Полузабытая песня любви

– Занята ли я? – произнесла она наконец, спокойно и тихо.

– Да, если вы сейчас заняты, я мог бы… вернуться в другое время? Вы не возражаете?

– Вернуться? – эхом отозвалась старуха, и тогда улыбка Зака окончательно сошла на нет, потому что он испугался, что из-за преклонного возраста у старухи в голове царит сумбур и она не способна понять смысл сказанного.

Он глубоко вдохнул, чтобы успокоиться, и приготовился уйти. Его охватило разочарование. Но тут хозяйка дома снова заговорила.

– О чем вы хотите со мной побеседовать? – произнесла она с дорсетским акцентом, таким сильным, что сказанное, казалось, гудело в ушах из-за специфической интонации, мешающей пониманию.

Зак вспомнил слова Пита Мюррея о том, что надо вести себя правильно. Но он понятия не имел, чту это может означать, и интуитивно решил завести разговор о связи своей семьи с интересовавшим его художником.

– Моя бабка была знакома с Чарльзом Обри. Она повстречала его, когда отдыхала здесь летом. Это было перед войной. Вы ведь знали Чарльза Обри, художника? Собственно… Меня всегда интересовало, не могло ли выйти так, что он приходится мне настоящим дедом. Кажется, у них был роман. Я хотел узнать, не помните ли вы его? Или ее? Не могли бы вы о нем рассказать? – спросил Зак.

Женщина сначала стояла молча, как вкопанная, но потом рот ее приоткрылся, и Зак услышал, как она втянула воздух. Это был долгий судорожный вдох, похожий на приступ удушья в замедленной съемке.

– Помню ли я его? – прошептала она, и Зак уже приготовился что-нибудь сказать в ответ, но понял, что она его не слышит. Она глядела мимо него, в пространство, в свое далекое прошлое. – Помню ли я его? Мы, знаете ли, должны были пожениться, – наконец проговорила она, после чего подняла голову и посмотрела на гостя слегка улыбнувшись.

– Вот как? Пожениться? – переспросил Зак, пытаясь соединить услышанное с тем, что знал о жизни Обри.

– О да. Он обожал меня, а я обожала его. У нас была такая любовь! Как у Ромео и Джульетты. Только настоящая. О, она была настоящая, – сказала женщина напряженно.

Зак улыбнулся, заметив, как засветились ее глаза.

– Что ж, это чудесно. Я так рад, что встретил человека, который вспоминает о нем с любовью… Не согласитесь ли вы рассказать об этом немного больше? И вообще о нем?

– Вы были слегка на него похожи, когда шли по дороге к моему дому. Теперь мне кажется, что сходства нет. Определенно нет. Не думаю, чтобы вы оказались его внуком. Нет, ничего подобного. Он никого не любил, кроме меня…

– Возможно. Однако, несомненно, у него… были другие… женщины, – произнес Зак, запинаясь, и тут же пожалел о сказанном, увидев, как помрачнело ее лицо. – Может, позволите мне войти? Вы смогли бы рассказать о нем побольше, – проговорил он с надеждой.

Женщина, видимо, принялась обдумывать эти слова, и ее щеки слегка порозовели.

– Другие женщины, – пробормотала она раздраженно. – Ну, тогда заходите. Я приготовлю чай. Но вы не его внук. Нет, не внук.

Она сделала шаг назад, чтобы пропустить его в дом, и Заку показалось, что последние слова прозвучали не совсем уверенно. Он торопливо прокрутил в уме то, что знал, пытаясь восстановить в памяти список всех любовниц Обри и догадаться, кем может являться эта престарелая леди.

Он попал в тускло освещенный центральный коридор, из которого вели наверх деревянные ступени, истертые и потрескавшиеся. В коридор выходили три двери: по центру, левая и правая, – и старуха провела его через правую, на кухню, которая располагалась в дальнем, южном конце дома, так что окна выходили на юг и на запад, в сторону моря. Пол был вымощен каменными плитами, массивными и выщербленными. Стены, когда-то выбеленные, теперь были все в пятнах, и побелка отслаивалась. Провисший потолок поддерживался тяжелыми изогнувшимися балками. Обстановка выглядела разномастной, просто набор деревянных буфетов и комодов, расставленных так, чтобы обеспечить максимальное удобство. Электрической плите на вид исполнилось лет пятьдесят, но в кухне все было чисто и прибрано. Испытывая неловкость, Зак стоял позади женщины, пока та набирала воды в чайник, который оказался современным и сиял белым пластиком, плохо сочетающимся со всем окружающим. Ее движения были ровными и спокойными, несмотря на возраст и горб. Она не стала бы высокой, даже если бы распрямилась во весь рост, и, кроме того, отличалась худобой. На ней была длинная хлопчатобумажная юбка с пестрым зеленым узором «пейсли» [19], из-под которой торчали кожаные башмаки, похожие на мужские рабочие. Наряд дополняли выцветшая кофта и грязные красные митенки. Седые волосы колыхнулись за спиной, когда женщина повернулась, – и вдруг Зак увидел ее молодой, очертания фигуры, необыкновенную грацию, которой она некогда обладала. Ему стало интересно, какого цвета у нее были волосы в ту пору.

– Я только сейчас понял, что не расслышал вашего имени… – проговорил он. Она вздрогнула, словно забыла, что он здесь находится.

– Хэтчер. Мисс Хэтчер, – представилась она, сопроводив эти слова забавным кивком головы, в котором Зак увидел намек на любезность.

– А я Зак, – проговорил он.

Хозяйка усмехнулась.

– Я помню, – сказала она.

– Ну да, конечно.

Она опустила глаза и повернулась к буфету, чтобы достать чистые чашки. И опять у него возникло впечатление, что перед ним почти девочка с присущей нежному возрасту кокетливой скромностью. Будто душа ее осталась молодой, несмотря на то что тело иссохло. Хэтчер, Хэтчер. Эта фамилия показалась ему знакомой, но он никак не мог вспомнить, в связи с чем.

Когда чай был налит, они перешли в комнату в северной части дома, где у камина, черного от многовековых наслоений сажи, расположились продавленный потертый диван и несколько стульев. В помещении стоял острый, пикантный запах золы, соли, дерева и пыли, от которого покалывало в носу.

– Садитесь-садитесь, – предложила мисс Хэтчер.

Ее выговор заставил эти слова прозвучать незнакомо, почти непонятно.

– Спасибо, – поблагодарил Зак и выбрал стул ближе к окну.

На подоконнике лежал рыжий кот, маленький и худой. Кот крепко спал. Теперь, когда Зак очутился внутри дома, мисс Хэтчер показалась ему более вежливой и расположенной к разговору. Она сидела на краю стула, словно ребенок, – тесно сдвинув колени и положив на них руки.

– Итак, позвольте задать вопрос, мистер Гилкрист. Что ваша бабка говорила о моем Чарльзе? Когда, по ее словам, она с ним познакомилась?

– Вообще-то, они встретились в тридцать девятом. Она приехала в Блэкноул на отдых вместе с моим дедом и однажды, прогуливаясь, повстречала Обри. Он сидел и не то писал маслом, не то зарисовывал что-то. По правде сказать, бабушка без ума влюбилась в него…

– Тридцать девятый? Тридцать девятый… Тогда мне было шестнадцать. Шестнадцать! Вы можете в это поверить? – спросила она с улыбкой, поднимая взгляд к потрескавшемуся потолку.

Зак быстро произвел в уме арифметический подсчет. Значит, теперь ей исполнилось восемьдесят семь лет. Ему был хорошо виден ее приподнятый подбородок, пушистые волоски на нем.

– Вообще-то, погода, кажется, в тот год выдалась неважная. Бабушка всегда говорила, что они надеялись покупаться в море, но вода была слишком холодной…

– Большую часть дней было пасмурно. А самым потрясающим признаком задержавшейся весны стало то, что снег на земле лежал даже в марте, а на открытой местности у меловых холмов дуло так, словно кто-то забыл закрыть дверь… Да уж, пришлось несладко. Наша свинья околела – она и так была хворая, но похолодание ее доконало. Требовалось спасать мясо, но руки, которыми мы разделывали тушу, так замерзли, что к концу дня были обморожены и пальцы стали красными, как маки. Ох, вы никогда не испытывали такой боли! Не помогало никакое количество кожуры пастернака или гусиного жира. После такой весны нам всем хотелось жаркого лета, даже засухи. Возможности обсохнуть и согреться. Но мы надеялись зря. Увы. Солнечные дни в том году были редки и воспринимались как благословение свыше. Даже если не шел дождь, все равно небо затягивали тучи. Солнце словно издевалось и было редким гостем у нас в доме.

– У нас? С кем же вы тогда жили?

– В шестнадцать-то лет? С матерью, разумеется! За кого вы меня принимаете?

– Простите… Я не имел в виду… Прошу вас, давайте продолжим. Какой он был, Обри? – спросил Зак, пораженный тем, что мисс Хэтчер описывает все в таких подробностях, словно это произошло два или три года назад, а не минуло семьдесят с лишним лет.

– Какой он был? Не знаю, с чего начать. Он был как первый теплый день весны. По мне, так он был лучше всех на свете. И значил для меня очень много. – Восхищенная улыбка спала с ее лица, и тень утраты омрачила его. – Пошло третье лето с тех пор, как они стали сюда приезжать, то есть мой Чарльз и его девочки. Я тогда впервые познакомилась с ними два года назад, когда сама едва вышла из детского возраста. Он, знаете ли, рисовал меня все время. Любил меня рисовать…

– Да, и у моей бабушки тоже была картина, которую с нее написал Обри…

– Картина? Он написал ее маслом? На настоящем холсте? – перебила Зака мисс Хэтчер, беспокойно нахмурившись.

– Да… Теперь она висит в галерее в Лондоне. Довольно известная. Называется «Прогуливающаяся». На ней бабушка видна вдалеке идущей по верхнему краю утеса в солнечный день. – Зак умолк и посмотрел на свою собеседницу.

В глазах старой женщины он заметил отчаяние, они ярко блестели, а ее губы слегка шевелились, словно произнося неслышимые слова.

– Он написал вашу бабушку маслом? – прошептала она, и ее голос прозвучал так печально, что Зак ничего не ответил. Повисла пауза. – Но… вдалеке, вы сказали?

– Да, ее фигура на этой картине имеет в высоту всего пару дюймов.

– А зарисовок, эскизов к ней не осталось? Набросков, сделанных с близкого расстояния?

– Нет. Ничего подобного я не видел. – Мисс Хэтчер, похоже, расслабилась и с облегчением вздохнула.

– Что ж, тогда она могла оказаться просто кем-то, кого ему довелось встретить. Он всегда интересовался новыми людьми, мог с ними легко разговориться. Пожалуй, я и вправду помню вашего деда и его жену… Да, конечно помню. У вашего деда ведь были черные волосы? Очень черные, как смоль?

– Да! Точно! – обрадованно улыбнулся Зак.

Они были все вместе: Селеста, Чарльз и его две маленькие дочери, а также эта новая пара, двое незнакомцев, которых она никогда прежде не видела. Отдыхающие – сюда всегда приезжали отдыхать. Она пришла по дороге, потому что ночью шел дождь и поля были грязные. Полуостров, на котором стоял коттедж «Дозор», покрывала красная размокшая глина, а на меловых холмах, высящихся на западе, лежала липкая белая грязь. На той странной женщине были свободные брюки-слаксы из чудесной палевой саржи и замечательная белая блузка, заправленная в них, и, несмотря на то что она держала под руку своего спутника, было видно, насколько она восхищена Чарльзом. Бесстыдница наклонялась в его сторону, будто не могла против этого устоять. Эту даму влекло к нему, словно приливом. Подол же ее собственной юбки был порван, и рукава разодрались о заросли ежевики. Соленый морской ветер привел ее волосы в дикий беспорядок, сделав их похожими на клубок бурых водорослей, прилипших к черепу, и когда она подошла ближе, то заправила за уши свои космы, потому что стыдилась их. Она держалась позади этой живописной группы, заходила то с одной стороны, то с другой: хотелось услышать, о чем они беседуют. Незнакомец говорил, Чарльз смеялся, а она злилась, и ей было жарко. Сперва на нее посмотрел Обри, потом незнакомец. Свет заиграл на волосах неизвестного. Верней – исчез в них, потому что она никогда прежде не видела таких черных волос. Они были чернее смолы, чернее, чем вороново крыло, без какого-либо намека на зеленоватый или синеватый оттенки. Они напоминали угрюмый костер из перьев вурона. Мужчина встретился было с ней взглядом, но тут же отвел его и стал опять смотреть на Обри и Селесту. Как бы отмахнулся, словно встреченная замарашка оставалась для него пустым местом. Снова злость и ощущение жара. Но затем ее увидела Делфина, подошла к ней, сделав знак рукой, и пригласила идти дальше вдвоем. Так никогда и не довелось узнать, как долго они оставались вместе и разговаривали, ее Чарльз и та странная женщина, которая предлагала себя ему всем своим телом.

– Так, значит, вы предполагаете, что она нарушила брачную клятву? – спросила мисс Хэтчер.

Зак пожал плечами:

– Ну, они во время того приезда были только помолвлены, а не женаты. Но все равно, даже с учетом этого, ей, конечно, не следовало предавать моего деда. Такое случается. Жизнь никогда не бывает только черного и белого цвета.

– Такое случается, такое случается, – повторила два раза мисс Хэтчер, но ее собеседник не мог понять, соглашается она с ним или нет.

Выражение лица у нее оставалось грустное, и Зак попробовал продолжить разговор:

– Возможно, ничего такого и не случилось. Вероятно, она просто вспоминала о нем с любовью, и дело дошло только до этого. Я знаю, что и в самом деле не похож на него… а кроме того, считается, что Обри обладал неким животным магнетизмом. Я, черт возьми, совершенно его лишен, – улыбнулся Зак.

Мисс Хэтчер метнула на него оценивающий взгляд.

– Да, совершенно лишены, – подтвердила она.

Зак почувствовал себя немного униженным.

– Однако я стал художником. Так что, возможно, моя художественная натура…

– А вы хороший художник?

За окном было видно, как солнце вышло из-за облаков. Его луч внезапно осветил запавшие глаза старой женщины. Ее изящно очерченное лицо отличали широко расставленные глаза и умеренно заостренный подбородок, который теперь едва угадывался в висящих складках кожи. Вдруг Зак почувствовал в нем что-то знакомое, ощутив внезапный шок от этого узнавания, почти физическую встряску.

– Мне известно ваше лицо, – непроизвольно вырвалось у него. Старуха посмотрела на него.

– Возможно, вам следовало бы его знать, – ответила она.

– Димити Хэтчер? Мици? – произнес он в изумлении. – Не могу в это поверить! Когда вы сказали, что он все время вас рисовал, я не подумал, что… – Зак покачал головой, совершенно ошарашенный тем, что она до сих пор жива и он нашел ее, тогда как никому до него это не удалось.

Теперь она улыбалась, довольная, приподняв подбородок, и прилагала некоторое усилие к тому, чтобы расправить плечи. Но солнце снова спряталось за тучами, и призрак красоты, о которой они оба вспомнили, исчез. Мици снова стала обычной старухой, согнутой годами, поглаживающей на груди, словно девочка, свои длинные волосы.

– Рада узнать, что в конечном итоге не так уж сильно изменилась, – проговорила мисс Хэтчер.

– Так и есть, – согласился Зак настолько убедительно, насколько смог. Последовала пауза. Мысли стремительно проносились в голове. – У меня дома есть ваш портрет, он висит в моей галерее! Я смотрю на него каждый день, и вот теперь мы с вами встретились, лицом к лицу. Это… поразительно! – Он не смог удержаться от того, чтобы не улыбнуться.

– Какой у вас портрет?

– Рисунок называется «Присевшая Мици». На нем вы изображены со спины и оборачиваетесь через плечо. Не совсем, слегка, и вы что-то собираете в корзину…

– О да. Я его помню. – Довольная, она всплеснула руками. – Да, конечно. На самом деле он мне никогда не нравился. Я хочу сказать, что не видела в нем смысла. Ну, из-за того, что мое лицо на нем не видно и все такое.

Она вовсе ничего не собирала. Она сортировала. Делфина незадолго до того ходила собирать травы, а возвращаясь, встретила Димити и попросила проверить трофеи, прежде чем отнести их на кухню. Димити шла в деревню, куда ее послала мать по какому-то делу. Валентина бы разбушевалась и разругалась, если бы ее дочь задержалась слишком надолго, поэтому Димити быстро перебирала растения, вынимая из корзины листья одуванчика, который Делфина приняла за любисток, и отделяя мокричник [20]от ромашки. Все утро у нее в голове звучала привязчивая песенка. Вот и теперь мотив не только вертелся в мозгу, но и заставлял потихоньку бормотать себе под нос слова, что являлось признаком нетерпения. «В поля погулять я пошел наудачу, и на реку выйти случилося мне; я услышал, как дева прекрасная плачет – о том, что Джимми убьют на войне…» Внезапно она прекратила петь, услышав тишайшее эхо, доносящееся из-за спины. Кто-то повторял песню следом за ней. Голос был низкий, мужской – принадлежащий ему. Мурашки пробежали у нее по спине, словно ее облизала кошка, и Димити застыла. В наступившей тишине она слышала, как тихонько поскрипывал карандаш, скользя по бумаге. Эдакая сухая ласка. Она знала, что ей не следует двигаться, знала, что это его рассердит, поэтому продолжала заниматься своим делом, хотя больше не уделяла ему должного внимания, позволяя стеблям травы оставаться среди побегов лука-резанца, и лютикам сходить за кресс. Все это время всем своим существом она чувствовала его позади себя. Все ее ощущения обострились, и она стала замечать, как солнце припекает голову, как ветерок касается тела внизу спины, там, где задралась блузка. Она чувствовала движение воздуха узкой полоской кожи, которая казалась ей совершенно бессмысленно голой. «Скромный букет в руках держала девица и, как белая роза, была белолица…» – продолжала она петь, и знакомый голос вторил ей, подхватывая мелодию. Сердце Димити почти разрывалось от переполнявших его чувств.

– Какого цвета были ваши волосы? – внезапно спросил Зак.

Димити моргнула и, казалось, вернулась издалека.

– Прошу прощения, если мой вопрос показался вам неуместным…

– Чарльз говорил, что они бронзовые, – тихо ответила она. – Он утверждал, что, когда свет падает на них, они выглядят как полированный металл. Словно у ожившей статуи Персефоны [21].

Зак вспомнил ее портреты – все многочисленные рисунки, на которых была запечатлена Мици, – и мысленно наполнил этим цветом непокорные волосы, переданные длинными, обильными линиями карандаша Обри. Да, теперь Зак мог их себе представить – так ясно, словно этот цвет только ждал, когда он его увидит.

Внезапно на втором этаже раздался приглушенный стук. Звук чего-то упавшего, за ним последовал второй, еще более тихий, звук чего-то отскочившего или опрокинутого, а затем третий, будто кто-то наступил на скрипучую половицу и шаркнул при этом ногой. Димити подняла взгляд к потолку и стала ждать, не произойдет ли еще чего-нибудь. Озадаченный, Зак тоже посмотрел на закопченные балки, словно способен был видеть сквозь них.

– Что это было? – спросил он.

Димити просто глядела на него и ничего не отвечала. Затем выражение ее лица изменилось и стало озабоченным.

– О, ничего такого. Это просто… мыши, – проговорила она поспешно и торчащими из красных митенок пальцами принялась теребить волосы, проводя взад и вперед по секущимся концам и закручивая их. При этом ее взгляд бесцельно блуждал по стене.

– Мыши? – с сомнением переспросил Зак.

Раздавшийся звук был явно произведен кем-то более крупным. Старушка долго и основательно размышляла, прежде чем ответить, ритмично приминая пол ногами в грубых ботинках.

– Да. Не о чем беспокоиться. Просто мыши.

– Вы уверены? Звук был такой, словно что-то уронили.

– Уверена. Там никого нет, и ронять что-либо некому. Но я схожу проверить. Итак, вы уходите? Закончили пить чай? – сказала она, вставая, и протянула руку за чашкой.

Она выглядела обеспокоенной, что-то занимало ее мысли. Зак выпил только половину чашки, но все равно отдал ее. На краю был опасный скол, и вкус у чая был такой, словно молоко свернулось.

– Да, конечно. Был счастлив познакомиться с вами, мисс Хэтчер. Спасибо за чай и за беседу.

Хозяйка, опустив глаза, принялась подталкивать его к выходу.

– Да-да, – произнесла она рассеянно и распахнула дверь. В дом тут же ворвался теплый свежий ветер и все звуки моря вместе с ним.

Зак послушно шагнул за порог. Каменная приступка была так стерта, что в ней образовалась ложбинка, в которой собралась вода, а все щербины и трещины поросли мохом.

– Можно еще раз с вами встретиться? – спросил он. Мисс Хэтчер принялась машинально кивать головой. – Большое спасибо… Я мог бы принести кое-какие ваши портреты, нарисованные Обри, вы не против? Не оригиналы, конечно, а иллюстрации… Вы могли бы мне рассказать, при каких обстоятельствах он их создавал… что вы делали в тот день. Или что-нибудь в этом роде, – забросил удочку Зак.

Мисс Хэтчер стала раздумывать над его словами, снова играя с концами своих волос. Затем кивнула:

– Раздобудьте и принесите мне сердце.

– Простите, что принести?

– Сердце теленка. Зарезанного не более дня назад. Мне оно нужно́. И булавки. Новые, – проговорила она.

– Сердце теленка? Настоящее? Скажите зачем…

–  Теленка,и забитого не более дня назад, не забудьте проверить.