Помоги проекту - поделись книгой:
Я выхожу из машины, только когда таксисты уезжают. Папа улыбается. Лицо грязное, зубы в земле и крови. Я думаю, что он сейчас начнет орать, но и в этот раз отец решает проучить меня. Говорит, что я правильно поступил. Приказывает мне сесть за руль – у него сломаны обе руки.
Вот оно – мое первое вождение. Аварийка, рельсы, Садовая. Я притормаживаю – машина глохнет. Папа смеется. Я злюсь. Отец говорит, что сцепление нужно выжимать, когда вставляешь передачу, но что то же самое следует делать, когда тормозишь, – не объясняет. А откуда мне знать? У нас всегда были коробки-автомат.
– Лев…
– Не перебивай!
На Новый год мне дарят кроссовки. Ты получаешь мои старые игрушки, а мне полагается пара «Реабек». Выглядят они как настоящие, но я-то понимаю, что это подделка. Все смотрят на меня, ждут, что я обрадуюсь, но я очень зол. Я бросаю тапки под елку (которую, кстати сказать, отец собрал из двух плешивых) и ухожу в туалет. Я помню, что мама стоит возле двери и все шепчет мне: «Лев, милый, да что с тобой не так?».
После зимних каникул я возвращаюсь в новую школу. На улице мороз, на мне подарок от самого бедного в Восточной Европе Деда Мороза – белые кроссовки на три носка. Я надеюсь, что ребята будут завидовать. Им можно наплести все что угодно, думаю я. Вы ничего не понимаете! Это настоящий «Рибок», новая коллекция, специальная серия! Именно поэтому здесь другие буквы в названии…
Я хочу быть крутым… Очень… Мне важно вернуть все то, что я потерял. Я как-то даже не думаю, что в этой школе про подделки все всё знают гораздо лучше меня… Твоего брата, конечно, раскалывают и предлагают ответить. За то, что «гонщик».
Появляется план «б». В это время у меня с мамой один размер ноги. С синяком под глазом я прошу дать мне ее старые белые кроссовки с лампочками. «Но они же женские, Лев!» – «Нет-нет!» – уверяю я…
Женские-женские… Мои новые одноклассники замечают и это. Очередной провал. Будьте любезны – разучите роль петуха. Ребята знают, как со мной общаться, – у многих сидят отцы и братья. Я ожидаю новый виток травли, но меня спасает то, что не становится отца.
На выходе из школы меня встречают два мужика. Говорят, что папа попросил подбросить домой. У них джип. Я счастлив! Я думаю, что это отец уговорил старых друзей подвезти меня. Одноклассники, которые весь день издевались надо мной, протирают глаза. Вот это победа, вот это да! Я, конечно, ничего не понимаю. Мужики обычные, нормальные, совсем нестрашные. Меня привозят в какой-то офис, сажают к компьютеру, говорят: «Играй!». Я сажусь и, конечно, не понимаю, что уже больше часа нахожусь в заложниках. Все это время ублюдки пытают моего отца.
Через два часа компьютер вдруг выключают. Мне велят идти домой. Пешком. Я хамлю похитителям: «Что за херня, мужики, зачем вы вообще притащили меня сюда?». Даже странно, что они не трогают меня.
Папа ничем не выдает себя. Готовит ужин, слушает любимый концерт Эльгара, играет с тобой. Только бомбить отказывается, говорит, что сердце болит. Вечером, пожелав всем спокойной ночи, отец уходит в свою комнату и через несколько часов умирает.
Я помню только, что мама не плачет, не кричит, не паникует. Она закрывает дверь спальни и приходит к нам. Ты просишь, чтобы папа почитал сказку, но – «папа только что умер», – поглаживая тебя по голове, говорит мать. Я выпрыгиваю из-под одеяла, бегу в родительскую спальню, толкаю дверь, бросаюсь к отцу. В этот момент я еще не знаю, что спустя несколько лет малоизвестная певица будет петь: «Пожалуйста, не умирай, или мне придется тоже…»
Из похорон я запоминаю только вот что: дядя Володя Славин, наш сосед, курит возле урны и, бросив окурок, шутит: «Главное – никого не спалить! А то мало ли чей там прах, в этой урне…».
Ко мне подходит бабушка. Она зачем-то говорит, что человека характеризуют его друзья. По ее мнению, на похороны моего отца пришли только приличные люди. Жаль, что это не так. Здесь лишь мамины знакомые – папины друзья похоронили его еще летом 98-го.
Маме тяжело. Она не справляется. Чтобы тянуть нас, она набирает десяток учеников. Ты сидишь в комнате, бренчишь на своем пианино, а я постоянно выхожу в коридор и рассматриваю кроссовки гостей. Я мечтаю, что однажды и у меня будут такие.
После смерти отца стремительно сдает дед. Наша семья превращается в маленькую лавку разных бед. В конце концов, деда парализует. Узнав об этом, мои добрые одноклассники начинают шутить, что у Смыслова наконец появилась собственная недвижимость.
Целыми днями я торчу у цыган. Героин приносит соседской семье неплохие доходы. Как результат, у Кало, моего нового друга, есть новая игровая приставка. Пока в кухне продают наркотики – мы рубимся в компьютерный футбол. Поразительно, но мама почему-то не волнуется за меня.
Иногда я выбираюсь в центр. Навещаю старых друзей. Как правило, детей бывших партнеров отца. По телевизору показывают советский мультфильм про Винни Пуха, и, если только удается, я стараюсь остаться переночевать. Мне нравится представлять, что эти роскошные квартиры – мои. Прощаясь, всякий раз я скромно замечаю, что одет не по погоде. «Да-да, конечно, мы все понимаем, в этом нет никаких проблем!» Я беру какой-нибудь дорогой свитер и обещаю непременно его вернуть, хотя знаю, что, конечно, не стану этого делать. Так я достаю себе новые вещи. Мне не очень-то интересны ребята, к которым я езжу, – меня интересуют только их шкафы.
Вместо уроков мы играем в футбол. По средам, к примеру, с командой наркоманов. Местные обдолбыши собираются раз в неделю. Я шучу, что им пора завязывать с допингом, но они так не считают. У капитана их сборной прозвище Салат. От героина, который продает мама Кало, у Салата поплыло лицо. Съехал глаз, искривился нос, выпала половина зубов; удар, впрочем, по-прежнему знатный! Салат кладет с двух ног. Иногда за ребят играет наш сосед – дядя Володя Славин, тот самый, что был на похоронах. Он не наркоман, но в «сборную счастья» призывается за то, что вроде как самый настоящий сектант.
Одним прекрасным утром дядя Володя, на тот момент – учитель математики и химии, слышит голос бога. Испуганная жена надеется, что в старом «запорожце» завелся обычный барабашка, но муж стоит на своем – шепчет именно бог. Недолго думая, дядя Володя вступает в близлежащую секту и начинает исправно заносить десятину. В семье опасаются, что дядя Володя продаст квартиру, но у дяди Володи есть вера… и план.
Дядя Володя выходит в окно. Бог, якобы, зовет, и дядя Володя выходит. В пять утра. С седьмого этажа. Пролетев пятнадцать с лишним метров, он падает на дерево и, разрубив его спиной, остается жив. Уже через две недели дядя Володя выписывается из больницы и тотчас становится новым духовным лидером секты. Много лет спустя дядя Володя расскажет нам, что все подстроил. Дерево подпилил, а прыгал с лестничной площадки второго этажа.
Маленькую, домашнюю, ни на что не претендующую общину никто не закрывает. Более того, местный участковый, тот самый, который крышует родителей Кало, даже поощряет дядю Володю. По его мнению, обращая людей в новую веру, дядя Володя укрепляет муниципальный округ.
После нашумевшего полета чистая прибыль секты утраивается. Одно дело, когда ты сектант, и совсем другое, когда ты выбросился из окна и остался жив. Дядя Володя покупает себе новый «ягуар» и время от времени помогает нам. Мама и жена дяди Володи, тетя Таня, даже становятся подружками. Благодаря их помощи нам живется полегче.
Через несколько месяцев после смерти отца мы хороним деда. Еще через две недели – бабушку. Я радуюсь. Во-первых, этот адский марафон наконец закончился, во-вторых, для меня освобождается целая комната. Умирать, кажется, больше некому. Во всяком случае, мама со мной так не поступит. Я перетаскиваю в спальню старый компьютер и целыми днями играю в футбол. Мама сердится, обещает выбросить клавиатуру, но я-то знаю, что она не сделает этого – кроме компьютера у меня ничего нет. Мама твердит, что я должен хорошо учиться, но она даже не подозревает, что наша преподавательница русского языка делает ошибки. Все уроки литературы сводятся к тому, что я пересказываю одноклассникам прочитанное: «Смыслов, что задавали?» – «Героя нашего времени». – «Про что?» – «Мужик по фамилии Печорин тырит лошадь и бабу». – «Сильно?» – «Да нет! Он ее крадет!»
Однажды какие-то ублюдки вырезают родителей и сестру Кало. Пятьдесят три ножевых ранения на троих. В спешке нападавшие не трогают Кало. Все понимают – убийство показательное. Нашим безработным согражданам полезно знать, что хотя бы «черным» хуже, чем им. «Мы еще можем за себя постоять» – пишет кто-то на асфальте перед окном Кало.
Семь дней воет человек. Лежа в нашей комнате, разглядывая покрывшийся трещинами потолок, я слушаю, как в соседнем подъезде плачет мой друг. Я смотрю на трещины, и мне кажется, что это само горе разрушает нас. Мне хочется обнять Кало, но я понимаю, что сперва мой друг должен окончательно ошерститься.
Время от времени мама сажает меня и Кало рядом со своими учениками. Порой мне кажется, что она любит этого кучерявого мурзилку больше меня. Я не ревную – Кало нужно помогать. Мы заменяем друг другу отцов. Иногда я воспитываю Кало, все чаще он меня. Я учу его всему, что он упустил в школе – он обучает меня удару с крюка. С помощью дяди Володи мама переводит его в наш класс, и теперь мы сидим за одной партой. Дяди Володи, кстати сказать, в школе больше нет. Так совпадает, что после убийства родителей Кало вместе с семьей он переезжает в Москву. Говорят, занимается серьезными делами, открывает новую секту.
Кало учится лучше меня. Одни пятерки. Мой друг получает знания за троих – столько в него влезает.
Когда наступает пора, я поступаю в университет. Если честно – и сам не знаю как. После смерти отца я вообще ничего не делаю. По вечерам гоняю в футбол, все остальное время играю с Кало в виртуальный менеджер. Я назначаю составы, подбираю тактику, покупаю и продаю игроков. Я чувствую себя настоящим тренером. Наверное, уже тогда я понимаю, что если когда-нибудь и разбогатею, то только в компьютерной игре.
За год до поступления мама спрашивает, в какой университет мы хотим подавать документы. Кало отвечает, что поступать не собирается. Почему? Дядя Володя зовет его на работу в Москву. Ну что ж…
Мы понимаем, что для Кало это, наверное, даже хорошо. Он уедет в Москву, забудет про этот город, но куда поступлю я? У меня отличный состав, и я мечтаю выиграть с «Зенитом» Лигу чемпионов. В ответ на мое молчание мама заявляет, что я отправлюсь на филфак. Ну и хорошо, думаю я. Весь год мама занимается со мной языками, затем передает в руки каких-то знакомых. Помогает то, что у меня больше нет отца. Меня поступают. Я наивно полагаю, что теперь буду забыт, но не тут-то было. Мне предлагают занять освободившийся папенькин пост. Мама говорит, что я должен начать работать.
Продавать блины я не хочу, разгружать вагоны тоже. А что я умею? Ровным счетом ничего. Писать без ошибок и выигрывать виртуальные чемпионаты разных стран. Вот тебе и выбор профессии. Я помню имена всех на свете футболистов и понимаю, что важно не повторять одни и те же слова. Этого оказывается достаточно. Твой брат становится спортивным журналистом. Мне дают стол, стул и говорят: «Пиши!». Если не брать в расчет чрезвычайно странных людей – работа сносная. Во-первых, вся редакция играет в компьютерный менеджер, во-вторых, ребята не дураки выпить. Мне это нравится.
Каждый вечер выпускающий редактор отправляется за двумя канистрами коньячного спирта. В этот священный момент рабочий день подходит к концу. К 19.00 следует выдумать новость, подобрать к несуществующей новости фотографию и переслать материал на верстку. Все. Даже подписи выпускающего редактора не требуется. Университет такой работе не мешает – такая работа ни в коем случае не препятствует учебе. У меня даже есть стипендия, жаль, только денег нет.
Половину зарплаты я отдаю маме, вторую пропиваю. Не может идти и речи о хорошей одежде, машине или поездках на выходные в Прагу. Ухоженные девочки, которыми, словно колбасу, набивают филфак, не обращают на меня никакого внимания. Мои романтические отношения сводятся к редким свиданиям с девушкой из Брянска. Девочка хорошенькая, я бы даже сказал, красивая, но и близко не тот сорт, о котором я мечтаю. Я хочу спать на дорогих простынях, хочу женщину с квартирой на Невском, а мне полагается Оля с одним комплектом белья на все года. Я мечтаю о богатой. Я даже готов простить ей помарки внешности, только бы кожа ее была бронзовой, губы подкачены и красиво накрашены. Единственное, чего я по-настоящему хочу, – чтобы волосы моих возлюбленных были выпрямлены, ухожены и намазаны тысячей лучших кремов. Мне нужны принцессы. Мне нужна моя собственная мама образца 1996 года. Женское тело возбуждает меня только в том случае, если тело это сковано золотыми браслетами. Я умею шутить над своей бедностью, и многих это даже забавляет, но не более того. Всякий раз, когда разговор заходит о походе в ресторан – я исчезаю. У меня нет денег. Что я могу предложить? Кому я что могу купить, если даже за себя не могу заплатить? Я гожусь лишь на роль старосты. Если однокурсницы и целуют меня, то только в щеку. Я пытаюсь выигрывать олимпиады, постоянно рассказываю о своей работе, но и это не спасает меня. Я становлюсь капитаном футбольной команды филфака, что, в общем-то, не сложно, с учетом трупов, которые за нее выступают. Все без толку. Я по-прежнему нравлюсь лишь провинциалкам, которые ни в коем случае не интересуют меня; впрочем, это не так уж и важно, потому что к этому времени я уже влюблен…
Алиса. Безупречная, точная, как мечта. Безразличная ко всему. Всегда одна. Ни друзей, ни подруг. Никаких тебе «хи-хи» и «ха-ха» на переменах. Строгая одежда, темные цвета. Безусловная, восхищающая глаз, бесспорная красота.
В университет ее привозит машина со спецномерами. Я понимаю, что она дочь какого-нибудь министра или депутата. Принцесса в замке. Мне говорят, что она очень странная, что, в общем-то, далеко не умна, и это еще сильнее заводит меня. Мне нравится думать, что она ненормальная, что по-настоящему глупа. Я представляю, как буду переучивать ее, подгонять под себя. У Алисы есть врожденное чувство вкуса, и это единственное, что в этот момент по-настоящему волнует меня.
Я решаю проследить за ней. Когда она отъезжает, я выбегаю на набережную, торможу первую попавшуюся машину. Как в кино приказываю: «Езжайте за ней!». Я, конечно, не успеваю подумать, что Алиса может жить за городом… Поселок Ушково. Сразу за Зеленогорском. Шестьдесят, мать их, километров. У меня даже на электричку денег нет. Я возвращаюсь домой пешком. Хорошо хоть плеер с собой:
Твой брат полностью меняет свое расписание. Я стараюсь попадаться ей на глаза, пытаюсь красиво одеваться, только что у меня есть? Старые вещи отца и шкаф накупленного в секонд-хэнде барахла. Каждый день я мечтаю повстречать ее. Я оббегаю весь университет: двор, этажи, здание Двенадцати коллегий. Однажды, во время поточной лекции, я дожидаюсь, пока она займет свое место, и сажусь рядом. Я думаю, что сейчас наконец познакомлюсь с ней, но Алиса цокает, встает и уходит. И не появляется до следующего сентября…
Я решаю так: буду писать больше – смогу заработать не только на твою дурацкую канифоль, но и на новую одежду. Я хочу купить себе несколько пар обуви, новые пиджаки, телефон и часы. Я с нетерпением жду осени. Я прекрасно понимаю, что новую машину не куплю, но несколько рубашек, надеюсь, приобрету. Важно, думаю я, доказать ей, что я на что-то способен. Где один шаг, там и два. В конце концов, она должна признать, что у всех нас разные обстоятельства. Да, у меня другая, нищая семья, только что с того? Ты только скажи мне, скажи, любимая, где та гора, которая ждет меня…
И я сижу на работе. Семь дней в неделю. Никогда не беру выходных. Напротив. «Кто там ходит по редакции? Все же ушли! А, это Смыслов…»
Я постоянно прошу дополнительные задания. У нас есть выработка – пятьдесят тысяч знаков в месяц. Все, что выше, – оплачивается дополнительно. И я пишу. Пишу про все: лыжи, футбол, гандбол. Я описываю чемпионаты мира по плаванию и вольной борьбе. Что там за баба с булавой? Отдайте Смыслову! Мне совершенно наплевать, о чем писать. Знаки, знаки, знаки – вот что по-настоящему тревожит меня. В моем маленьком телефоне есть калькулятор. Я все подсчитываю. Ни одна буковка не убежит от меня. Там, в бухгалтерии, любят обсчитывать. Я все про вас знаю, друзья!
Теперь на летучках шутят, что совсем скоро эта газета будет имени меня. Ну класс, я надеюсь, что это заметят. Я остаюсь ночевать в редакции. Это позволяет первым узнавать присланные «банком» новости. Кто-то, за спиной, конечно, шепчет, что парень окончательно сошел с ума. Я соглашаюсь на все задания, на любые командировки. Я летаю даже на матчи «Терека» в Чечню, впрочем, ладно, малой, что-то жарко здесь стало – давай выйдем на улицу, перекурим…
Связующая партия
Ничего не меняется. Семья по-прежнему остается в самой большой стране мира. Нарастает беспокойство. Легче других заточение родиной переносят младшие – Елизавета и Поль. О Толе судить сложно – мальчик постоянно в игре.
Мама и Александр обеспокоены. Саша уже был в клубе, но приступить к тренировкам все еще не решается.
Отец перманентно раздражен. Дважды он дал понять, что про возвращение во Францию можно забыть. Во всяком случае, пока. Владимир Александрович давным-давно знает про измены жены. Это многое осложняет. Татьяне Славиной приходится быть покорной. Треклятая служба внутренней безопасности. В доме постоянно ошиваются эти собаки. Нередко бывает Кало, цыганенок, который жил в их дворе в Купчине. Теперь его не узнать. Он хорошо одет, Лиза даже считает, что парень похож на солиста BB Brunes. Кало всегда вежлив. Кажется, он и есть правая рука отца.
Во время семейного обеда Кало за столом. Всегда. Он молчалив. Если и говорит, то только по делу. Когда обращается к отцу – всегда на ухо. После одного такого поклона, зачем-то постучав вилкой по ножке бокала (здесь и так гробовая тишина), Владимир Александрович Славин объявляет семье, что под него копают. Вот тебе новость! Будто и так непонятно.
– Кто именно? – не сдержав любопытства, спрашивает пристыженная жена.
– Мы пока не знаем, – отвечает не муж, но Кало.
– Да какой-то сопляк! Наверху ко мне претензий нет. Я с папой в ладу. Папа меня уважает и любит. Другие семьи против меня тоже ничего не имеют. Есть напряженные моменты, но там так, конфликты интересов. Так что это какой-то самодур…
– Все будет хорошо, – холодно добавляет Кало.
Первую неделю Александр не тренируется. Пьет вино, читает книги. Форму поддерживает сам, в семейном спортивном зале. Во время тренировок не без интереса, с улыбкой и недоумением смотрит федеральные каналы. Отец постоянно в кадре. Настоящий Фигаро. По вечерам, если только не идет дождь, Саша выбирается в Москву. Лишь спустя четырнадцать дней новичок наконец решает заявиться на базу.
К этому времени мама, Татьяна Славина, вымаливая прощение мужа, становится героиней светской хроники. Она появляется на всех более-менее важных мероприятиях и учреждает фонд помощи жертвам пластической хирургии. По совету семейного политтехнолога Татьяна Славина заводит Инстаграм. Вместе с новым приложением появляется и молодой мальчик, первокурсник филологического факультета, который получает двадцать тысяч рублей в месяц за подписи к фотографиям. Как правило, это цитаты из русской поэзии. Много Полозковой, чуть меньше Мандельштама.
По дороге на базу Саша продолжает посылать сообщения Себастьяну. Французский друг не отвечает, но Александр настойчив – он отправляет не только смс, но и письма.
Здравствуй, милый друг!
Ты все еще не отвечаешь, но… Вот уж не думал, что когда-нибудь буду писать тебе из России.
Надеюсь, ты не будешь вечно дуться, тем более за дела моего отца. Кстати, он сегодня опять выступал по телеку. На этот раз предложил приговаривать к уголовной ответственности всех геев. И знаешь, судя по всему, здесь это прокатывает, народу нравится. Интересно, пойду ли я по списку первым номером?
Если серьезно, кажется, папенька окончательно сошел с ума. Сейчас, говорит он, во что бы то ни стало следует помочь лидеру. Отец уверен, что настал час показать преданность. Удивительная страна! Патриотизм здесь измеряется не поступками, но готовностью поддержать даже самое идиотское начинание вождя. Того и гляди, завтра будут ходить по квартирам и предлагать совершить какое-нибудь жертвоприношение… Большое? Маленькое? Не важно! Нам для протокола.
Вчера я был в церкви. Да-да, не смейся. Пока только на репетиции. Отец заставил. Говорит, это важно для дела. Он участвовал в каком-то хождении вокруг храма – я смотрел. Никаких хоругвей – на репетиции в руках зонты. Первым идет человек, который изображает патриарха, вторым, четвертым и восьмым – сотрудники безопасности, которые затем облачатся в рясы и будут изображать священнослужителей. В потоке и отец с зонтом. Я смотрел на него, едва сдерживая смех, затем спросил, зачем он все это делает. Отец повторил, что сейчас так надо. Хорошо, спросил я, ну а я-то тут при чем? «Пусть все знают, что теперь и ты рядом».
Я пишу тебе по дороге на базу. Еду на первую тренировку. Я был в Москве уже несколько раз, а сегодня вот наконец познакомлюсь с одноклубниками.
Что я думаю про город? О, впечатлений масса! Кажется, нечто подобное я испытал, когда впервые побывал в Каире! На пешеходных переходах здесь никто никого не пропускает. Все сигналят, что-то кричат. Меня дважды чуть не сбили, представляешь?! Чувствуется, что в обществе очень много агрессии. На улице куча борзого бычья. Все прохожие почему-то толкаются! Никакого личного пространства! Более того, задев тебя, никто не спешит извиниться. Для них это норма. Я даже не знаю, что бы со мной было, если бы я ходил без охраны. Все эти люди так озлоблены друг на друга, будто являются не гражданами одной страны, но сербами, боснийцами, евреями и арабами, которых насильно заставили гулять по одним и тем же местам. Люди в массе своей выглядят как литовцы или румыны в Лондоне, впрочем, время от времени встречаются и приличные. Много безвкусных богачей, вроде тех, которые сидят по утрам в «Кафе де Пари» в Монако.
О, если бы ты знал, как я скучаю по нашему родному Жуан-ле-Пену! Как я скучаю по этой прекрасной, спокойной, размеренной жизни, когда утром ты идешь к морю, и все тебе улыбаются, и каждый незнакомец говорит «Бонжур»! Кажется, все эти люди здесь даже не подозревают, что жить можно счастливо.
Возможно, я ошибаюсь, но мое первое впечатление таково: Россия – страна клише. Люди в большинстве своем говорят подводками, которые днем ранее услышали по телевизору. Здесь не принято переваривать информацию. Услышал, понравилось, говори! Буквально вчера, за обедом, за соседним столиком сидел какой-то хмырь, который, пытаясь произвести впечатление на коллег, выдавал за собственное мнение речь моего отца.
Мое второе наблюдение: повальное раздвоение личности! Здесь можно говорить вещи прямо противоположные, и никого это не смутит. Иван Грозный у них душка, священники благословляют иконы со Сталиным. Штуки, которые не укладываются в голове, здесь происходят на каждом шагу!
Ну и третье… Кажется, местное население использует возможности собственного языка процента на три. Какой-то невообразимый культ Эллочки-людоедки (это такой литературный персонаж, олицетворяющий собой глупость, вульгарность и пошлость). Я много лет разговаривал по-русски только в семье, но здесь впервые почувствовал себя профессором славистики. У меня создалось впечатление, будто большинство этих людей изучает русский как иностранный. При этом они почему-то постоянно пытаются говорить уменьшительно-ласкательными. Но и это ладно, главное – интонация, интонация, с которой здесь все изъясняются. Я, к сожалению, не могу передать ее посредством письма, но могу попросить тебя представить себе всепоглощающую претензию, коротая, кажется, властвует над этим языком. Претензия есть главная движущая сила этого народа. Все, что они ни делают, все, что ни говорят, они делают и говорят с претензией. В каждой фразе амбиция, в каждом обращении требование. Не знаю, возможно, это мое первое впечатление, но еще нигде и никогда я не видел столько необоснованно требовательных граждан. Они все, точь-в-точь, копии моего отца!
Впрочем, все это пустая болтовня. По большому счету, мне абсолютно наплевать на все, что здесь происходит. Я жду только того дня, когда ты наконец приедешь. В конце концов, я не единственный иностранец в этой стране…
Люблю! Твой Саша!
Мы вышли на крыльцо. За время нашей беседы стемнело. Над озером и горой повисли тучи. Лев закурил. Я внимательно посмотрел на него. Теперь рядом со мной стоял не старший брат, которого, как мне казалось, я должен спасти от самоубийства, но элегантный, точный, как этюд, мужчина. Глядя на этого человека, вы никогда бы не подумали, что он жил в бедной семье и всю жизнь мечтал разбогатеть. Лев выглядел так, будто роскошь его была наследственной. Запонки, кольцо, часы – все выдавало в нем успех, а не капитуляцию, которую я почему-то продолжал слышать.
Пока я смотрел на брата, перед нами появилась женщина. Шикарная, румяная и пошловатая, как скрипичный концерт Хачатуряна. Меня нельзя назвать большим ценителем женской красоты, но с тем, что она была хороша, думаю, согласился бы каждый. Ни одного диссонанса. Незнакомка улыбнулась нам и, поставив на ступени несколько бумажных пакетов, поцеловала Льва. «Младший мой», – не глядя на нее, разглядывая собственные начищенные до блеска туфли, произнес брат. Девушка вновь улыбнулась, но тотчас молча скрылась в гостинице.
– Это и есть Алиса, – по-прежнему не поднимая глаз, сказал Лев. – Она только что прилетела. Я все оплатил. Сегодня ночью, спустя столько лет, мы наконец будем вместе.
Лев посмотрел в сторону отеля, но, вместо того чтобы вернуться в ресторан, сделал несколько шагов вперед и сел на ступени. Словно крыло, брат поднял руку, приглашая меня сесть. Я подошел. Лев выбросил сигарету и продолжил рассказ.
– Я теперь и не вспомню, как мы знакомимся…
– С Алисой?
– Да нет же, с Кариной, с моей женой! Знаешь, это как в покере – ты все время думаешь об одной карте, но у тебя в руках оказывается другая, и с ней приходится играть. Однажды я замечаю в коридорах редакции симпатичную девушку. Она всегда улыбается – я никогда не улыбаюсь в ответ. Наверное, именно это мне и помогает. Все сотрудники крутятся вокруг нее, пресмыкаются. Наши кретины, парубки, которые часами могут травить скабрезные анекдоты, в ее присутствии вдруг становятся тактичными и воспитанными. Уже через несколько дней я узнаю, что Карина проходит практику… летнюю практику в газете своего отца.
Я, конечно, не думаю, что она станет моей женой. Нет. Не до такой же степени я мудак. Если я и мечтаю о каких-либо дивидендах, то о невинных – покататься на ее тачке, переночевать в ее квартире. Я, конечно, не хочу захомутать ее, но получается как-то само собой…
Мы начинаем болтать. Я и сам не замечаю, как это происходит! Нет, честно! Я ничего не делаю специально, но так случается, что мы постоянно разговариваем, перекидываемся шутками. Я приглашаю ее пообедать, и дело в шляпе! Знаешь, это как с федеральными телеканалами. Мы заблуждаемся, когда полагаем, что тот или иной министр обращается именно к нам. Нет, все это не так! Всякий раз эти парни разговаривают только с одним человеком – со своим шефом, и им плевать на нас. Со мной случилась та же байда. С определенного момента я перестаю разговаривать с коллегами. Все, что я теперь говорю, я говорю только ей. Я где-то слышал, что профессиональный комик никогда не пытается рассмешить весь зал. Нет, он находит одного человека, который смеется громче всех, и весь оставшийся вечер лупит в него. Теперь все, что я ни говорю, – я говорю только в нее. Во время летучек меня абсолютно не интересует, что о моей идее подумают коллеги, – мне важно только то, что подумает она. И ей нравится то, что я говорю. И мы встречаемся после работы. Ходим в рестораны, иногда в кино. Она всегда платит за меня. Уже на первом свидании, когда я тянусь за кошельком, она останавливает меня: «Перестань, я хорошо представляю, сколько ты зарабатываешь». – «Не думаю, что в скором времени я смогу зарабатывать больше». – «Посмотрим», – поцеловав мою руку, отвечает она. Вот, собственно, и все. Вот тебе и Ги де Мопассан. В тот вечер я понимаю, что она сделает меня главным редактором газеты. Вопрос времени – не более того. Единственное, чего я действительно не могу представить, что все произойдет так быстро! Хорошее здесь, кстати, вино.
С нами работает один полудурок. Я сейчас и не вспомню, как его зовут. Миша, Гриша, как-то так. Знаешь, такое толстое бородатое ничтожество. С утра до вечера он пыхтит над своими статейками, рассказывает, что во всем виноваты жиды, и раза четыре на дню выходит в туалет передернуть. Такой классический патриот. Как-то раз он позволяет себе раскритиковать меня. В этот момент Карина оказывается рядом. Я понимаю, что это мой шанс. Карина внимательно смотрит на нас, и я начинаю действовать. Вместо того чтобы проглотить обиду, я бросаюсь на коллегу. Мудак тяжелее, крупнее, намного сильнее меня, вообще-то он должен завалить меня, но жирдяй, который целыми днями обещает поставить весь мир на колени, оказывается порядочным дрейфлом. В общем, я избиваю его…
Все ожидают, что отец Карины уволит меня, но тут другие дела. Наш дорогой владелец уже несколько месяцев думает, как бы сократить половину редакции. Я – лучшая для таких действий фигня. Он назначает меня главным редактором, и оскорбленные таким поведением инвестора журналисты пишут по собственному желанию. Вот тебе на! «Лев Смыслов, журналист, который собственным примером показал, как важно отстаивать свои права!» Мама не верит своим ушам. Она думает, что я обманываю ее. Не верят и мои университетские друзья. Парень учится на втором курсе филфака, и вдруг на тебе – главный редактор! Теперь я не сомневаюсь, что Алиса будет моей. Ты даже не представляешь, какое количество постелей я перепахиваю в первую же неделю. Как только по факультету разносится слух, что Смыслов возглавил газету, девочки буквально вешаются на меня.
Мне выдают первый аванс – аванс, который не вмещает моя голова! Я хожу по клубам, напаиваю принцесс. Раньше Кало достал бы мне отличную дурь, но теперь он в Москве. Что ж, я беру у других. Моя жизнь прекрасна, и я как-то сразу забываю, что все это время меня ждет она, моя будущая жена.
Мне никогда не нравилась большая женская грудь. Нет, ну то есть плоскодонки мне тоже не очень нравятся, но огромные сисяндры…
– Лев!
– А что Лев? Я тебе говорю как есть. У Карины оказалась исключительно большая и некрасивая грудь. Такие, знаешь, висюли.
– Лев, ты уже пьян!
Поделиться книгой: