Смерть старателя

Лизовский стоял рядом усталый и больше не балаболил. Приказал прибраться и прокипятить инструмент, потом плеснул в мензурку спирту и, не дожидаясь, когда Цукан выпьет, вышел из операционной.

Больничка в лагере не бог весть какая. Лекарства разворовывались, антибиотики американские уходили вольняжкам за деньги. Но инструмент все же имелся. А тут с одним ножиком да аварийным топором… Но другого выхода нет, жалость губительна в подобных делах.

Цукан дважды примотал ремнями парнишку к креслам, приговаривая: «Будет больно, я знаю, так ты кричи. Главное не молчи. Аптечка добрая. Ножик на гранитном булыжнике я отточил. Спирту маленько имеется. Хлороформа нет, поэтому придется тебе, Витя, терпеть. Еще чуток развиднеется — и начнем».

Перед отсечением стопы Цукан смазал йодом кожу вокруг намеченного разреза, заново наложил жгут, чтобы перекрыть артериальный ток крови к оперируемому участку. Дал хлебнуть разведенного спирта.

Затем начал обрезать ножиком кожу, расширил рану крючками, стал резать сосуды, сухожилия. И тут Виктор завыл, задергался так, что пришлось остановить работу. Влил ему в рот немного спирта.

— Терпи! Иначе сдохнешь. Терпи, мать твою так!

Кожу обрезал старательно в виде фартука — этакий лоскут, чтобы можно было закрыть кость. Крупные сосуды перевязал леской, смоченной спиртом, мелкие нитками. Начал пришивать кожу, и снова крик, нервическая дерготня. Кое-как управился, усевшись задницей на колено. Парень затих, то ли впал в забытье, то ли умер, что ни проверить, ни оторваться. Присыпал рану стрептоцидом. Когда сшивал кожу тонкой капроновой леской, которую обнаружил в одной из сумок, начала колотить дрожь. Едва справился. Забинтовал туго культю. Укутал разными одежками. После этого потрогал артерию на шее. Кровь слабо пульсировала, а что там дальше, одному Богу известно. Еще бы пару дней продержаться. Снегопад кончился, начнут активно искать и непременно найдут.

«Надо костры заготовить возле самолета», — размышлял, сидя в кресле. Он перебирал подробности: не упустил ли чего-то важного. Врач как-то говорил, что больной долгое время ощущает присутствие удаленной конечности, пытается шевелить пальцами, но постепенно эти ощущения пропадают. Такая рана долго мокнет, кровоточит. Надо каждый раз делать перевязки. А у него оставался всего один стерильный бинт. Потом придется кипятить, добавляя золу от костра. Но это его не пугало, он был уверен, что их скоро найдут…

Глава 4. Магаданская история

Магадан — как странный понятийный ряд жил с ним постоянно, отступая на задний план, и словно бы сон, стирался из памяти насовсем, а потом возникал вновь, пугая своей необычностью. Уезжали Малявины из заснеженной Колымы ранней весной, и его, худосочного подростка, оглоушило новизной переезда на материк, в некий город со странным названием Уфа, его колбасило от предстоящего полета на самолете, поэтому сам Магадан не запомнился, зацепило краешком здание универмага, где покупали кожаные ботинки, и аэропорт Сокол в широкой Арманской долине. Ваня много раз слышал от матери: «Магадан! Это необычный северный город». Она говорила с восхищением, потому что приехала молодой, романтично настроенной женщиной, готовой жить чуть ли не в чуме с эвенками. А тут широкий проспект с каменными домами, магазины, театр, где она побывала дважды…

Отец с ней не спорил, лишь усмехался да помянул пару раз Нагаевскую бухту и Колымское шоссе, парк культуры и отдыха с каким-то потаенным сарказмом. Зато не раз вспоминал пиво «Таежное».

— Такое не делают больше нигде, — уверял он, — потому что главный пивовар — великий специалист, его пытались переманить в Москву, предлагали квартиру с видом на Кремль, а он сказал, как отрезал: от добра — добра не ищут. Однажды приехали мы на завод с бумагой от ОРСа, чтобы получить к майскому празднику три бочки пива, а в отделе снабжения от ворот поворот: пусто, только на следующей неделе… Триста верст на ЗИЛе от Усть-Омчуга отмахали. Ну, я и прошелся на них по-казачьи в полный голос. А там мужчинка сидел лобастый с проплешиной во всю голову — усы бы наклеить — вылитый Ленин в ссылке. Он ажно привстал. Спрашивает: «С каких мест будешь?» Так вот и познакомились с Алексеем Григорьевичем, как его здесь величали.

Мой земляк оказался. С Дону из станицы Новогригорьевской. А тетка была выдана замуж за Качалинского казака. На том мы и подружились…

Однажды к нам в Алдан завезли чешское, бочковое. Честно сказать, пивко хорошее. Но с магаданским не сравнить, особенно с тем, каким угощал меня прямо на заводе Алексей Григорьевич. Высочайший профессионал!

Отец слегка приукрашивал эту историю и рассказывал с юморком, а Иван удивленно смотрел, восторга не понимал. У отца полстраны ходило в земляках. Он и немца туда бы причислил, доведись встретить, потому что два месяца прослужил в Германии и любил вставить в разговор немецкие слова. Они ему нравились своей необычной хлесткостью. В Уфе Цукан пацаном запомнил полсотни обиходных татарских слов и потом, случалось, что казахи или узбеки в северной глуши, обнимали его как родного, когда он вставлял в разговор «зур якши, туз бар…» Поработав сезон на промывке с якутскими парнями, он легко влазил в их разговор. Позже говорил, что якутский, сродни татарскому, легко запоминается и щеголял непонятным для всех остальных: «Туругур» или «Улахан махтал». Якуты от этих фраз расплывались в улыбке, а в местном кафе ему доставался лучший кусок оленины.

Сразу после прилета в Магадан Малявин на такси подъехал к гостинице «Северная», затем к «Советской» и всюду грубоватое «мест нет». Таксист подсказал: «Ты в паспорт синенькую вложи и сразу найдут». Действительно, место нашлось в престижной гостинице на улице Ленина. Хорошо устроился в двухместном номере, одно беспокоило, что большие деньги, казалось бы, те триста двадцать рублей, что он получил при расчете в московском издательстве, быстро подтаивали.

На площади возле нового автовокзала Иван Малявин первым делом нашел справочное бюро. Женщина пожилая, доброжелательная, долго расспрашивала про Аркадия Федоровича Цукана, а когда ничего не нашла в своих толстых адресных книгах, то посоветовала обратиться в местное ГУВД. «У них данные на всю область и Чукотку, а у меня только по городу Магадану».

Вспомнил про главного технолога, с которым дружил отец…

Пивоваренный завод находился на улице Пролетарской. Словоохотливый таксист, узнав в нем приезжего, сразу выступил в роли гида. Рассказал про улицу Портовую, которая называлась Колымским шоссе и начинала застраиваться сначала зэками, а потом пленными японцами. Руководили питерские архитекторы… «А пиво у нас уникальное! Я точно знаю, — похвастался таксист. — Помимо солода в него добавляют стланиковый экстракт. Ну и водичка классная из подземных источников. Начал наш завод действовать тут еще до войны в бревенчатой двухэтажке, а уж после развернулись. Тут баба-огонь была директором, при ней завод обустроился и пошел вверх… Я пока в магазинчик схожу, а ты маякни, если что, неохота мне порожняком елозить».

Дальше проходной Ивана не пустили. Правда, позвонили в приемную, потом в кадры и с необычной вежливостью пояснили, что Алексей Григорьевич умер два года назад и его провожали в последний путь всем заводом.

— А пиво теперь стало не то, честно тебе скажу, — неожиданно разоткровенничался вахтер.

Где и как искать отца, Иван не знал. Кроме открытки: «Магадан, главпочтамт, до востребования», — у него не было ничего. Это угнетало, он понимал, что обязан найти, уж очень настойчиво просила перед отъездом мать, нажимая на то, что они поступили с ним при последнем расставании по-свински.

Иван хорошо помнил, как тогда, в октябре, ввалился отец и, не раздеваясь, лишь кинув на сундук шляпу, стал торопливо объяснять про долгую дорогу, золотодобычу, с которой он порвал навсегда. Запало, как он, с несвойственной для него угодливостью, разливал шампанское в чайные чашки. Потом совал матери в руки сберкнижку, подарки…

А сам Иван тоже хорош. Набычился. Иди, мол, отец подобру-поздорову и подарки твои не нужны. Но на следующий день напялил суперскую бело-красную японскую куртку, чтобы знакомые пацаны похвалили, а главное, позавидовали.

— Где достал? Верняк, у фарцовщиков…

И ведь поддакнул для форса, и не сказал, что куртку привез отец из Якутии. Сегодня его удивляло это никчемное бахвальство, желание приобщиться к местным валютчикам, спекулянтам.

Он вторую неделю бродил по городу в поисках работы. Прошелся по улице Ленина-Сталина, построенную по лекалам, точнее, по отголоскам Невского проспекта в Санкт-Петербурге. Зэки-архитекторы торопливо воплощали смутные образы Северной Пальмиры, надеялись, что им «скостят» десятилетний срок…

Свернул к драмтеатру, с впечатляюще грандиозным фасадом с колоннами, — огромное здание, под стать больше городу миллионику, чем Магадану с населением в сто тысяч человек. Особенно поражали лепные скульптуры на фронтоне театра: автоматчик с биноклем, женщина с серпом, шахтер — издали больше похожий на водолаза, а четвертый какой-то совсем непонятный, возможно, рыбак. И эта грандиозность никак не вязалась с его представлением о Колымском шоссе, по которому возили, водили, таскали из морского порта заключенных. Диссонанс кричащей помпезности и убогости он видел не раз в Подмосковье и Уфе. Здесь, в Магадане, приезжих больше поражали дощатые засыпухи и бараки, что лепились по склонам плешивых из-за каменистых осыпей сопок. А он вырос в маленьком поселке, сплошь состоящем из таких же бараков, массивов самодельных домиков по прозванию «шанхай» или «бандеровка», на фоне измятой морозами природы, изломанных ветрами деревьев, они казались привычными. Как и дощатые сооружения, где зимой вырастали сталактиты и сталагмиты нечистот и куда он, будучи маленьким мальчиком, страшился заходить, боясь провалиться сквозь огромное «очко», как горошина. Страх этот прижился и позже. Путешествуя по России, Малявин с опаской заходил в такие сортиры, опасаясь, если не провалиться, то выронить ключи от автомобиля, и тогда…

А пока он оглядывал горбатый проспект, уходящий к телевышке, и думал, как же найти отца? И вспоминал.

На войне быстро мужают. Быстро взрослеют пацаны на Колыме, потому что жизнь преподносит много разного, чаще всего экстремального, страшного и не очень, но всегда это идет через преодоление и познание. Так считал Аркадий Цукан и поэтому подарил шестилетнему сыну лыжи с простейшим креплением под валенки. Прямо в комнате на полу заставил Ваню двигать ногами, толкаться палками, держать равновесие.

В декабре долго бушевала метель. Затем навалились январские морозы, воздух густой и колючий окутал окрестности пеленой тумана. Встала золотоизвлекательная фабрика, подсобные цеха, полигон… В феврале мороз спал, актированные дни закончились, но в детсад еще не водили. Ваня скучал в одного. Вдруг из-за сопки выглянуло красно-желтое медное солнце, иней на окне стал плавиться, и он понял, что на улице потеплело. Старательно оделся и убежал за барак, чтобы начать восхождение на покатый склон. Вставил носки валенок в кожаные петли, старательно подвигал ногами, как учили. Вымороженный наст держал хорошо, не проваливался, и он зашагал, опираясь на палки. Снежную целину перегородила цепочка глубоких великанских следов. Ваня постоял, вглядываясь в глубокие провалы, оглянулся, а не повернуть ли назад. Осторожно сделал пару шагу вперед, чтобы проскочить через препятствие, но хвост лыжи вместе с ногой завалился в расщелину. Упал на спину. Правая нога плотно сидела в снежной яме. Он долго извивался червяком, размолачивая снежную корку, звал на помощь, а никто не отзывался. Когда сумел выдернуть ногу из валенка без носка, то обрадовался и босиком помчался к бараку.

Вечером Анна Малявина мерила температуру: «Это надо же босиком по снегу! А все твоя затея, Аркадий!» Аркадий Цукан принес, выкопанную из снега лыжу с валенком, сказал: «Молоток, Ванька. Не пропадешь».

Семилетняя толстушка Верка по-соседски запросто приходила к ним поиграть. Она очень любила печенье, за что Ваня ее не любил, а особенно за крошки вокруг рта. Играл с ней в двигалки и машинки по нужде, когда не было других пацанят. Верка всем говорила: «Ваня мой дружок», а он хотел дружить с Таней, которая жила в бараке напротив и ходила в детсад с большими белыми бантами на голове.

Летом он зазвал Таню в свой барак, чтобы показать пожарную машину с выдвижной лестницей и новый букварь. Они увлеченно листали букварь. Толстушка Верка подкралась сзади, вырвала из рук книжку. «А вот не отдам, не отдам, пока Танька не уйдет», — радостно смеялась она, высоко задрав вверх руки, и прыгала, прыгала в дощатом тамбуре. Букварь вдвоем отобрали. Верка ушла. Но вскоре вернулась с лыжной палкой. Толстушка Вера была сильной девочкой, она постоянно ела печенье. Острый металлический конец насквозь прошил Ванину ступню, пригвоздив ее к деревянному полу. Больно стало, когда прибежавший на крик сварщик Игорь Зюзяев, дежуривший во вторую смену, выдернул палку из ноги. Он всем позже рассказывал: «Крепкий пацан, даже не заплакал. Кричит: “Ватой дырку заткни!” Под рукой ничего нет, так я “Шипром” залил рану, тут уж он взвыл, как сирена. Потом ингушка Рая прибежала, бинт принесла…»

Большой северный барак, построенный для заключенных в начале пятидесятых добротно и основательно, разделен перегородками на шестнадцать комнат, где каждой твари по паре, как считает Аркадий Цукан. Он сумел объединить две смежные комнаты, получилась просторная по северным меркам квартира, чему соседи завидовали, но вслух не высказывали и всегда приходили на праздники, зная, что хлебосольная Анна Малявина сготовит что-нибудь необычное, а чаще свое фирменное блюдо — фаршированную кету на большом противне, специально изготовленном Аркадием в мастерских. Договорников-добровольцев в бараке три человека — Анна, которую за малый рост прозвали Малявка, сварщик Игорь Зузяев — худой послевоенный недокормыш с куском булки в кармане, да учительница начальных классов Альбина Григорьевна, приехавшая сюда в поисках мужа. Остальные либо спецпереселенцы, либо бывшие заключенные, вышедшие на свободу в пятидесятых-шестидесятых, но не пожелавшие уехать на материк, где чаще всего их никто не ждал. Или ждал, но чтобы поквитаться за пролитую кровь. Мать Ивана говорила каждой зимой: «Хватит, летом уедем». Многие мечтали поднакопить денег и тут же расстаться с этой «проклятой землей», как говорил отец Кахира Асхаб. Скопив денег на домик в деревне, уезжали, а через год-другой возвращались вновь, чтобы в мать-перемать ругать эти морозы, северный завоз, дураков начальников, потому что себя дураком считать никто не хотел.

— Отец, расскажи, как ты плавал на судне?

— Плавает говно… А я ходил на торговых судах. Чуть старше тебя был, когда меня морячки подобрали во Владивостоке. Подкормили на «Либерти», а потом капитан приказал отвести в школу юнг. Во-о такой мужик был! — Вскидывает вверх большой палец. — В сорок пятом на судно «Двина» взял палубным. Мы на Аляске грузы забирали, в Америке. В сорок восьмом кто-то телегу накатал, меня в Находке в порту повязали. Капитан ходатайство написал. Заступался…

Стук в дверь.

— Открыто.

На пороге замер Асхаб — звероватый крепыш с густой черной бородой.

— Алкаша, дай три рубль до получка.

Анна Малявина берет с этажерки кошелек, вытаскивает деньги, подает.

Асхаб с презрительной миной на лице, не глядя ей в глаза, выхватывает трешницу, молча выходит.

— Странный ингуш. Говорят, он сидел за бандитизм…

— Сидел. Как многие из нас… За брата убитого отомстил, когда они жили в Казахстане на поселении. А уж Райка-то к нему сюда на Золотую Теньку приехала добровольно. Он бы давно уехал с Колымы, но на нем кровь.

Ваня дружит с сыном Асхаба Кахиром. Ингуши живут в дальней угловой комнате. На полу у них войлочная кошма, цветные половички и накидки на самодельных табуретках. Мать Кахира пекла вкусные лепешки и угощала детей, если не было мужа Асхаба. От одного его взгляда хотелось спрятаться под стол. В бараке знали, что он сидел на «строгаче» за бандитизм.

— Да не бойся, — говорит Кахир. — Он не дерется.

Забежал за приятелем. Мать Кахира плакала, уронив лицо в ладони. Тут же утерлась, сказала с всегдашней виноватой улыбкой, что сына нет, отправила в магазин. «Возьми вот, еще теплая», — сунула в руки половинку лепешки.

Кахир стоял в очереди за хлебом, потому что начались перебои, иногда не хватало. Особенно белого. «Чернушки мы понаелись. Ты нам, Томка, больше пшеничного заказывай». — «Да кажный раз заказываю. Не везут черти полосатые», — отбивалась, как могла, продавщица.

— Икорки возьмите, бабы. Выручайте.

В одном углу стояла бочка с тихоокеанской селедкой — ее брали охотно. В другом углу — фанерная бочка с красной икрой и с деревянной лопаточкой посередине, чем изредка накладывали женщины икру в литровые банки, а чаще, особенно летом, хвалились своей, сделанной по-домашнему.

Ваня вспомнил, что мать наказывала купить хлеба. Когда подошла очередь Кахира, попросил для себя две буханки.

— А деньги?

— Потерял, — зачем-то соврал Ваня, хотя продавщица не раз давала в долг.

— Ладно, потом занесешь.

Они весело болтали по дороге к дому, отламывая запашистую корочку у буханки. В центре барака тамбур и большая кухня с дровяной печкой и электроплитками, — здесь собиралась пацанва, если не было взрослых. Вечером, когда на улице стемнело, решили на кухне поиграть со скакалкой, но там сидел на табуретке мужик по кличке Кудым и точил топор. Точил неторопливо и так старательно, словно собирался заниматься этим всю ночь.

— Что топор острый, дядя Кудым?

— Для кого Кудым, а для тебя, сопля зеленая, дядя Савелий. — Он протянул вперед топор. — На-ка, глянь.

Ваня осторожно приложил к лезвию палец, и тут же выступила кровь из пореза. Во взгляде и лице Кудыма что-то испугало. Он убежал и никому не сказал про топор.

Ночью Кудым зарубил остро отточенным топором Асхаба в собственной кровати. Как позже рассказывали в бараке: Кудым давно подозревал жену. В тот день громко заявил, что у него ночное дежурство. Явился в полночь. Осторожно ножом скинул дверной крючок. Дважды прошелся по спине Асхаба, а когда он свалился на пол, то хотел порубить и жену. Женщина оказалась проворной, швырнула под топор подушку, метнулась стрелой в дверь. Половину суток пряталась в сопках босая, в нижнем белье, пока не увезли Кудыма на милицейской машине в Усть-Омчук.

Мать отправила Кахира по бараку исполнять «суру», раздавать людям конфеты и печенье. Как положено по обычаю предков. Зашел он к однокласснице Томке, сунул в руки кулек с конфетами и печеньем. Когда вышел, сквозь плохо прикрытую дверь, услышал громкий голос Томкиной матери: «Добегался поганец ингуш! Так им и надо… И ты, Вовка, смотри у меня, добегаешься».

Кахир подкараулил на крыльце соседку, опрокинул ей под ноги ведро с помоями, делая вид, что запнулся случайно.

— Гаденыш! — заверещала Томкина мать. Ловко ухватила за ухо и влепила затрещину с такой силой, что он свалился с крыльца: — Нарошно облил, стервец. Да?

Собрание рудничного коллектива в клубе. На заднике сцены большой портрет вождя. Под портретом президиум. Докладчик обильный телом и лицом пожилой мужчина, красномордый, бровастый, — директор рудника. Оглядывает зал.

Член президиума отлепляет задницу от стула.

— Будут вопросы к докладчику?

Из первых рядов поднимается Цукан, встает в пол-оборота к залу.

— Товарищ Потапов, скажите, почему у проходчиков зарплату срезали на треть?

— Расценки были завышены. ПТО провел хронометраж рабочего времени, мы упорядочили цены за куб.

— Получается, чем больше работаем, тем меньше получаем! Вы бы, директор, разок в шахту спустились, чтоб понять.

Из зала выкрики:

— Да он в ствол не пролезет… Разъелся, под ним клеть рухнет.

— Хамить, товарищи, не надо. Что вы там прячетесь за спины…

Выходит молодой парень, встает рядом с Цуканом.

— Я не прячусь, я тоже против уравниловки!

— Полюбуйтесь…

Директор обращается к президиуму.

— Развели демагогию. Я не позволю вам мутить народ. Давно лагерной баланды не хлебали, да?! Не нравится — держать не будем.

Усаживается в президиум.

— Товарищи, еще есть вопросы?..

Цукан после собрания ведет сына по поселку к магазину. Покупает водку, папиросы. Бутылку лимонада отдает сыну. Деревянные ящики из-под вина — импровизированный стол. За столом трое мужчин возраст 40–50 лет. Выпивают.

— Как дела, Динамит?

— Дела у прокурора. У нас зарплату срезали. Только надбавки спасают…

— Возьми, Динамит, в бригаду. Я помощником взрывника в штреке пластался.

— Аркаша, я рад бы. Но нас трое на весь рудник осталось и то сидим без работы…

— А ты, Зюзя, что скажешь?

— Полная задница! Жену сократили из электроцеха. Меня переводят на Транспортный. Чтоб им!..

— А денег-то хоть займешь?

— Что за базар, Аркаша? С собой три рубля… Пойдем, мою Ленку раскулачим.

— Да есть у меня червонец…

Взрывник Трехов по кличке Динамит, протягивает десять рублей.

— Ванька, иди чокнемся. Тост говорить умеешь?

Ваня подходит к мужикам с бутылкой лимонада.

— За нашу победу!

Мужики смеются. Хвалят:

— Правильно, пацан.

Подходит, запыхавшаяся Анна Малявина.

— Я по соседям бегаю. Ванюшку ищу… Они расселись, выпивают.