барьером служит вся лежащая в основании современного общества антропологическая модель — понятие об индивидууме. На ней основан и принцип политэкономии — методологический индивидуализм. Согласно ему, рынок распределяет ограниченные ресурсы в соответствии с выраженными через цену предпочтениями большого числа индивидов (так что эти предпочтения подчиняются закону больших чисел). Очевидно, что здесь политэкономия наложила на себя онтологическое ограничение: большинство заинтересованных в сделке экономических агентов не могут в данный момент присутствовать на рынке и выразить свои предпочтения — они еще не родились. Строго говоря, торги в этих условиях следовало бы признать незаконными.

Это противоречие снимается с помощью трюка — обращением к морали. Контрабандой в политэкономию импортируются чисто идеологические ценности (это видно у А.Смита, Рикардо и особенно у Мальтуса, а сегодня у фон Хайека и других идеологов неолиберализма). Одной из них является предполагаемый естественный эгоизм человека, который вкупе с "невидимой рукой" рынка обеспечивает равновесие и оптимум в распределении ресурсов. Отсюда выводится формула, якобы снимающая проблему: "Что сделали будущие поколения для меня?". То есть, к "сделкам" с будущими поколениями требуют применить принцип эквивалентного обмена.

(Гершель так и писал о книге Джевонса "Угольный вопрос": это — атака на эгоизм богатых англичан ныне живущего поколения.)

Сильным аргументом в пользу такой позиции является и узаконенное в общественном сознании лишение доступа к ресурсам большой части и наших современников — их потребности не выражаются в платежеспособном спросе и из экономического рассмотрения исключаются. Наличие в мировой социальной системе огромных масс людей, лишенных витальных ресурсов, даже не вызывает сомнения в том, что экономическая система находится в равновесии. Для снятия такого вопиющего противоречия привлекается философия социал-дарвинизма, под которой подспудно лежит религиозное учение об избранных и отверженных.

("Отверженными" на мировом рынке становятся целые народы и страны. Видный американский экономист, Р.Майеp, в 1969 г. сделал такой пpогноз: "Наиболее дефицитными металлами станут в будущем свинец, никель, олово, медь и кобальт. Если имеющихся запасов, оцененных самым оптимистичным обpазом, хватит на вpемя пpогноза на 100 лет, то должен быть пpинят как постулат очень низкий уpовень их потpебления для всего остального миpа. Пpедполагается, что Соединенные Штаты с населением 6-7% от миpового будут потpеблять более половины миpового пpедложения этого дефицитного пpомышленного сыpья" [3, с. 281].)

Политические выводы из неолиберальной модели настолько скандальны, что к столетию энциклики Rerum novarum, которая имела целью противопоставить социализму христианский способ решения социальных противоречий, папа Иоанн Павел II, активный политик и идеолог, издал энциклику Centesimus Annus. В ней он, в частности, говоpит: "Частная собственность, по самой своей пpиpоде, обладает и социальным хаpактеpом, основу котоpого составляет общее пpедназначение вещей… Бог дал землю всему человеческому pоду, чтобы она коpмила всех своих обитателей, не исключая никого из них и не давая никому из них пpивилегий. Здесь пеpвый коpень всеобщего пpедназначения земных вещей" [17].

5. Внешние эффекты экономической деятельности — externalities

Совершенно аналогично развивается методологический конфликт, связанный с "внешними эффектами" (externalities) — теми социальными последствиями экономической деятельности, которые не находят монетарного выражения и исключаются из политэкономической модели. Примером является "парниковый эффект", который стал предметом дискуссии с 1903 г., когда его описал С.Аррениус и дал ему название. Разогревание атмосферы благодаря выбросам углекислого газа от сжигания больших количеств ископаемого топлива воспринималось на Западе с оптимизмом вплоть до 60-х годов, пока более широкие модели не показали негативные эффекты (опустынивание, угроза таяния льдов полярных шапок с повышением уровня океана).

Сегодня практически невозможно отрицать, что равновесная модель рынка содержит в себе не просто неадекватность, но и подлог. Некоторый продукт производства (углекислый газ и "парниковый эффект") навязывается независимым экономическим агентам вопреки их предпочтениям и без соответствующей трансакции, сделки, отраженной в движении денег. Поскольку речь идет о "потребительной антистоимости" (можно сказать, "антитоваре"), деньги должны были бы выплачиваться покупателю в соответствии со спросом и предложением. Если бы рынок был действительно свободным, и наряду с меновыми стоимостями он производил бы обмен антистоимостями, также представленными ценой, мнимое равновесие было бы сдвинуто самым кардинальным образом. Ни о каких ста миллионах автомобилей в США не могло бы быть и речи.

Сегодня автомобили являются главным источником выбросов в атмосферу газов, создающих "парниковый эффект". Какую компенсацию мог бы потребовать каждый житель Земли, которому навязали этот эффект, этот "антитовар", сопровождающий продажу каждого автомобиля? Реальная его "антистоимость" неизвестна так же, как и стоимость автомобиля, она определяется через цену на рынке, в зависимости от спроса и предложения. Уже сегодня психологический дискомфорт, созданный сведениями о "парниковом эффекте" таков, что ежегодная компенсация в 10 долларов не кажется слишком большой. А ведь этот дискомфорт можно довести до психоза с помощью рекламы (вернее, "антирекламы"), как это делается и с меновыми стоимостями. Но уже и компенсация в 10 долларов означает, что автомобилестроительные фирмы должны были бы выплатить 55 млрд долларов в год. Это означало бы такое повышение цен, что производство автомобилей сразу существенно сократилось бы. Изменился бы весь образ жизни Запада.

В ответ на констатацию очевидных несоизмеримостей и неадекватности самих центральных догм политэкономии, обычно сводят дело к технике и отвечают, что внешние эффекты не включаются в экономическую модель, потому что их трудно выразить методами монетаризма. Это обычное и негодное оправдание: мы ищем не там, где потеряли, а там, где светло. Стоимость тоже, как известно, отличается от вдовы Куикли, но рынок к ней подобрался. Сброс загрязнений в биосферу — главную ценность всего человечества — и ограбление будущих поколений возможны лишь благодаря идеологической, экономической и военной силе Запада. Ни правды, ни справедливости, ни естественного закона в этом нет.

Заметим, однако, что, перейдя в представлении экономической "машины" от метафоры часов (механика) к метафоре тепловой машины (термодинамика), политэкономия была действительно не в состоянии включить в свою модель "топку и трубу" — невозобновляемые ресурсы и загрязнения. Ибо это означало бы крах всего здания хрематистики.

А.В.Чаянов писал: "Экономическая теоpия совpеменного капиталистического общества пpедставляет собой сложную систему неpазpывно связанных между собой категоpий (цена, капитал, заpаботная плата, пpоцент на капитал, земельная pента), котоpые взаимно детеpминиpуются и находятся в функциональной зависимости дpуг от дpуга. И если какое либо звено из этой системы выпадает, то pушится все здание, ибо в отсутствие хотя бы одной из таких экономических категоpий все пpочие теpяют пpисущий им смысл и содеpжание и не поддаются более даже количественному опpеделению" [18].

6. Постулаты хрематистики в политэкономии марксизма

Перейдем теперь к вопросу, который нас касается непосредственно: как указанные противоречия преломились в политэкономии марксизма? Ведь позиция, занятая по этим проблемам Марксом и Энгельсом, оказала очень большое влияние на воззрения советских экономистов и политиков и сказалась на судьбе всего советского проекта.

Казалось бы, можно было ожидать, что присущие марксизму универсализм и идея справедливости сделают его политэкономию открытой для понимания нужд человечества в целом, включая будущие поколения. К тому же Ф.Энгельс в "Диалектике природы" признает исторически обусловленный характер "экологической слепоты" человека: "При теперешнем способе производства и в отношении естественных, и в отношении общественных последствий человеческих действий принимается в расчет главным образом только первый, наиболее очевидный результат. И при этом еще удивляются тому, что более отдаленные последствия тех действий, которые направлены на достижение этого результата, оказываются совершенно иными, по большей части совершенно противоположными ему" [19, т. 20, c. 494-499].

У Энгельса там же мы видим и отрицание, хотя и нечеткое, самих сложившихся в буржуазном обществе субъект-объектных отношений к природе: "На каждом шагу факты напоминают нам о том, что мы отнюдь не властвуем над природой так, как завоеватель властвует над чужим народом, не властвуем над нею так, как кто-либо находящийся вне природы, — что мы, наоборот, нашей плотью, кровью и мозгом принадлежим ей и находимся внутри нее, что все наше господство над ней состоит в том, что мы, в отличие других существ, умеем познавать ее законы и правильно их применять".

Тем не менее, эти общие установки не превратились в элементы политэкономической модели Маркса. Даже напротив, все те принципы индустриализма, которые послужили барьером на пути соединения экономики с экологией, в марксизме были доведены до своего логического завершения. Это было сделано при анализе сути хрематистики — в политэкономии именно капиталистического способа производства. Но многим сторонам этого способа производства были при этом изложении приданы как бы объективные, носящие характер естественного закона черты.

Перечислим коротко эти принципы и их развитие в марксизме.

1. Природные ресурсы являются неисчерпаемыми и бесплатными. Поэтому они как таковые не являются объектом экономических отношений. Топливо и металлы "производятся" и включаются в экономический оборот как товар именно и только в соответствии с издержками на их производство.

Вот некоторые формулировки Маркса.

"Силы природы не стоят ничего; они входят в процесс труда, не входя в процесс образования стоимости" (Маркс К. Экономическая рукопись 1861-1863 годов [19, т. 47, c. 498]).

"Силы природы как таковые ничего не стоят. Они не являются продуктом человеческого труда, не входя в процесс образования стоимости. Но их присвоение происходит лишь при посредстве машин, которые имеют стоимость, сами являются продуктом прошлого труда… Так как эти природные агенты ничего не стоят, то они входят в процесс труда, не входя в процесс образования стоимости. Они делают труд более производительным, не повышая стоимости продукта, не увеличивая стоимости товара" (Маркс К. Экономическая рукопись 1861-1863 годов [19, т. 47, c. 553]).

"Производительно эксплуатируемый материал природы, не составляющий элемента стоимости капитала — земля, море, руды, леса и т.д… В процесс производства могут быть включены в качестве более или менее эффективно действующих агентов силы природы, которые капиталисту ничего не стоят" (Маркс К. Капитал. Том второй [19, т. 24, с. 399]).

Об отличии угля от "водопада, который дан природой и этим отличается от угля, который превращает воду в пар и который сам есть продукт труда, поэтому имеет стоимость, который должен быть оплачен эквивалентом, стоит определенных издержек" (Маркс К. Капитал. Том третий [19, т. 25, ч. II, c. 193]).

"Только в результате обладания капиталом — и особенно в форме системы машин — капиталист может присваивать себе эти даровые производительные силы: как скрытые природные богатства и природные силы, так и все общественные силы труда, развивающиеся вместе с ростом населения и историческим развитием общества" (Маркс К. Экономическая рукопись 1861-1863 годов [19, т. 47, c. 537]).

(Во многих местах говорится у Маркса, что "общественные силы труда" аналогичны естественным и ничего не стоят. Капиталист оплачивает лишь рабочую силу — воспроизводство истраченного им "материала". Такой взгляд на человека не приемлет традиционное сознание. Л.Толстой писал: "Миткаль обходится дешево, потому что не считают людей, сколько портится и до веку не доживает. Если бы на почтовых станциях не считать, сколько лошадей попортится, тоже дешева была бы езда. А положи людей в цену хоть лошадиную, и тогда увидишь, во что выйдет аршин миткалю" (см. [20, c. 66]).)

Повторения этой мысли можно множить и множить — речь идет о совершенно определенной и четкой установке, которая предопределяет всю логику трудовой теории стоимости. В "Капитале" Маркс заостряет вопрос до предела: "До какой степени фетишизм, присущий товарному миру, или предметная видимость общественных определений труда, смущает некоторых экономистов, показывает, между прочим, скучный и бестолковый спор относительно роли природы в образовании меновой стоимости. Так как меновая стоимость есть лишь определенный общественный способ выражать труд, затраченный на производство вещи, то, само собой разумеется, в меновой стоимости содержится не больше вещества, данного природой, чем, например, в биржевом курсе".