Замыслы (сборник)

– Да.

Замысел десятый. Ты

Влюбляешься в ученика. Твоя первая и последняя любовь. Ничего прежде, никогда больше.

Три месяца ты ищешь предлог, а потом просто, глупо, в лоб, просишь его остаться. Расходящийся класс улюлюкает, ты краснеешь. «Чтобы все сделали домашнее задание!» – зачем-то говоришь ты. Ребята улыбаются и уходят. Они совсем еще юные, но, конечно, все понимают. Наконец, в классе остаешься только ты и твой избранник. И ты назначаешь ему свидание. Сразу, без прелюдий – была не была. И твое сердце дико бьется, потому что ты не знаешь, что сейчас произойдет. Каким будет ответ? Будет ли? Что ты услышишь? Наверняка к концу перемены о твоей любви будет знать вся школа, и весь район, и вся Рига. Ты чешешь мизинцем ладонь. «Ну?» – спрашиваешь ты. Ты ждешь ответа всего мгновенье, но тебе кажется, что перемена вот-вот закончится, и закончится четверть, и учебный год. Ты облизываешь губы. Глупо-то как, и пошло, думаешь ты. И вдруг звучит ответ. И тебе говорят, что любят, что тоже любят. Тебе говорят, что просто стеснялись признаться в этом. Ты слишком красивая. И потом этот молодой милиционер, который приезжает каждый день – тебе говорят, что думали, что ты принадлежишь ему, что к тебе не подступиться. Твоя красота наводит страх. Все считают, что ты недоступна, что каждый вечер в твой почтовый ящик бросают бриллиантовые кольца и золотые цепочки, и что у тебя есть куча поклонников, и не только этот мусор, и говорят, в тебя, говорят, влюблен директор и даже министр.

И вы целуетесь прямо в классе.

И ты придумываешь секретное место. Уголок Риги. И в этом переулке живет твоя любовь. И на этой старинной улице проходят лучшие мгновенья твоей жизни. И по ночам ты прижимаешься к холодной стене и позволяешь целовать свои веки, и свои руки, и свою шею. Здесь ты впервые разрешаешь дотронуться до своей груди и позволяешь родной руке гладить тебя везде. И ты влюблена. В этом нет никаких сомнений. Ты сидишь в костеле и клянешься облупившемуся Иисусу, что будешь верна всегда. Что рука, которая сейчас крепко сжимает твою руку, единственная в твоей жизни рука, и что больше никто не коснется тебя. И ты счастлива.

И, проверяя домашние работы, ты пропускаешь много ошибок. Ты все думаешь о нем, и староста часто поправляет тебя. И ты уезжаешь от мамы. И снимаешь квартиру. И разрешаешь оставаться у тебя. Несколько дней. И разрешаешь приказывать тебе, и делаешь все, о чем тебя просят. И тебе приятно, даже когда ты понимаешь, что то, что ты делаешь, подсмотрено в каких-то ужасных, пошлых и вульгарных фильмах, которые достают на кассетах в порту. И тебе кажется, что ты влюблена уже целую вечность. Ты уверена, что время остановилось. И тебе все равно, что шепчутся соседи. Потому что у них время все еще идет, а у тебя уже нет. У тебя все сложилось. Все понятно и решено. И ты мечтаешь о ребенке. И все твои мысли только о том, что вот, осенью, он пойдет в последний класс, а через год поступит в институт, и переедет к тебе, и все станет более или менее легально. И все будет прекрасно, и у вас будут дети. И всю жизнь ты будешь счастлива. И ты будешь ждать их с прогулки, и ты будешь готовить обед, специально для него и специально для него. И ты представляешь, как будешь ворчать, что опять не вымыты руки. И представляешь, какого цвета у тебя будет фартук, и понимаешь, что совсем не важно, какой при этом будет кухня. И ты представляешь, какой он будет красивый и как он будет сопеть в твою подмышку. И ты представляешь себе маленькую ручку, которую держишь в своей руке. И ты уверена, что так обязательно будет. И ты уверена в этом даже в тот вечер, когда возлюбленный вдруг перестает подходить к телефону. И когда буквально исчезает. И перестает ходить в школу. И не появляется до конца учебного года. Ты не перестаешь верить в это, когда встречаешь его, одиноко сидящего на пляже, и понимаешь, что он отчего-то не хочет с тобой разговаривать. Ты не перестаешь верить в это, когда весь следующий, его последний учебный год он не разговаривает с тобой. Ты веришь в это даже в тот момент, когда в августе он вдруг звонит тебе и зачем-то сообщает, что переезжает жить в Москву. Когда? Через три дня. Зачем? Писать для разных команд клуба веселых и находчивых. Клуба веселых и находчивых… клуба веселых и находчивых…

И ты ничего не понимаешь. Разве это нельзя делать здесь? Там совсем другой уровень, объясняют тебе, разве не понимаешь? Нет, ты не понимаешь. Ты не понимаешь, но убеждаешь себя, что так будет лучше. Все, что ни происходит – всегда к лучшему, ведь так? Значит, так оно и должно быть. Значит, он звонит, потому что любит тебя, да? Значит, вы опять вместе? Может, и вместе, отвечают тебе. И ты ничего не понимаешь, ровным счетом ничего не понимаешь, но прокручиваешь в голове увольнение и переезд в Москву, тебя ведь там ждут? Да, тебя, может, и ждут, посмотрим. Ты, во всяком случае, можешь не торопиться – тебя будут ждать ровно столько, сколько будет необходимо. Это правда, спрашиваешь ты? Конечно, правда.

И первый год, кажется, тебя действительно ждут. Во всяком случае, тебе отвечают на письма и на звонки. Уже из другой, новой страны. И ты убеждаешь себя, что такая жизнь вполне себе сносна. Многие люди лишены возможности видеть своих близких, многих разделила тюрьма, смерть, а вы – вы однажды встретитесь, и потому ты должна быть благодарной. И ты благодарна. И ты благодарна каждому звонку, на который он отвечает. Ты благодарна, хотя замечаешь, что он отвечает все реже. Ты замечаешь, что появляются расколы, трещины, пропасти размером в несколько дней. И ты признаешься, что тебе очень больно и тяжело от этого, и на тебя сердятся: ты что, не понимаешь, что там совсем другой ритм? Нет, ты не понимаешь – ты же никогда там не жила. Ты же все еще здесь, в Риге, а здесь, в Риге, можно успеть сделать все дела к полудню. А даже если допустить, что там действительно другой ритм, всегда же можно найти минутку, чтобы позвонить, искренне полагаешь ты, разве нет?

А какие там девушки? – однажды спрашиваешь ты. А много красивых? А тебе кто-нибудь нравится? И тебе отвечают, что, конечно, нет. Что про других девушек ничего не знают, потому что все время думают только о работе, и даже иногда о тебе. О тебе. Так много думают о тебе, что в течение двух недель не находят возможности ответить на телефонный звонок. Ни разу. И ты понимаешь, что нужно действовать, что нужно переезжать, и ты сообщаешь, что готова, и тебе отвечают, что это фантастическая новость, что это лучшее, что ты могла произнести, и что этого момента очень ждали, и что все, наконец, будет прекрасно, и что тебя, конечно, очень ждут, только не на этой неделе, потому что на этой неделе фатально много дел. На следующей? Нет, и не на следующей – там важные игры. Тогда через две? Через две все поймем, да.

И так проходят две недели. И еще две. И четверть, и еще одна. И проходит год, и еще один, и ты веришь, что все у вас будет хорошо. Ты веришь, что все будет хорошо, но очень волнуешься. Врач говорит, что, во-первых, стоит восстановить более-менее регулярную половую жизнь. Не хотите изменять? А когда вы последний раз видели вашего любимого? Во-вторых, уверен врач, вы так располнели исключительно из-за собственных переживаний. Это психосоматическое, говорит лучший в Риге врач. Мужчина говорит, что нужно держать себя в руках, что нужно взяться за голову, потому что просто так поправиться на тридцать килограммов – это, конечно, уже слишком, это никуда не годится.

И теперь ты сама избегаешь встречи. Хотя никто и не просит. И ты не пишешь и не звонишь. И вы встречаетесь спустя несколько лет, случайно, возле Дзинтари, потому что он приехал не к тебе, но на какой-то новый музыкальный фестиваль юмора. И за несколько лет ты так и не успела похудеть, и он не успел объяснить тебе, почему тогда, в предпоследнем классе, вдруг перестал с тобой общаться. И, заметив тебя возле концертного зала Дзинтари, он говорит:

«Господи, Лидия, что же ты натворила с собой?»

«Прости», – говоришь ты.

«Прости, мне нужно идти за сцену», – говорит он.

«Да, конечно!»

«Еще увидимся!»

«Обязательно…»

И он уходит. За сцену. И ты смотришь на людей, которые идут на концерт. И кто-то думает, что ты плачешь потому, что не смогла купить билет. И кто-то даже предлагает тебе свой. И ты соглашаешься. И ты сидишь в зале и видишь, как во время одного из выступлений твой возлюбленный появляется на сцене. И весь зал смеется, потому что твой возлюбленный шутит. И ты плачешь. Ты рыдаешь во весь голос, и люди, которые сидят рядом с тобой, не могут понять, что происходит. Это не похоже на слезы от смеха. И тебе очень стыдно. И ты встаешь. И зрители аплодируют, и, кажется, аплодируют тебе, потому что уйти сейчас – это самое правильное решение. И ты уходишь. И он продолжает шутить.

И тебе не звонят. Ни завтра, ни послезавтра. И так даже хорошо, думаешь ты. Все еще будет хорошо. Даже после всего произошедшего ты веришь, что все будет хорошо. Ты веришь, что все будет хорошо, потому что у тебя есть замысел. Веришь, потому что его одноклассники поговаривают, что вроде бы не женился. А если не женился, то ведь только потому, что, наверное, очень любит тебя. И ты, конечно, сама виновата, что все так произошло. Если бы тогда ты все разузнала, если бы тогда, на пляже, ты все выпытала у него, если бы все бросила и сразу поехала к нему, если бы была рядом, если бы не растолстела… Ты, ты, конечно, во всем виновата! Ты! Сам он бы не оставил тебя. И ты рада, рада, потому что понимаешь, что все еще можно изменить. Ты рада, потому что проблема не в нем, но в тебе. Ты рада, потому что понимаешь, что все, что тебе сейчас нужно – просто похудеть, похудеть и заново влюбить его в себя. И ты веришь, что это возможно. Это возможно хотя бы потому, что о тебе помнят. Тебя поздравляют с днем рождения! Каждый год. Не было еще ни одного года, чтобы тебя не поздравили. И тебе кажется, что это хороший знак, и ты решаешь похудеть. И тебе удается. И ты тратишь на это всего около четырнадцати лет. И в твоей жизни многое меняется, и ты работаешь в аппарате президента Латвии, и ты очень красива, и, как и прежде, мужчины сходят от тебя с ума. В твоей жизни многое меняется, и не меняется только одно – ты по-прежнему любишь его. И твой врач, тот самый, теперь уже совсем старый, лучший в Латвии врач говорит, что если ты хочешь завести ребенка, то у тебя осталось не так уж и много времени. И нужно что-нибудь предпринимать. И ты решаешь, что неплохо было бы съездить в Москву. И спустя столько лет ты просишь секретаря разыскать номер одного человека. И тебе находят его. И ты звонишь. И ты говоришь, что будешь в Москве. И тебе говорят, что у тебя появился акцент. И ты смеешься и говоришь, что да, что теперь все реже говоришь по-русски, и говоришь, что будешь в Москве, и, что если он не против, то было бы неплохо встретиться. И он отвечает, что, конечно, не против. И что будет даже очень рад. Что по пятницам он с коллегами играет в покер, и если она заедет посмотреть, то будет славно. Куда? Да прямо в ТАСС.

Замысел одиннадцатый. Он

Пишет раз в месяц. Плюс-минус несколько дней. Заход всегда один и тот же – что-то случилось. Отец не может просто так попросить денег – отцу стыдно. Он считает, что ходатайствовать позволительно лишь в случае относительно серьезного происшествия. Как результат – «что-нибудь» случается в одни и те же числа, в конце каждого месяца. Если перевести сумму больше – что-нибудь произойдет позже, согласно штатному расписанию. Отец ломает ноги, руки, чувствует боль в сердце, испытывает жуткие головные боли. Каждый месяц. Раз в тридцать дней Саша получает, по сути, одно и то же письмо: «Привет, дорогой, не хотел тебя беспокоить, но… но я вот недавно поскользнулся и, похоже, сломал ребра… жутко разболелись зубы… я сходил к врачу и… похоже… у меня рак…».

Рак, к счастью, не подтвердился. Рак был кризисом жанра. Одним из последних припасенных козырей. За несколько лет отец перебрал почти все более-менее серьезные поводы. Саша знал, что однажды отец рискнет использовать и эту болезнь. Саша чувствовал, что раком не закончится. Отец будет перелистывать медицинский словарь месяц за месяцем и описывать новые диагнозы, но лишь об одной болезни он никогда не напишет – он никогда не попросит денег на лечение от алкоголизма. Зачем?

С каждым разом письма давались все сложнее. Отец не видел собственного сына, почти не общался с ним, но в деньгах нуждался. Приходилось перебарывать себя и сочинять. Порой Саша представлял себе, как отец просыпается в их родном доме, садится за стол, делает глоток растворимого кофе и, открыв «почту», начинает работать. Без предварительного замысла и черновика. Автоматическое письмо, о котором Бретон не мог и мечтать. Саше хотелось верить, что за эти годы у отца не появилось шаблона, и всякий раз слова «Дорогой сын» он писал заново.

«От того, как он напишет, – думал Саша, – зависит то, сколько я переведу». Саша все собирался завести отцу счет в банке – это уберегло бы родного человека от сочинений идиотских историй, но всякий раз у сына не доходили руки. Саша и не думал обманывать себя – не доходили только потому, что он по-прежнему радовался письмам.

Было совсем не важно, о чем просил отец, важно было только то, что каждое вновь присланное письмо начиналось словами: «Привет, родной!». Саша не заводил счет еще и потому, что очень надеялся, что однажды получит самое важное в его жизни письмо:

«Привет, сын! Тебе пишет твой отец, твой папа. Человек, мужчина, тот самый юноша, который когда-то сидел у твоей кроватки и у которого не сложилась судьба. Такое бывает. Надеюсь только, это не передается по наследству. Ты не сердись, сына. Всякое бывает. Ты ведь не думаешь, что я сам мечтал стать тем, кем стал. Ты ведь, уверен, и сам помнишь, что когда-то мы жили очень славно, и я нормально, даже хорошо зарабатывал и баловал тебя. Но все изменилось. Что стоит развалиться одной маленькой семье, когда рушится огромная страна?

Твоя мама, наверное, была права. Тогда, в девяностые, нам следовало поехать вслед за тобой. Но кто же мог знать? Я был уверен, что у меня все получится. Ты знаешь, мы с мамой сразу выучили язык, новая страна сразу приняла нас, мы были даже примером для других русских, но дело не в этом. Новая страна-то нас приняла, а новая жизнь нет.

Ты живешь, и тебе кажется, что ты хороший парень, что все будет чудесно, что после армии наступит длинная, интересная, счастливая жизнь. Но она все не наступает. А потом ты вдруг понимаешь, что – дерьмо. Просто так получилось. Ты – дерьмо! Никто в этом не виноват. Просто у Бога, судя по всему, был на тебя такой замысел.

Я не смог найти работу. И теперь уже, наверное, не смогу. Я не смог перебороть обстоятельства. И теперь уже вряд ли переборю. Я признаю, что остаток своих дней буду жить так, как живу, хотя я верю, что, может, чтонибудь хорошее и случится. Я не говорил тебе раньше, но, знаешь, из денег, которые ты переводишь мне, я всегда откладываю на лотерейные билеты. Я верю, что мне обязательно повезет – страна у нас все-таки маленькая…».

Саша ждал подобного письма много лет. Ждал, несмотря на то, что, как ни старался, не мог вспомнить о своем отце ничего хорошего. Саша вспоминал, как отец ссорился и дрался с матерью, вспоминал, как в день переезда в Москву пьяный отец не смог подняться с кровати, чтобы проводить сына. Саша вспоминал, как папа пришел на его выпускной, пришел пьяный. Как отец вырывал цветы у директрисы и после уснул в актовом зале. Саша вспоминал, как смеялись его одноклассники, как кто-то фотографировался на фоне его спящего отца, – и, несмотря на это, каждый день ждал заветного письма.

Письмо не приходило. Приходили сообщения, из которых Александр узнавал, что заболела мама, что у мамы начался климакс. Отец писал, что ей очень плохо, что многие женщины переносят климакс довольно спокойно, но это не наш случай. Маме худо. Жар. Бессонница. Депрессивное настроение. Кажется, мама начала резко седеть. Она все время плачет. Врач прописал кучу дорогих лекарств. «Ты мог бы посмотреть в Москве, быть может, у вас они дешевле?» (хороший ход). «У меня-то, ты сам знаешь, денег совсем нет, поэтому пока лечим маму, чем можем, но нужны гели, таблетки, пластыри. И, привычная, концовка: Напиши, как у тебя дела, как дочь, как жена? Я тебя очень люблю и целую, пап…».

Текст пропадает. На экране высвечивается имя друга – звонит Гёба. Именно он, как правило, подгоняет мне халтуры. Можно сказать, что Гёба мой Морковин. Я, соответственно, его Татарский. Мой друг должен был умереть еще лет десять назад, но своевременный переход на тяжелые наркотики оживил его. «С чего это я должен сдохнуть? – часто вопрошает Гёба. – У меня продукт прямиком из федерации велоспорта – лучшего дилера во всей Европе не найдешь!» – что правда – то правда! Вещи ребята подгоняют знатные.

Гёба занимается абсолютно всем. Вместе мы проводим дни рождения высокопоставленных чиновников, расписываем рекламные кампании средств для похудания, выдумываем скандалы звезд в твиттере. Будучи исключительным фриком, Гёба водит знакомство с большим количеством неприлично богатых людей. Я называю его продюсером-примитивистом. Собственно, таковым он и является. Гёба обладает удивительной способностью клянчить деньги у состоятельных полудурков. Это его, пожалуй, единственный и настоящий талант.

Несколько лет назад Гёба попал к нам в отдел. Попал благодаря моей протекции. Нельзя сказать, чтобы Гёба был сильным автором, но, время от времени, шутил неплохо. Я уговорил Нино посмотреть его. Нино кивнула. И началось… Вы довольно наивны, если полагаете, что в отделе, где люди сочиняют шутки, – все сплошь и рядом добряки и весельчаки. Все ни разу не так. Все ровным счетом наоборот. Гёба оказался к этому не готов. Сейчас вы поймете, о чем я. Среди сценаристов существует негласное правило: если кто-то написал что-то несмешное – ему не говорят: «Это не смешно!», в таких случаях, как правило, произносят: «Старина, подумай еще, покрути в другую сторону». В общем, так принято, но не всегда. Гёба столкнулся с совершенно другой, изматывающей историей. Буквально с первого дня его стали смешивать с дерьмом. Стоило Гёбе открыть рот, стоило пошутить только – Хасид и Капитан тотчас высмеивали его. Дедовщина, о которой во многих воинских частях могли только мечтать. Старые авторы даже не утруждали себя поиском корректных формулировок: «Что это за второканальное говно?!» – возмущались они, и Гёба поплыл. Гёба писал, и ничего не утверждали, Гёба прятал в своих скетчах шутки Вуди Аллена и Стивена Фрая, и ему все равно говорили, что он делает полное дерьмо. Я помню, как на одной из читок, после очередной попытки Гёбы, прозвучала ставшая впоследствии знаменитой фраза Капитана: «Да, авторов куча, а сценаристов нет».

Каждый день, какую бы смешную репризу ни выдавал Гёба, – никто не смеялся. Все сидели с каменными лицами. Более того, я видел, как старые авторы эти лица разыгрывали. Гёбу ненавидели за то, что он никогда не играл в клубе веселых и находчивых. У Гёбы не было необходимого (как им казалось) жизненного опыта. Гёба априори не мог шутить смешно. Наши бравые ребята искренне полагали, что лишь клуб веселых и находчивых выпускает звезд. В общем, Гёба попал в самый веселый, а значит, и самый невыносимый ад. До определенного времени Нино не вмешивалась, но после того как сам шеф, при всех, похвалил Гёбу на съемочной площадке, к травле подключилась и она. В конце концов Гёба не выдержал и ушел. Какое-то время он даже немного обижался на меня, но что я мог сделать, если он действительно шутил нестабильно?

Есть такая игра: Дед Мороз выставляет вокруг елки стулья, водит хоровод и по хлопку предлагает малышам занять место. Гёба был ребенком, который вечно оставался без стула. С самого детства Гёба мечтал занять чье-нибудь место. Меньше всего он хотел оставаться самим собой. Именно это желание подтолкнуло его работать в отделе. В конце концов, Гёба осознал, что может быть неплохой прокладкой между людьми. Раз он ничего не умеет сам, он может заниматься сводничеством. Как результат – Гёба стал широко известным городским сумасшедшим. Он постоянно в чем-то участвовал. Проекты, проекты, проекты. Гёба так преуспел в своем деле, что со временем стал обладателем недвижимости в стране великого Федерико Гарсии Лорки и, кажется, даже похорошел. Впрочем, тут, скорее всего, помогли наркотики.

На этот раз, в одной из пьяных бесед, Гёба убедил какого-то парфюмерного магната пожертвовать на художественный фильм. Никакого фильма не было. Не было сценария. Не было даже замысла, но Гёба хотел новую машину. Магнат согласился, но потребовал, чтобы в главной роли снялся его любимый актер – эталон духовности. С духовностью у озвученного персонажа было ровно столько же общего, сколько у людей, которые в советские времена расстреливали священнослужителей, но Гёба и не думал спорить.

Мне эта идея сразу не понравилась. Я знал, что святоша попытается оттяпать огромный кусок нашего пирога, но Гёба довольно доходчиво объяснил, что без предварительного согласия актера мы не получим даже аванс. Аргумент. Я согласился. Мы встретились с агентом актера. Агентом актера оказался батюшка. Я не шучу.

– Отец Андрей, нам очень нужен Петр для съемок.

– Петр сейчас не может. Петр на Соловках. Петр молится.

– Слушайте, а он не может попросить, чтобы Господь повисел на линии?

– Как вам не стыдно!

– Отец Андрей, очень хороший, важный фильм будет! Вот наш сценарист, Саша Филипенко. Чрезвычайно талантливый парень. Вы ведь видели программу, в которой четыре ведущих читают газеты и обшучивают новости?

– Да, я ее очень люблю.

– Ну вот, а Саша один из сценаристов. Все лучшие шутки пишет он.

– Это неправда! Все лучшие шутки пишут Хасид и Флюгер. Я пишу худшие.

– У вас есть сценарий?

– Нет, сценария у нас пока нет, но есть средства! Большие средства! Мы хотим писать сценарий под Петра. Только он сможет справиться с этой ролью. Лучше никто не сыграет! Очень, очень нужна ваша помощь, отец Андрей!

– Понимаю…

– Вы же видите, что творится вокруг! Никакой духовности! Того и гляди – вашего брата опять начнут вешать на фонарях…

– Господь с вами!

– Еще никогда не было наше общество так разобщено!

– Что правда, то правда…

– Поэтому мы нашли сумму – сумму весьма приличную, поверьте.

– Ладно, я слетаю на Соловки… за ваш счет…

– Ну разумеется! О чем речь?!

– Попробую поговорить с Петром, но ничего обещать не могу – сами понимаете…

– Да благословит вас Господь, отец Андрей!

Гёба звонит, потому что батюшка вернулся и у нас назначена встреча, о которой я совсем забыл.

– Шура, ты где?! У вас что, еще не закончилась съемка? Мы же договаривались!

– Дружище, прости – вылетело из головы!

– Ты совсем охренел?! Что значит – вылетело из головы? Батюшка уже паркуется! Слава богу, у него огромный джип и он уже полчаса не может найти себе место!

– Да меня уволили!

– Из-за блога?

– Да! А ты откуда знаешь?

– Мне Лена скидывала ссылку.

– Понятно…

– Но это ведь не ты его ведешь?

– Ну, конечно, не я!

– Я сразу так подумал. Уж больно там все смело.

– Где вы сидите?

– Отец Андрей выбрал «Семифредо».

– Я возле метро. Могу прыгнуть. Буду у вас минут через сорок.

– А чего не на машине?

– Долго рассказывать, развлечешь его?

– Да, я как раз думал пересказать ему твою теорию всепоглощающей божьей вины.

– Ты ее помнишь?

– Относительно.

– Расскажи, я скоро буду.

Моя теория заключается в следующем: во всем, что происходит на планете Земля, виноват Бог. Во всем, что происходит с вами, виноват Бог. Во всем, что случалось, во всем, что случается, во всем, что случится. В любой ситуации, абсолютно в любой и всегда виноват – Бог. Только он. Всегда. У него был замысел. Он взял на себя ответственность и сделал то, что сделал. Баста. Дальше – одни красные контейнеры. Все, что теперь происходит с нами, – отрыжка его сраненькой идейки о сотворении мира. Мог бы придумать что-нибудь получше. Нино такие идеи зарезает уже на стадии замыслов. Если он знал, что получится то, что получилось, – он мудак. Если он не знал, что получится так, как получилось, то он тем более мудак, потому что взялся за то, что не смог просчитать. В войнах, в землетрясениях и в пожарах виноват только он. В глупостях и недоразумениях, в хамстве и предательстве, в несчастьях, в зверствах, да даже в том, что птицы срут нам на головы, – виноват только он. Все эти разговоры о том, что люди превратили Землю в то, во что превратили, – жидкий кровавый понос. Бог, так или иначе, допустил все, что произошло. Он или хотел, чтобы в нашей жизни были убийства и изнасилования, или болван и полудурок, который не смог помыслить, что мы очень быстро их придумаем. Бог – троечник. Не более того. Кретин, дуралей, бездарь. Бог – зазнайка. Тот еще! Не мы виновны в наших пороках – во всем виноват он. Даже в том, что я обвиняю его, – виноват только он. Нет ни в чем нашей вины. Абсолютно ни в чем. Зло, которое мы совершаем, заложено свыше. Наши ошибки – просчеты Господа. Мы такие, какие есть, только потому, что он помыслил нас такими. И если он такой, какие мы, ибо мы созданы по его подобию, – то он мудак, потому что мудаки мы… только он еще больший мудак.

Не думаю, что сейчас Гёба пересказывает это отцу Андрею.

В метро я еще раз открываю блог. Автор описывает сцену прощания двух влюбленных. Автор изображает мужчину и женщину, которые, обнявшись, стоят на коленях в центре гостиной. Незнакомый мне человек очень точно описывает мужчину и женщину, которые плачут. Он описывает мальчика, который вернулся из школы раньше обычного. Мальчик стоит – взрослые плачут. Взрослые плачут и бубнят. Мальчик молчит. Мальчик, по словам автора, наблюдает за всем происходящим как завороженный. Женщина, по словам автора, безостановочно целует мужчину. Лоб, виски, веки, брови, скулы, переносица, губы, подбородок – этим отрывком автор пытается подсказать читателю, что у моей мамы был роман с моим дядей. И автор, мать его, в очередной раз прав.

Через полчаса я сижу в ресторане. Рядом с нами обедает женщина, которая когда-то заказывала у меня праздник для львицы. Женщина разговаривает по телефону. «Приезжай сюда – здесь весь бомонд! Ну как кто? Глава МВД, глава МЧС…».

Наконец, отец Андрей начинает ковыряться вилкой в зубах – мы понимаем, что можно переходить к делу:

– Дети мои, я поговорил с Петром…

– Аллилуйя! – в унисон протягиваем мы.

– Петр попросил моего благословления на триста тысяч евро…

– Сколько?! – возмущаюсь я.

– Это по-христиански, – перебивает Гёба.

– Дети мои, пишите сценарий! Петр попросил, чтобы это было честно, чутко и брало за душу. Петр просил, чтобы ему было что сыграть. Реквизиты для аванса я вам перешлю.

– Спасибо, отец Андрей!

– Саша, а я вот у вас хотел спросить…

– Слушаю, отец Андрей.

– Выходит, ведущие не сами шутят? Выходит, все шутки им пишете вы?

– Нет, это не совсем так. Мы создаем фундамент. Пять, шесть страниц текста. Во время программы ребята много импровизируют. Получается где-то пятьдесят на пятьдесят.

– Но они все равно часто проговаривают шутки, которые вы написали?

– Ну не только я. Нас, сценаристов, десять.

– Никогда бы не подумал – так живо выглядит!