Помоги проекту - поделись книгой:
В октябре
Петр Бернгардович совсем потерял голову. По десять раз в день бегал он на станцию метро, к газетному киоску, хватал все выпуски, утренние, вечерние, ранние и поздние, полдневные и закатные, обычные и экстренные… Целые страницы были полны Россией, и на каждой можно было найти новые подробности, подтверждающие силу движения. Струве ходил по улицам Пасси [в Париже], раскрыв перед собой газету, как щит, рискуя попасть под извозчика, натыкаясь на прохожих, не обращая внимания на их поношения, довольно заслуженные. Дома он бессмысленно заглядывал во все комнаты, бормотал непонятные слова, смотрел на нас невидящими глазами.
И наконец, вечером 17 октября стало известно о Манифесте об усовершенствовании государственного порядка.
Как раз в этот день Нине Струве пришло время родить. Это был ее пятый ребенок. Нина не легла в больницу, а проделала привычную работу у себя дома. Как и подобало жене редактора конституционного журнала, она выбрала для родов знаменательный день 17 октября, когда была дана конституция… Взлохмаченный Струве, потрясая пачкой газет, расталкивая всех, ворвался в спальню, где его жена напрягалась в последних родовых муках: «Нина! Конституция!» Акушерка взяла его за плечи и вытолкнула из спальни. Через полчаса родился пятый струвененок.
Друзья впоследствии шутили, что даты рождения детей Струве в каком-то смысле иллюстрировали эволюцию его взглядов. Первый сын родился 1 мая, последний — 17 октября.
«Беседа»
1899 год был годом перелома. До Манифеста 17 октября было еще далеко, и ничто его не предвещало. Однако тогда, в 1899-м, была составлена «антиземская» записка С. Ю. Витте, закрыто Московское юридическое общество, был уволен как будто сочувствовавший земству министр внутренних дел И. Л. Горемыкин. «Итог пятилетнего царствования все больший и больший раскол между правительством и народом, между Петербургом и Россией. Какое-то особенное преобладание двора, придворной сферы в правительственной деятельности и в общем строе дела», — так 22 ноября 1899 года записал в дневнике московский голова князь В. М. Голицын о назначении министром внутренних дел Д. С. Сипягина. Попутно он жалел «доброго» Горемыкина, сетовал на всесилие петербургских кружков и указывал на растерянность общества, готового сравнивать нового министра с одиозной фигурой графа Д. А. Толстого, ближайшего сотрудника Александра III. Но более всего общественность была взбудоражена студенческим движением и правительственной реакцией на него. 29 июня 1899 года были изданы Временные правила, предполагавшие «отбывание воинской повинности воспитанниками высших учебных заведений, удаляемых из сих заведений за учинение скопом беспорядков».
«Преобразованная русская армия снова превращается в арестантские роты. Мы возвращаемся к худшим преданиям дореформенного времени, — отметил Б. Н. Чичерин в письме к бывшему военному министру графу Д. А. Милютину. — И в то время это делалось в исключительных случаях, всякий раз по особому Высочайшему повелению. Теперь же это возводится в правило…» Позднее, в историографии, некоторые авторы небезосновательно полагали, что революция в России началась уже в 1899 году. Что-то подобное чувствовали и современники тех событий. «Может быть, вообще мы присутствуем при окончательной гибели университетов в России, и они заменятся… политехникумами, как больше подходящими к грубой и некультурной форме русского государства», — писал жене В. И. Вернадский 27 августа 1899 года. Согласно воспоминаниям общественного деятеля И. П. Белоконского, 1899 год во многом напоминал 1889 год, когда все ожидали, что земство вот-вот прекратит свое существование. Ни в 1889-м, ни в 1899-м этого не случилось. Однако предчувствие событий отнюдь не менее значимо, чем сами события.
Приблизительно тогда в Москве, в Малом Знаменском переулке, в усадьбе князей Долгоруковых, собрались хорошо знавшие друг друга земцы. Кто стоял у истоков кружка, сказать трудно. Согласно выпискам князя Д. И. Шаховского из протоколов первого заседания, инициатива принадлежала князю Павлу Долгорукову. С этим не соглашался граф П. С. Шереметев, правда, он не уточнял, кто именно был зачинщиком собрания. Граф В. А. Бобринский упрекал Шереметева за излишнюю скромность. По его сведениям, идея организации кружка принадлежала как раз самому Шереметеву. (Кстати, время от времени заседания «Беседы» проходили в доме Шереметевых на Воздвиженке или в их Фонтанном доме в Петербурге.)
Чугунная ограда, раскидистые деревья тенистого сада, прихожая с парадной лестницей, белый зал, кабинет — так много лет спустя, уже в эмиграции, описывал долгоруковский особняк Н. Н. Львов. В 1792 году в этом доме родился поэт П. А. Вяземский. С 1804 по 1811 год здесь жил Н. М. Карамзин. В этом доме он писал «Историю государства Российского». В 1896–1898 годах на первом этаже снимал квартиру художник В. А. Серов. Теперь же, 17 ноября 1899-го, здесь собрались шесть человек: хозяева, братья-близнецы Долгоруковы, князья Петр и Павел, граф П. С. Шереметев, граф Д. А. Олсуфьев, Ю. А. Новосильцев и В. М. Петрово-Соловово. Этот кружок пока не назывался «Беседой». Название было предложено позднее Н. А. Хомяковым, кооптированным в объединение лишь в 1901 году. Его задумка была вполне остроумной. Все знали о перлюстрации: министр внутренних дел, вне зависимости от фамилии, был большой ценитель частной переписки. На «беседу» можно было звать друзей без особой боязни быть превратно понятым полицейским начальством. Впрочем, «собеседники» не слишком стеснялись своих встреч. О них узнал В. К. Плеве — и в начале 1904 года прислал бумагу губернскому предводителю московского дворянства князю П. Н. Трубецкому с просьбой довести до сведения князя Павла Долгорукова, что ему известно об этих собраниях. Долгоруков написал министру:
Вы совершенно правы. Я собираю у себя своих единомышленников, и мы ведем разговоры о будущей конституции в России. Имею честь довести до вашего сведения, что я противник существующего абсолютизма.
В 1902 году знакомый писал князю Павлу Долгорукову:
Недавно сравнительно я узнал случайно от своего родственника о существовании основанного несколькими либералами тайного общества, называемого Вами «беседами», состоящего пока только из 30 членов из цвета нашей аристократии, в числе коих состоите вы, князь, с Вашим братом князем Петром Дмитриевичем, граф В. А. Бобринский, князь С. Н. Трубецкой, князь М. В. Голицын, граф П. А. Гейден, граф П. С. Шереметев, М. А. и А. А. Стаховичи, Д. Н. Шипов и др. Перечислять всех излишне. Общество это, несмотря на свое нелегальное существование, преследует цели совершенно не свойственные частным лицам, идущие вразрез с мероприятиями правительства. Слишком красноречиво говорят об этом журналы «бесед», в особенности первый — программный, и потому я не буду много распространяться, полагая, что все это хорошо вам известно, как представителю Бюро этих «Бесед».
В 1905 году в составе «Беседы» числились уже 56 человек. Кружок пополнялся посредством кооптации, причем для утверждения кандидата требовалось согласие абсолютного большинства присутствующих. Это было элитарное объединение, в которое входили почти исключительно представители высшей аристократии. «Беседу» в шутку называли «палатой лордов»: из 56 человек, числившихся в ее составе, было 12 князей, 7 графов, 2 барона. Из 42 человек, принимавших непосредственное участие в работе кружка, было 9 князей и 5 графов.
Подавляющее большинство «собеседников» принадлежали к дворянскому сословию. Практически все члены объединения были крупными землевладельцами. Были среди них и очень состоятельные люди. Н. Н. Львову принадлежало около 29 тысяч десятин земли. 11 тысяч десятин находились в собственности В. М. Петрово-Соловово, 10 тысяч принадлежало графу Д. А. Олсуфьеву. Примерно столько же — его брату М. А. Олсуфьеву. 9 тысяч десятин находилось в собственности графа В. А. Бобринского. 7 тысячами десятин владел князь Павел Долгоруков, около 2 тысяч было в собственности его брата, Петра Долгорукова. Более 6 тысяч принадлежало графу П. А. Гейдену. Граф П. С. Шереметев был сыном одного из богатейших людей страны С. Д. Шереметева, который владел 151 тысячей десятин, разбросанных по 22 губерниям России. Немалую прибыль приносили ценные бумаги и дома в столице. Ежегодный доход графа составлял 1 миллион рублей. «Мы… все более или менее крупные помещики, с определенным положением по нашему имени, люди исключительно одной среды», — отметил князь Петр Долгоруков на заседании кружка 25 августа 1903 года.
Он был совершенно прав. Это были неслучайные лица: среди них было 2 губернских предводителя дворянства и 16 уездных, 7 председателей губернских и 2 уездных земских управ. Предводители дворянства по должности возглавляли земские собрания. Соответственно, около 62 % членов кружка принадлежали к высшему руководящему звену органов местного самоуправления — это без учета трех «собеседников», которые состояли членами земских управ.
Средний возраст «собеседников» к 1899 году был 35 с половиной лет. Они начали земскую деятельность в конце 1880-х — начале 1890-х годов, когда стоял вопрос о дальнейшем существовании органов местного самоуправления, когда разворачивалась кампания помощи голодающим.
В «Беседе» были представлены преимущественно центральные нечерноземные губернии. Из 43 «собеседников» 27 работали в земствах Московской, Тульской, Орловской, Курской, Владимирской, Ярославской, Тамбовской, Рязанской, Тверской губерний. Больше всего было земцев из Московской (7 членов «Беседы»), Тульской (8) и Орловской (4) губерний. Столь же многочисленны были представители Саратовской губернии (5 человек). Правда, это исключение из правила: отдаленные от Москвы губернии были в целом представлены относительно скромно. Так, «Беседу» посещали земцы Псковской, Харьковской, Полтавской, Самарской, Смоленской губерний.
При самом поверхностном изучении списка участников кружка бросаются глаза близкие родственные связи «собеседников»: в объединении числились шесть пар родных братьев и одна пара троюродных: И. П. Демидов и Л. П. Демидов, Петр и Павел Долгоруковы, А. Ф. Мейендорф и Ю. Ф. Мейендорф, Д. А. Олсуфьев и М. А. Олсуфьев, А. А. Стахович и М. А. Стахович, С. Н. Трубецкой и Е. Н. Трубецкой. Троюродными братьями были А. А. Бобринский и В. А. Бобринский. Два «собеседника», ученики Б. Н. Чичерина Ю. А. Новосильцев и В. М. Петрово-Соловово, вместе со своим учителем служившие в Тамбовском земстве, были женаты на дочерях князя А. А. Щербатова. Его третью дочь взял в жены другой член «Беседы» (правда, ни разу не посетивший заседаний) князь Е. Н. Трубецкой. Председатель Тульской губернской земской управы князь Г. Е. Львов был женат на сестре одного из активнейших участников объединения графа В. А. Бобринского, которая в то же время была племянницей другого «собеседника», лидера «прогрессивной» партии Тульского земства Р. А. Писарева.
Авторитетность земцев имеет и определенное математическое выражение: речь идет об участии в земских съездах, куда старались приглашать наиболее влиятельных деятелей местного самоуправления. В мае 1902 года на съезде присутствовали 16 настоящих или будущих членов объединения (из них 15 хотя бы раз посетили заседание кружка), и это составило около 30 % участников совещания. На апрельском съезде 1903 года из 28 земцев, собравшихся в Петербурге, 10 уже входили или вскоре вошли в состав «Беседы». В процентном отношении число «собеседников» колебалось в пределах 30 %. На ноябрьском съезде 1904 года, чрезвычайно важном для развития земского движения и в целом политического процесса в России, присутствовали 25 «собеседников». Всего же на съезд приехали 96 человек: то есть около 25 % присутствовавших — члены кружка. 37 членов «Беседы» принимали участие хотя бы в одном из них, то есть около 70 % от общего числа «собеседников». «Кружок этот („Беседа“. —
Авторитет и влияние участников объединения прошли проверку на земском съезде 24–25 мая 1905 года. Тогда был поставлен вопрос об избрании делегации к императору для поднесения обращения монарху. Больше всех голосов набрал П. А. Гейден (161), затем следовал Г. Е. Львов (141 голос), потом — Н. Н. Львов (113 голосов). 106 голосов получил И. И. Петрункевич, 103 — Д. Н. Шипов, 92 — Петр Дмитриевич Долгоруков, 91 — Ф. А. Головин, 84 — Павел Дмитриевич Долгоруков, 81 — Н. Н. Ковалевский, 78 — Ю. А. Новосильцев, 72 — Ф. И. Родичев, 68 — Д. И. Шаховской. В этом своеобразном «рейтинге» земских деятелей десять позиций из двенадцати принадлежали членам «Беседы» (лишь И. И. Петрункевич и Ф. И. Родичев не входили в кружок).
«Беседа» собиралась 3–5 раз в год. В заседаниях принимали участие от 6 до 23 человек, в среднем — 13. Члены кружка платили ежегодные взносы (по меньшей мере 10 рублей в год). Организацией собраний и рассылкой необходимых материалов заведовало специально созданное бюро. В конце 1904 года в него входили Павел Дмитриевич Долгоруков, Р. А. Писарев, Ф. А. Головин, В. А. Маклаков. Обязанности председательствующего и секретаря, который вел протокол, исполнялись по очереди всеми «собеседниками». В 1904 году появился свой постоянный секретарь и архивариус. Им стал В. А. Маклаков. Казначеем — С. Л. Толстой, сын Л. Н. Толстого.
«Беседа» была центром притяжения земцев, недовольных существовавшей политической системой. В качестве основного противника рассматривался «приказной режим», пренебрегавший общественным мнением и правами личности. По словам Н. Н. Львова, его могущество строилось на авторитете монаршей власти, инерции масс и физической силе. Однако у него не было социальной поддержки. В условиях обострения политического кризиса это предвещало его скорый крах. Неприятие бюрократической модели управления способствовало консолидации как славянофилов, мечтавших о единении царя и народа (М. А. Стаховича, Н. А. Хомякова, П. С. Шереметева, Д. Н. Шипова и других), так и конституционалистов (П. А. Гейдена, Петра Дмитриевича и Павла Дмитриевича Долгоруковых, Ф. Ф. Кокошкина, В. А. Маклакова, В. М. Петрово-Соловово, Д. И. Шаховского и других).
У тех и других было много точек пересечения. Они все полагали, что в основе будущего режима должен лежать принцип незыблемости гражданских прав. «Нужны — свобода личности, свобода совести, свободное выражение общественного мнения, свободное развитие земских и городских учреждений, наконец, выборное представительство общества в законодательных учреждениях страны», — доказывал Н. Н. Львов. Все «собеседники» были сторонниками расширения полномочий земства, его реорганизации (учреждения мелкой земской единицы, областного земства), введения народного представительства. В «Беседе» намеренно не оговаривалось, какими функциями должно быть наделено это учреждение, законодательными или законосовещательными. Участникам кружка был задан вопрос:
Не является ли желательным, чтобы во всяком случае продолжала существовать «Беседа» с той недоговоренностью, которая теперь в ней имеется между ее членами для объединения с теми оппозиционными течениями, которые боятся договаривать?
Большинство отвечали утвердительно. Князь Петр Долгоруков объяснял:
Пускай мы в «Беседе» расходимся во мнениях о необходимости борьбы с самодержавием, лишь бы мы сходились во мнениях о необходимости борьбы с административным произволом: слишком уже чувствуется необходимость объединения всех оппозиционных партий, необходимость сговора между ними.
Иными словами, программа «Беседы» включала в себя минимальные требования радикального крыла земской оппозиции и представляла максимум того, что могли требовать от власти славянофилы.
При этом не было жесткой грани, отделявшей позицию конституционалистов от их славянофильствующих коллег. Так, один из основателей Союза освобождения конституционалист Н. Н. Львов определял свои политические взгляды следующим образом: «Que c’est l’invasion des idées liberales dans une tête féodale»[5]. В университете Львов, по собственному признанию, был «белоподкладочником» (то есть он, будучи студентом, всячески подчеркивал свою «благонадежность», враждебность к оппозиции). Львов изменился в дни трагических событий на Ходынском поле. Но и после 1896 года об Александре III он отзывался с неизменным почтением, а нелюбимых общественностью земских начальников считал «идущими от народа». На съезде же Союза освобождения в Шаффгаузене в 1903 году Львов убежденным демократам доказывал недопустимость «прямолинейного применения демократических принципов»: «Все для народа, но не все через народ».
В то же время славянофил граф Д. А. Олсуфьев в студенческие годы был оппозиционером весьма радикального толка. По окончании университета он уже склонялся в пользу славянофильства. Перелом в мировоззрении произошел под влиянием князя Г. Е. Львова, в недалеком будущем — члена Союза освобождения. Славянофильство Олсуфьева имело своеобразные черты. Сам он аттестовывал свои взгляды как «славянофильски-народнические». В священной триаде (православие, самодержавие, народность) он заменил третий элемент — народность — на народничество.
Прогрессивное монархическое народничество — вот было наше тогдашнее направление: деревня, хозяйство и общественная деятельность около народа, разделяя политические и духовные идеалы; а таковыми мы считали тогда православие и самодержавие на мистической его основе, —
так Олсуфьев характеризовал свои и Львова взгляды в 1890-е годы. На тот момент его монархизм имел глубоко демократические основания.
В Саратовском земстве существовали две партии. Одну, консервативную, возглавлял демократ по убеждению и в силу семейной традиции, в прошлом убежденный либерал, в будущем — конституционалист граф Д. А. Олсуфьев. Во главе прогрессивной партии стоял, по выражению А. А. Корнилова, «старозаветный русский дворянин», в прошлом «белоподкладочник», а ныне либерал с «феодальной головой» Н. Н. Львов. Подобное противостояние представляется символичным. Между позицией Львова и Олсуфьева пропасти не было. «Политическая философия» каждого из них представляла собой открытую систему, подверженную внешним влияниям и способную интегрировать разнородные элементы. Она была во многом эклектичной, но при этом недогматичной и гибкой.
Тактика «Беседы» предполагала диалог с существовавшей властью, которая в целях своего самосохранения должна была осознать необходимость идти на уступки рационально мыслившим представителям общественности. В противном случае, по мнению «собеседников», стране грозила неминуемая революция, чреватая катастрофическими последствиями как для власти, так и для общества. Вероятные сценарии были подробно рассмотрены в докладе Н. Н. Львова на заседании кружка 22 августа 1902 года. По его словам,
революционное движение имеет целью дать обществу все реформы в государственном строе сразу, а поэтому дает их всегда скомканными, недостаточно продуманными, слишком теоретичными.
Такие преобразования не решают накопившиеся проблемы, а лишь создают новые и тем самым способствуют обострению кризиса. Кроме того,
когда вспыхнет революция со всеми ее ужасами и несправедливостями, то естественно, что вся благомыслящая часть общества, ныне враждебно относящаяся к правительству, бросится за помощью к этому же правительству, ища в нем средства к спасению общественного спокойствия и безопасности.
В итоге должна была установиться реакция, последствием которой стала бы окончательная дезорганизация общественной и политической жизни.
Чтобы побудить правительство к реформам, «Беседа» старалась использовать имевшиеся в ее распоряжении механизмы давления на власть. Прежде всего, «собеседники» могли рассчитывать на общественное мнение, которое следовало предварительно сформировать. Уже на первом заседании они пришли к выводу, что их
цель — пробужденное общественное движение, общественное мнение, сейчас в России слабое и искусственно подавленное, чтобы оно стало более авторитетным для Петербурга.
В понимании членов кружка общественное мнение — результат деятельности наиболее политически активных элементов.
Общественный деятель должен идти впереди среднего обывателя, увлекать его, а не приспособлять к его точке зрения свою мысль. Он должен угадывать, чем объединить возможно больше людей, —
объяснял Н. Н. Львов на заседании «Беседы» 31 августа 1904 года.
Кружок объединял не столько теоретиков, сколько практиков, которые точно знали, что хотели от него получить. «Беседа» способствовала координации общественного движения в различных частях страны. Благодаря ее решениям множество земских и дворянских собраний могли одновременно подавать однотипные адреса и ходатайства правительству, которые становились фактом общественного мнения. Инициировались кампании в печати (например, в журнале «Вестник Европы», в газете «Русские ведомости»). С их помощью можно было донести позицию земств до широкой публики. Участники кружка считали, что со сформировавшимся общественным мнением любая власть вынуждена считаться, а с его представителями — договариваться.
Право и «Право»
И. В. Гессен был в гостях у кузена В. М. Гессена. Там он познакомился с присяжным поверенным А. И. Каминкой. Они живо обсуждали юридические обзоры в «Журнале Министерства юстиции». Наличие этого печатного органа никак не компенсировало отсутствие серьезного правоведческого журнала. Несколько дней спустя И. В. Гессен с сыновьями отправился на Невский проспект покупать им гимназическую форму. И там вновь встретил Каминку. Наконец, он решился спросить то, о чем думал в последнее время: нельзя ли сделать практические выводы из их беседы? Проще говоря, стоит ли только печалиться? Может быть, взяться за организацию периодического издания? Каминка обрадовался. Его тоже увлекала эта мысль. Так и появилась газета «Право».
Разумеется, к этому делу был привлечен В. М. Гессен, а также чиновник Министерства внутренних дел, приват-доцент Н. И. Лазаревский. У газеты было много состоятельных пайщиков. Это были адвокаты В. Н. Герард, В. О. Люстиг, Н. П. Карабчевский, П. Г. Миронов, А. Я. Пассовер, П. А. Потехин. С их помощью Каминке удалось собрать около 30 тысяч рублей.
Долго думали над названием. Предлагали разные варианты: «Законность», «Закон», «Суд», «Жизнь», «Юриспруденция» — и все отвергали. И вдруг Лазаревский чуть гнусавым голосом произнес: «Право». Сначала все переглянулись, а потом послышалось: «Недурно». А затем: «Право! Право! Очень хорошо! Отлично!»
Началась работа. Каждый четверг проходили редакционные совещания. Это были оживленные обсуждения и научных, и общественных вопросов. Первый номер вышел 8 ноября 1898 года. Газету ждал оглушительный успех, которого никто не предсказывал. У «Права» появилось 2200 подписчиков. Со временем их численность выросла до 10 тысяч. Для специального юридического издания это были удивительные цифры.
В этом деле участвовали звезды юридической науки. Уголовный отдел курировал В. Д. Набоков, видный ученый, сын бывшего министра юстиции, будущий депутат I Думы и отец В. В. Набокова. Научное лицо издания в значительной мере определял Л. И. Петражицкий, известнейший правовед своего времени, совершивший настоящий переворот в юриспруденции.
У истории своя поступь: порой незаметная, порой пугающе ускоряющаяся. Спустя годы и десятилетия ее течение кажется безальтернативным — как будто оно шло по руслу реки или по колее давно построенной дороги. При этом из истории нельзя изъять случай, благодаря которому разрозненные события складываются в единую картину. Зимой 1901 года И. В. Гессен, устав от работы, решил навестить Н. И. Лазаревского. На его квартире он застал незнакомца: рослую, грузную фигуру, в которой при этом было что-то изящное и породистое; «открытое благородное мужественное лицо с пытливыми глазами». Это был князь Петр Дмитриевич Долгоруков, председатель Суджанской уездной земской управы. Он готовил сборник статей, посвященных мелкой земской единице. Речь шла о ключевой проблеме, волновавшей все земство, которое было не достроено — ни сверху, ни снизу. Это непосредственно сказывалось на эффективности самоуправления, на положении крестьянства. Лазаревский отказался редактировать сборник и представил Долгорукову Гессена, который плохо понимал проблему, но все же поспешил согласиться.
Долгоруков говорил от имени «Беседы», которая взялась за целую серию издательских проектов. «Право» стало основным партнером земского кружка. Газета согласилась осуществлять редакцию сборников, необходимые технические работы, а также договариваться с авторами, большинство из которых так или иначе сотрудничали с изданием. В ходе работы над книгами регулярно устраивались совещания, на которых присутствовали как представители неземской интеллигенции (по большей части университетские профессора), так и «собеседники». Во время встреч решались проблемы технического свойства и достигалось согласие по вопросам программного характера. При участии «Беседы» были изданы сборники «Мелкая земская единица» (СПб., 1902–1903), «Нужды деревни по работам комитетов о сельскохозяйственной промышленности» (СПб., 1904), «Аграрный вопрос» (М., 1905), «Крестьянский строй» (СПб., 1905). В работе над ними приняли участие звезды общественной мысли и гуманитаристики того времени, ведущие интеллектуалы России: К. К. Арсеньев, П. Г. Виноградов, И. В. Гессен, В. М. Гессен, М. М. Ковалевский, А. С. Лаппо-Данилевский, П. Н. Милюков, Ф. Ф. Ольденбург, И. И. Петрункевич, А. В. Пешехонов, В. Д. Спасович, А. И. Чупров, А. И. Шингарев и другие. В итоге издательская деятельность способствовала установлению тесных контактов между либерально настроенными земцами и представителями литературных и научных кругов. Не так просто было встретиться людям со столь различным социальным опытом. Из этих знакомств и вырос Союз освобождения, а впоследствии Конституционно-демократическая партия.
Кулинарный комитет
Общественное движение — явление одновременно и политическое, и неполитическое. Это политика в условиях ее отсутствия. При таких обстоятельствах объединяться лучше за обеденным столом и произносить не речи, а тосты. В 1901 году Союз писателей был закрыт. Объединения литераторов не допускались. Но никто не мог запретить совместные ужины. Подчас такие трапезы собирали около 200 человек. Доступ на них был не для всех. Был организован особый комитет, который фактически отбирал участников подобных сборищ. В шутку его именовали «кулинарный». В него входили около десяти человек: Н. Ф. Анненский, В. Я. Богучарский, Е. Д. Кускова, Н. К. Михайловский, А. В. Пешехонов и другие. Впоследствии большинство из них вошло в Союз освобождения. На собраниях литераторов обсуждались животрепещущие вопросы современности. Порой резолюции, принятые в ходе товарищеских ужинов, публиковались на страницах журнала «Освобождение».
Одним из наиболее убежденных сторонников «кулинарного единения» был Н. Ф. Анненский, журналист и литератор из круга «Русского богатства». Он всячески способствовал созданию «единого фронта» всех недовольных — например, в кухмистерской Иванова, в сравнительно дешевом заведении, где за 2 рубля с человека гостей потчевали «сомнительной рыбой». Анненский почему-то называл ее лабарданом. За этой нехитрой трапезой можно было обсуждать разные вопросы, которые обычно сводились к политике. Председательствовал, разумеется, сам Анненский.
Это происходило в столице, на углу Николаевской и Кузнечного переулка, «в грязненьком помещении, где купцы справляли свадебные обеды и похоронные тризны». Обычно собирались несколько десятков человек. Намного больше людей приходили на юбилейные торжества, когда чествовали, например, Н. К. Михайловского или В. Г. Короленко. Последний не хотел помпезного празднования, но пришлось уступить настоянию коллег. Был создан специальный организационный комитет, который в значительной части совпадал с кулинарным. В него вошли Н. Ф. Анненский, П. И. Вейнберг, И. В. Гессен, А. В. Пешехонов, Ф. Д. Батюшков, Н. К. Михайловский. Заседания проходили на квартире Вейнберга на Фонтанке, рядом с Невским проспектом. Помимо сугубо организационных вопросов комитет определил программу предстоявшего мероприятия. В результате в зале ресторана «Контана» собралось около 400 человек. Это были сливки столичной интеллигенции.
Этот важный организационный опыт весьма пригодится осенью 1904 года. Банкетная кампания того времени станет звездным часом «кулинарного комитета», который будет вознесен на неведомую прежде высоту.
Патриарх
В августе 1865 года в Чернигове открылось первое заседание губернского земства. Это происходило в здании дворянского собрания. Собралась публика, в том числе и гласные. В большинстве случаев это были представители местного дворянства — и только пять крестьян. Они приютились на углу стола. Все были взволнованы. Заседание открыл губернатор князь С. П. Голицын, выступавший в парадном камергерском мундире. Расслышать что-то было трудно из-за не очень хорошей акустики. Вслед за Голицыным встал губернский предводитель дворянства И. Н. Дурново, спустя двадцать лет оказавшийся министром внутренних дел. Он гарантировал, что дворянство выполнит свой долг перед государем. Среди присутствовавших был и студент юридического факультета Санкт-Петербургского университета Иван Ильич Петрункевич.
И хотя земство преимущественно составляли выходцы из «благородного сословия», земское собрание заметно отличалось от дворянского. Последнее было шумным, многолюдным, беспорядочным. Периодически давали о себе знать местные Маниловы, Собакевичи, Ноздревы. Съезжались помещицы, рассчитывавшие показать «обществу» своих дочерей-невест. В земском собрании все было иначе. Здесь меньше выкрикивали, а больше обсуждали. Было больше порядка и меньше суеты.
Зарождавшаяся земская деятельность неизменно соседствовала с политической, пока запретной и опасной. В 1878 году в Харькове праздновали юбилей украинского писателя Г. Ф. Квитки-Основьяненко. Собралось много народа из разных губерний, в том числе из Киева, центра украинофильства. Приехали черниговцы: А. Ф. Линдфорс, А. А. Русов, В. А. Савич, И. И. Петрункевич. Последний говорил не о покойном писателе, а о политической обстановке в России. Совсем недавно был убит шеф жандармов Н. В. Мезенцов. Петрункевич не оправдывал террористический акт, он был против любого террора, сверху или снизу. Полагал, что насилие свидетельствовало о слабости и власти, и общества, которое не может солидаризироваться с убийцами. Однако оно должно четко и определенно сказать, что не одобряет и правительство, цепляющееся за старое, вместо того чтобы ступить на новую торную дорогу государственных реформ. В этом случае и террористические акты сойдут на нет. «Общество… одинаково против убийства из-за угла и против виселицы». Петрункевича слушали с напряженным вниманием. Лишь однажды выкрикнули: «Это призыв к революции!» Петрункевич не остановился. По окончании выступления зал встал и долго рукоплескал. Многие подходили пожать руку оратору. Были среди них и офицеры. Все повторяли: «Давно было пора это сказать».
Этот опыт придавал оптимизма и смелости. Петрункевич решился на рискованный шаг: вступить в переговоры с народовольцами. В этом деле ему помог А. Ф. Линдфорс — и более никто. Посвящать других людей в это опасное мероприятие было чревато неприятными последствиями. Народовольцы поставили условие: никто не должен был знать их фамилий. Собрание имело место на квартире известного киевского украинофила В. Л. Беренштама. Узнай о том полиция, все бы закончилось печально — и для него, и для всех его гостей.
И все же никто не узнал. Собрание прошло спокойно. Продолжалось с 8 вечера до 12 часов ночи. В нем участвовали отнюдь не случайные лица: В. А. Осинский, П. Л. Антонов, Е. Н. Ковальская, Л. А. Волькенштейн и другие. Некоторые из них были повешены в Одессе и Киеве весной 1879 года как участники террористических актов. Петрункевич и Линдфорс просили народовольцев приостановить террористические акты, дабы земцы могли поставить перед правительством вопрос о неотложности политической реформы. Стороны услышали друг друга, но ни о чем не договорились.
Об этом совещании знал украинофил И. А. Житецкий. Он преподавал Софье Паниной, дочери графини Анастасии Сергеевны Паниной. Житецкий взялся провести А. С. Панину на собрание, где та могла послушать совещавшихся (конечно, не принимая участия в обсуждении). И все же по его окончании она пригласила некоторых из присутствовавших к себе. Среди них был И. И. Петрункевич. Так они познакомились. Спустя три с половиной года, 16 августа 1882-го, они обвенчались в Смоленске.
Но до этого памятного события было еще далеко. Пока Петрункевич готовился к предстоявшему земскому собранию. Оно было перенесено на январь 1879 года, что несколько спутало карты. Черниговцы не стали терять времени и попытались наладить контакты с Московским и Тверским земствами, а также столичной печатью. Петрункевич рассчитывал сделать Москву центром сборки всего земского движения. В этом деле ему теперь активно помогала и Анастасия Панина.
Московское земство не было настроено решительно. Приходилось искать другого союзника. Ими оказались некоторые столичные профессора: например, М. М. Ковалевский и В. А. Гольцев. Они взялись помочь с организацией земского съезда. Было решено созвать его в марте. Добившись предварительных договоренностей, черниговцы отправились в Санкт-Петербург, где пробыли с конца декабря 1878-го до начала января 1879 года. Там они обратились в редакции журналов «Вестник Европы» и «Отечественные записки» и газеты «Молва». Многие двери в столице открывались благодаря фамилии Паниной. «Делегацию» принял издатель «Молвы» В. А. Полетика. Он встретил Петрункевича с его спутницей за две комнаты до своего кабинета. Все три двери, что вели к кабинету, Полетика закрыл за ними на ключ. Он предвидел серьезный разговор — и не ошибся. Петрункевич изложил свою программу, отметив нежелательность непримиримой борьбы революционеров и правительства. Общество нуждалось в порядке, в новом порядке. Полетика слушал внимательно, выразил сочувствие и предложил принять участие в издании «Молвы». От Чернигова до Петербурга 1500 верст: предложение не представлялось актуальным. Да и Петрункевича заботили совсем другие проблемы. Было ясно, что Полетика рассчитывал на материальную поддержку нежданных гостей, а идти на политический риск предсказуемо не желал.
Издатель «Вестника Европы» Е. И. Утин пригласил черниговцев на обед. Пожалуй, он был еще более любезен, чем Полетика. Разговор шел оживленный. Утин был интересным собеседником. Он рассказал о настроениях в столице, об идейных течениях в Петербурге. Тем не менее результат переговоров был тот же. К договоренностям прийти не удалось.
Оставалась надежда на Н. К. Михайловского, стоявшего во главе «Отечественных записок». Он сам пришел в гостиницу «Европейская», где тогда проживала Панина. И опять состоялась оживленная беседа. Петрункевич говорил о целях земства, о будущей конституции, самой демократичной из всех возможных. Она должна была исключить всякое неравенство, упразднить сословия. Михайловский спросил, сможет ли Петрункевич обещать, что вся земля перейдет к крестьянам. Петрункевич ответил, что последнее слово должно принадлежать конституционному собранию. «В таком случае народу наплевать на вашу помещичью конституцию. Когда народ возьмет власть, он сам напишет свою конституцию, какой вы ему не дадите».
Несмотря на возникавшие трудности, Петрункевич готовился к земскому собранию в Чернигове. Он составил адрес, проект которого стал достоянием гласности. Его распространяли, переписывали и даже продавали в городе. Это стало известным и местной администрации, которая по-своему готовилась к собранию.
Зал был переполнен. Все ждали выступления Петрункевича, но его доклад не состоялся. Предводитель дворянства Н. И. Неплюев прервал выступавшего: прежде чем допустить чтение доклада, он считал необходимым ознакомиться с его содержанием. Собрание взволновалось. Петрункевич протестовал и в итоге решил читать вопреки протестам Неплюева. Тот начал неистово звонить в колокольчик. Петрункевич продолжал читать. Тогда Неплюев бросил колокольчик, объявил перерыв и отправился в свой кабинет. Петрункевич оставался на месте. Несколько минут спустя Неплюев вернулся. Петрункевич возобновил чтение доклада. Тогда Неплюев поднялся и объявил собрание закрытым, после чего вновь направился в свой кабинет. Там он дал распоряжение полиции очистить зал от гласных и публики. Возмущенные земцы решили бороться за попранные права и обратиться по этому поводу в Сенат, то есть применить вполне легальное средство борьбы. При этом присутствовавшие признавали, что правительство само побуждало общество к насилию, «к единственному средству слабых — к террору».
Сенат признал действия Неплюева незаконными, однако отметил, что отмена его решения невозможна. Именно по этой причине Сенат оставил жалобу без последствий.
Тогда Петрункевич написал записку «Очередные задачи земства». К. Ф. Волков взялся опубликовать ее во Львове, то есть в Австро-Венгрии. Австрийская полиция ворвалась в типографию, брошюру изъяли, и она считалась безвозвратно утраченной. Однако один экземпляр был доставлен издателю «Вольного слова» М. П. Драгоманову, и тот опубликовал ее в 1883 году. В 1911-м В. Я. Богучарский прислал Петрункевичу заинтересовавшую его статью. Оказалось, текст принадлежал перу самого Петрункевича. Это подтвердила и его жена, переписывавшая брошюру в 1879 году.
В марте 1879-го должен был состояться земский съезд в Москве. Туда отправились Линдфорс и Петрункевич. Они рассчитывали на помощь М. М. Ковалевского, но тот забыл о своем обещании найти помещение для форума. Между тем некоторые гласные уже прибыли на съезд. Черниговцы обратились к В. А. Гольцеву, который тоже позабыл о намечавшемся мероприятии, но все же взялся за поиски квартиры. Ее нашли в доме князя Кропоткина на углу Кречетниковского и Дурновского переулков. Собрались около 30 человек, представлявших разные губернии. Больше всего было тверичей. Там были братья Бакунины, Павел и Александр, М. И. Петрункевич, Т. Н. Повало-Швейковский, В. Н. Линд и другие. Собравшиеся говорили о необходимости постоянной организации для борьбы за конституцию. На этом съезд и завершился. И. И. Петрункевич отправился в отпуск в Тверь. 3 апреля 1879 года, в ожидании поезда на вокзале, он обратил внимание на суету полиции, жандармерии. Оказалось, что день назад, 2 апреля, А. К. Соловьев стрелял в Александра II.
27 апреля 1879 года к Петрункевичу наведались гости: в его усадьбе появились исправник и четверо жандармов. Они объявили, что, согласно предписанию министра внутренних дел Л. С. Макова и шефа жандармов А. Р. Дрентельна, Петрункевич должен быть арестован и немедленно отправлен в сопровождении двух жандармов… «Куда?» — перебил Петрункевич. «Вы узнаете это на месте, так как мне это неизвестно», — услышал он в ответ. Петрункевичу было дано два часа на сборы. Он собрал вещи, документы, попрощался с родителями и попросил заехать к А. С. Паниной, которая жила в 20 верстах от Плиску, в Нежинском уезде. В сопровождении жандармов он проследовал на вокзал, где Петрункевич и его «свита» дождались поезда из Киева, сели в вагон второго класса и отправились в Курск. Ехали молча. У Петрункевича было время подумать о случившемся, а главное — о том, что его ожидало в ближайшем будущем. Оставалось лишь гадать: если они едут в Санкт-Петербург, Петрункевича скорее всего поджидала Петропавловская крепость; если в Москву — ссылка в Сибирь или на берега Тихого океана.
В Москве Петрункевича поджидали уже семь жандармов, они торжественно встречали его у дверей вагона. У вокзала стояла карета с зашторенными окнами. Петрункевича привезли в Басманную часть, где он провел весь день, а вечером доставили на Ярославский вокзал. Утром они были в Ярославле, где сели на пароход, чтобы продолжить путь до Костромы. В ту пору железная дорога еще не связывала Ярославль и Кострому. «Волга, великолепное утро, новый край, все действовало возбуждающе и привлекло внимание, — описывал свои впечатления Петрункевич. — Я как бы забыл о своем новом положении, чувство радости охватило меня, и я не замечал, что вокруг меня образовалась пустота; публика, которой на пароходе было много, держалась подальше от меня».
В Костроме после некоторых мытарств Петрункевича поселили в гостиницу, где он пробыл десять дней под домашним арестом. Туда же доставили его брата Михаила Ильича и А. С. Панину. Местом жительства Петрункевичу был определен город Варнавин на высоком берегу реки Ветлуга. В единственном на весь Варнавин каменном доме размещались казначейство и полицейское управление.
Петрункевич обнаружил в Варнавине целое кладбище польских ксендзов, сосланных туда за участие в восстании 1863–1864 годов. В городе было всего три улицы и церковь святого Варнавы, в честь которого он и получил свое название. Не было ни аптеки, ни уездной больницы, ни уездного врача, ни мирового судьи. Когда там оказался Петрункевич, не было и телеграфа. Да и торговли почти не было. Население было повально неграмотным. В городе не было даже помещения, где могли бы с удобством собраться земские гласные в составе 35 человек. Зимы в Варнавине были снежные и такие лютые, что ртуть замерзала в термометре, то есть морозы были ниже –39 °C.
Варнавинская администрация и полиция относились к ссыльному любезно и предупредительно. Но Петрункевича, конечно, тяготило то, что в любой момент к нему мог явиться полицейский и совершить обыск. Ему было запрещено выезжать за город, получаемая им почта могла быть задержана, а письма прочитаны исправником. Ему представился случай изменить свое положение. Товарищ А. Ф. Линдфорса по гвардейской службе С. С. Перфильев управлял канцелярией Министерства внутренних дел. Он предложил Петрункевичу занять должность предводителя дворянства в одном из уездов Северо-Западного края. Это освободило бы его от всех ограничений. Но Петрункевич отказался из принципиальных соображений: правительственная политика была для него неприемлема.
Назначение министром внутренних дел графа М. Т. Лорис-Меликова и упразднение Третьего отделения сыграло свою роль в судьбе Петрункевича. В июне 1880 года он получил предложение выбрать для места жительства один из трех городов: Владимир, Ярославль либо Смоленск, разумеется, оставаясь под надзором полиции. Петрункевич предпочел Смоленск как город более южный, а значит, и теплый.
Он устроился работать в местной газете «Смоленский вестник». Там он познакомился с сенатором В. П. Безобразовым, экономистом и публицистом. Они часто ходили в Лопатинский парк, где за бутылкой красного вина беседовали о земских проблемах и о придворной жизни, о которой рассказывал Безобразов. Однажды Безобразов пришел не один, а со своим товарищем по Александровскому лицею, духовщинским предводителем дворянства Петром Петровичем Друцким-Соколинским-Ромейко-Гурко, который стал посещать Петрункевича ежедневно. Их дружеским отношениям не мешала даже разность во взглядах. Друцкой приносил Петрункевичу свои переводы с английского. Особенно он любил поэта А. Попа.
В то время Петрункевич вынужденно не встречался с А. С. Паниной. Летом 1880 года ее дочь Софья тяжело заболела брюшным тифом. Девушку удалось выходить, спасти. Дабы уберечь дочь от дурных последствий болезни, А. С. Панина увезла ее во Флоренцию, где они провели зиму и весну 1881 года.
В январе 1881-го к Петрункевичу зашел жандармский полковник П. А. Есипов. Петрункевич было решил, что тот пришел с обыском. Но это было не так. Ему предстояло подготовить обзор о состоянии губернии за истекший год. Обычно он это делал по привычному шаблону. Но Лорис-Меликов требовал совершенно другого, и Есипов решил просить помощи Петрункевича. Со своей стороны, он обещал не править отчет без разрешения автора. Петрункевич подумал и на следующий день согласился. Для работы ему предоставили, по его выражению, «целый ворох бумаг», в том числе сведения о политическом движении во всей России.
Петрункевич провозился с обзором около двух недель. Он обнаружил в бумагах множество ошибок, что подтвердило его догадку о невысоком уровне компетентности полиции. В документе Петрункевич высказал свои собственные взгляды: поставил под сомнение цензурные ограничения, отметил необходимость упрочения принципов законности и недопустимость административного произвола. Тем не менее отчет был принят жандармским полковником и отправлен в Санкт-Петербург.
1 марта 1881 года был убит император Александр II. На событие все реагировали по-разному. Многие развернулись резко вправо, требовали мести, «белого террора». Петрункевич придерживался другого мнения, в чем сильно расходился со своими смоленскими знакомыми и соседями.
Примерно тогда смоленские губернатор, вице-губернатор, городской голова, прокурор, жандармский полковник и многие другие получили анонимные письма с призывом к неповиновению императору. Губернатор Лев Платонович Тамара вызвал к себе жандармского полковника П. А. Есипова, дал ему поручение расследовать эту историю и предложил обратиться за помощью опытного сыщика, но Есипов отказался, полагаясь на собственных сотрудников. В тот вечер он зашел к княгине Е. И. Суворовой, состоявшей в связи с губернатором. В негодовании она протянула Есипову записку, адресованную ее дочери княгине Е. К. Святополк-Четвертинской. К записке прилагалась пачка любовных писем Суворовой к Тамаре. Читая записку, Есипов, как обычно, обращал внимание не столько на содержание, сколько на почерк, который показался ему искусственным. Он напоминал почерк подметных писем. Есипов показал записку прокурору В. В. Денисову. Вместе они слово за словом разобрали записку и подметные письма и пришли к выводу, что все они были написаны губернатором.
Вскоре Тамара вновь вызвал к себе Есипова. Губернатор заявил, что ведет свое расследование. По его оценке, письма написаны рукой Паниной под диктовку Петрункевича. Тамара уже сообщил об этом министру внутренних дел и предложил отправить Петрункевича в Сибирь, а графиню оставить под надзором полиции где-нибудь под Смоленском. Есипов выслушал губернатора и отправился к прокурору, который вспомнил, как однажды обедал с Тамарой и А. П. Энгельгардтом. За обедом они крепко выпили, и Тамара признался, что хочет жениться на А. С. Паниной. Энгельгардт возразил: «По слухам, она выходит замуж за Петрункевича». — «Ну, Петрункевича можно убрать в Сибирь, а Панину попридержать в Смоленске», — парировал Тамара.
Есипов и Давыдов уведомили о своем «открытии» министров внутренних дел и юстиции. Этим дело и кончилось. Некоторое время спустя А. С. Панина гостила у министра внутренних дел графа Н. П. Игнатьева, который признался: «Я не выслал Петрункевича в Сибирь, как на том настаивал губернатор Тамара, а перевел самого Тамару в Житомир. Он там, в Смоленске, запутался в бабьих делах».
Жандармский полковник Есипов помогал и дальше. Он был своего рода «ангелом-хранителем» Петрункевича. Весной 1882 года Есипов настойчиво намекал Петрункевичу, что угроза А. С. Паниной исходит из Петербурга: интриги плели родственники бывшего мужа Анастасии Сергеевны. Есипов посоветовал ей на время уехать, и Панина отправилась с дочерью Софьей в Одессу. Тогда же стало известно, что бабка Софьи графиня Наталья Павловна Панина ходатайствовала о том, чтобы отобрать у Анастасии Сергеевны Софью и «освободить» ее от опеки над дочерью. Ее опекуном становился сановник, государственный контролер Д. М. Сольский.
Это было продолжением старого конфликта. В 1880 году Анастасия Сергеевна явилась в контору Паниных и потребовала от управляющего капитал, принадлежавший ее дочери, в размере нескольких сотен тысяч рублей. Управляющий растерялся и отдал все деньги. Узнав об этом, графиня Н. П. Панина написала письмо императору с просьбой назначить над внучкой опекуна. Анастасия Николаевна Мальцева, мать А. С. Паниной, бывшая при императрице Марии Александровне, упросила ее не удовлетворять требование Паниной и оставить девочку матери. В итоге об этом решении объявил А. С. Паниной сам министр внутренних дел М. Т. Лорис-Меликов. Однако вскоре он был обескуражен, узнав, что Анастасия Сергеевна связана с революционным движением. Лорис-Меликов тут же поехал к ней и потребовал вернуть деньги. Прошло несколько месяцев, но деньги А. С. Панина так и не вернула. Вскоре пришла новость о смерти императрицы Марии Александровны. Графиня Н. П. Панина отправилась в Зимний дворец и там столкнулась с самим Александром II, который ненадолго вернулся из Царского села. Государь сообщил, что накануне говорил с женой о Софье Паниной и обещал императрице оставить ее у матери: «Это был последний наш разговор, последний предмет, о коем шла речь».
16 августа 1882 года Анастасия Сергеевна и Иван Ильич Петрункевич обвенчались. На следующий день уже жена с дочерью выехали в Петербург. Там она сообщила родственникам о своем замужестве, чем вызвала настоящую сенсацию. При этом в столице за ней неотступно следили агенты полиции.
Родня бывшего мужа обратилась к министру внутренних дел графу Д. А. Толстому с просьбой отобрать Софью у матери, которая вышла замуж за «террориста». В 1882 году к Анастасии Сергеевне явился петербургский градоначальник А. А. Козлов и объявил, что по высочайшему повелению должен отобрать одиннадцатилетнюю дочь и доставить ее в Екатерининский институт…
А. С. Петрункевич жила в Петербурге, чтобы видеться с дочерью — в определенные дни и часы, в присутствии пепиньерки[6]. И. И. Петрункевич остался в Смоленске один: его дети от первого брака жили в Петербурге с Анастасией Сергеевной. Вскоре сын Александр заболел брюшным тифом, и новый смоленский губернатор А. А. Кавелин отпустил Петрункевича ненадолго в Петербург. Когда Петрункевич приехал к семье на Бассейную улицу, он увидел, что здоровью сына ничто не угрожает. Естественно, за ними велось наблюдение, так что не было и речи о том, чтобы ходить по знакомым. Как раз в те дни скульптор П. П. Забелло отлил из гипса бюст А. С. Петрункевич. Впоследствии бюст много путешествовал вместе с семьей, побывал в Твери, Москве, Гаспре, снова в Петербурге — и в 1915 году был подарен Софье Паниной.
У Петрункевичей бывал флигель-адъютант граф П. П. Шувалов, близкий ко двору, один из организаторов «Священной дружины», тайной организации, созданной для защиты царя от террористических актов. Граф недолюбливал министра внутренних дел Д. А. Толстого, выражал сочувствие Анастасии Сергеевне, пытался ей по возможности помочь. Благодаря его связям Петрункевичам удалось избавиться от слежки, которая особенно досаждала Анастасии Сергеевне. Шувалов и Петрункевич говорили о положении России, о конституционной реформе, об исчерпанности сил самодержавия. В чем-то соглашались, однако расхождений было больше. Шувалов стоял за «аристократическую конституцию», за «палату лордов по-русски», он даже прислал Петрункевичу записку с проектом государственных преобразований.
Вернувшись в Смоленск, Петрункевич ежедневно писал Анастасии Сергеевне, ждал писем от нее. Это хоть как-то скрашивало одиночество. Однажды Есипов сообщил ему, что вся его переписка перлюстрируется и что ее внимательно читает сам министр, граф Толстой. Тогда супруги решили посмеяться над министром и принялись бранить его в письмах чуть не ежедневно. Похоже, Толстому надоело это читать, и распоряжение о перлюстрации было отменено. Петрункевич полагал, что министр интересовался их перепиской с женой, подозревая чету Петрункевичей в тесных контактах с П. П. Шуваловым, которого опасался. Но переписка подтвердила отсутствие таких связей.
В мае 1883 года Петрункевичу было предоставлено право выбрать любой город в качестве места жительства, за исключением столиц. Он не задумываясь назвал Тверь. Там жил брат, семья Бакуниных, это было недалеко от Москвы и Санкт-Петербурга. Туда он перебрался уже в июне 1883 года. В скором времени его принял тверской губернатор А. Н. Сомов: «Вы доставили бы мне большое удовольствие, если бы избрали другой город и уехали отсюда». Петрункевич соглашался уехать только при условии, если Сомов испросит у министра внутренних дел разрешение о выезде Петрункевича с семьей за границу. Но губернатор в ответ замахал руками: «Что вы, что вы! Чтобы я обратился к графу Дмитрию Андреевичу с такой просьбой?!»
Тверь, сравнительно небольшой город с малочисленным обществом, была «столицей» земского либерализма. Центром притяжения местной общественной жизни была семья Бакуниных. На Дворянской улице в доме Арбузова обсуждались вопросы политики, литературы, философии. Здесь завязывались контакты. Бакунинское гнездо, Прямухино, было известно во всей губернии. Там родился М. А. Бакунин, гостили Н. В. Станкевич и В. Г. Белинский. С Бакуниными Петрункевич познакомился еще в 1864 году, когда учился в Санкт-Петербургском университете. Он жил на углу Большой Морской и Гороховой в мансарде дома Штрауха. А рядом — Г. И. Успенский. Как-то к братьям Петрункевичам пришел Александр Александрович Бакунин, уселся на одну из кроватей и, закурив толстую папиросу, стал расспрашивать об их политических взглядах. Он совсем недавно вернулся в Россию, был среди гарибальдийцев, в Лондоне сотрудничал с А. И. Герценом.
С семейством Бакуниных породнился и Михаил Петрункевич, который был женат на Любови Гавриловне Вульф, племяннице Бакуниных. По их протекции Петрункевич-младший стал старшим врачом в Тверской губернской земской больнице, он пользовался репутацией одного из ведущих организаторов земской медицины. Решением министра внутренних дел Д. А. Толстого он был уволен с должности, однако земство не подчинилось этому решению. Было постановлено никого не назначать на должность старшего врача до восстановления в ней М. И. Петрункевича.
В 1886 году срок ссылки закончился. Петрункевичи проехали по Крыму и вернулись в Черниговскую губернию. Там И. И. Петрункевича избрали земским гласным. Все как будто возвращалось на круги своя — при неизменном внимании к нему со стороны администрации. Петрункевича вызвали в Чернигов к губернатору А. К. Анастасьеву, известному своим самодурством. Тот передал письменный приказ киевского генерал-губернатора А. Р. Дрентельна, согласно которому Петрункевичу запрещалось проживать в Черниговской, Полтавской, Киевской, Волынской и Подольской губерниях. Анастасьев, внешне весьма любезный, утверждал, что не причастен к этому решению и готов ходатайствовать о его отмене, если Петрункевич откажется от звания гласного. Петрункевич был убежден, что на самом деле Анастасьев был зачинщиком этого приказа. И не собирался идти у губернатора на поводу. Он понимал, что, если сложит с себя обязанности гласного, совершит политическое самоубийство. Разумеется, он отказался. Анастасьев не унимался: «Конечно, я понимаю трудность вашего положения, но мне так хочется добиться отмены вашей высылки, что я сделаю вам большую уступку и, хотя не могу быть уверенным в согласии генерала Дрентельна, но все же… попытаюсь его убедить, если вы дадите мне слово, что не будете посещать земское собрание». Петрункевич все более раздражался: «Я нахожу, что это предложение еще менее для меня приемлемо, так как я считал бы недостойным действовать так относительно моих избирателей, только что мне оказавших свое доверие после более чем семилетней моей ссылки». Анастасьев еле сдерживался, но не терял надежды добиться своего. Он обещал содействовать отмене постановления Дрентельна, если Петрункевич даст ему письменные гарантии «придерживаться направления сообразно духу ныне царствующего государя». Петрункевич решил прекратить эту игру: «Позвольте мне, ваше превосходительство, сказать вам, что мы с вами совершенно различно смотрим на наши обязанности. Вы в качестве главы местной власти министра и потому вынуждены менять свое направление сообразно направлению министров. Вы изволили служить при графе Лорис-Меликове, затем при графе Игнатьеве, теперь вы служите при графе Толстом. Все они не похожи друг на друга и каждый вел свою политику, и вслед за каждым из них вам приходилось вести их политику. Я не служащий человек, а простой обыватель. Первая моя обязанность — иметь собственное мнение и иметь честность без утайки моих мыслей поступать согласно с тем, что думаю. Поэтому не только написать вам, но и сказать, что я переменил свои понятия и разделяю направление графа Толстого, было бы чистой ложью. Поэтому ваше предложение я считаю еще более неприемлемым, чем два предыдущие». В ответ Анастасьев дал Петрункевичу 24 часа на устройство дел и отъезд из губернии.
Петрункевич получил право вновь вернуться в родную Черниговскую губернию только в октябре 1904 года: министр внутренних дел П. Д. Святополк-Мирский позволил ему жить там, где ему заблагорассудится. До этого времени Петрункевичи обосновались в Твери, купив 225 десятин в Новоторжском уезде. Покупка земли позволила ему избираться в Тверское земство, и в итоге Петрункевич стал гласным. Это вызвало неудовольствие уже тверского губернатора П. Д. Ахлестышева, но поделать с этим он ничего не смог. Возможно, у молодого губернатора просто не хватило опыта.
В 1889 году Петрункевич получил разрешение поселиться в Москве. Этому способствовала фрейлина императрицы Е. С. Озерова, с которой А. С. Петрункевич встретилась в Царском Селе. Озерова взялась помочь. Она переговорила с министром внутренних дел И. Н. Дурново. Тот признал, что Петрункевича ни в чем определенном не обвиняют, просто около него постоянно собираются «вредные» люди. Озерова возмутилась, обратилась к императрице, и высочайшее вмешательство принесло свои плоды. Благодаря переезду в Москву Петрункевичи смогли дать сыновьям достойное гимназическое образование.
Поделиться книгой: