По следу Саламандры

— Нет, пожалуй, — сам себя удивляя этим, сказал Клосс.

— С материка идет стена ливня, — заметил привратник, а ему можно было верить. — Вы не успеете проделать и половину дороги домой, как он будет здесь.

— И все же нет, — сказал Клосс, отчасти из чистого чувства противоречия, отчасти потому, что увидел извозчика, поджидавшего на углу.

Возле полицейского управления часто застревали извозчики, в ожидании припозднившихся антаеров или срочной поездки на другой конец огромного города по делам полицейской службы. Извозчику могли также предложить исполнить малозначительное поручение, а по пути он мог и подвезти пассажира. Так что околачиваться возле полиции им было выгодно.

Клосс быстрым шагом пошел к извозчику. Бежать вроде как гордость не позволяла, а идти неспешно под дождем мешал здравый смысл.

Когда он преодолел уже две трети расстояния до брички с поднятым верхом, от стены на противоположной стороне улицы отделилась тень… Долговязая тень в плаще. В шляпе, очертанием напоминающей охотничью.

Тень метнулась к бричке и вскочила в нее, так что вся повозка заколыхалась на рессорах, и пламя в фонарях у облучка дрогнуло.

Незнакомец крикнул что–то вознице, и тот, щелкнув в воздухе бичом, пустил лошадей сразу в крупный галоп.

— Ах, ты!.. — Клосс едва сдержал ругательство. Но возвращаться было уже глупо, и он засеменил под дождем, ища глазами другого извозчика.

Что бы сделал или сказал усталый Клосс, если бы знал, что неизвестный, перехвативший у него извозчика, и был злополучный беглец из твердыни Намхас, уже прибывший в Мок–Вэй–Сити и на несколько шагов опережающий Кантора, идущего по следу?

Да и что бы Клосс мог сделать? Извозчики, особенно ввиду надвигающегося дождя, ездят шибко.

* * *

Хикс Хайд и доппельгангер…

История Хайда с двойником началась жуткой дождливой ночью, когда он скитался во тьме и безысходности, решившись свести счеты с жизнью. О да! Все причины для этого у него были.

Он уже попробовал к тому времени карьеру военного репортера, но война оказалась никому не интересна. Уорлд Пауэр[3] постоянно вела войны на своих границах. Очередная война не интересовала обывателя, даже если на этой войне гибли молодые солдаты, не очень понимающие, за что они отдают свои жизни. С непрерывными войнами всегда так, и военный репортер понял это еще до того, как внезапно наступил мир.

Он пытался донести до сознания обывателей, что это не рядовая война на границах. Что это мировая, если так можно выразиться, истребительная война двух крупнейших держав за господство над всем миром. Но подобные категории пугали издателей и не были доступны пониманию обывателя.

Успел Хайд побывать и известным писателем. Он написал три книги. Одну о войне, одну о мире и одну о любви. В этих книгах он сказал все, что имел сказать. Его выслушали. С ним согласились. С ним немного поспорили. От него отвернулись.

Побывал драматургом. По его пьесе поставили спектакль. Спектакль прошел с успехом. О нем написали благоприятные отзывы. Весь сезон на него ходил зритель. Но спектакль вышел из моды, и его перестали давать.

Хайд выпустил книгу стихов, и ее похвалили, но, кажется, так и не поняли. Это не его субъективное мнение — книгу действительно не поняли. Стихи, возможно, и не были хороши. Они, собравшись вместе под одной обложкой, оказались очень неровными. В них были такие крик и боль, которые непривычно встречать в стихах.

Жизнь состоялась, прошла и закончилась. Оставалось красиво подвести черту. Спеть последнюю песню. Хайд считал, что самоубийство его тоже должно быть актом искусства. Но для этого последнего творения не хватало самой малости — вдохновения. Он не мог решить, как именно это следует сделать, и продолжал мучительно размышлять. Оставался ничтожный шанс, что его убьют где–нибудь в злачном месте.

Он был достаточно молод для того, чтобы хотеть чего–то, но он не хотел.

Он был достаточно зрелым человеком для того, чтобы понять многое в жизни. Но он не понимал. Он перестал понимать.

Он понимал только одно: что не хочет и не может делать что–либо. Незачем.

Он ничего не хотел сказать людям. Он ничего не хотел получить от людей. Он заработал немного денег и мог жить вполне прилично. Банковские вклады были доходны. У него была просторная квартира, в которой было пусто и не прибрано. Как пронеслись по этому его логову ураганы дружеских гулянок, так и остался затухающий хаос.

У него были связи и знакомства, но не завелось друзей.

У него были подружки и поклонницы, но не завелось семьи.

Он влюблялся и закручивал бурные романы, но они проносились через его жизнь и таяли, улетая к горизонту.

Он шел по улице, у которой не было названия. Да что там — у этой улицы не было даже проезжей части и тротуаров. Просто брусчатка, свинцово светившаяся под фонарями мокрой чешуйчатой спиной. Фонари торчали прямо посреди улицы. Белые шары светили тускло. Вокруг них ореолом поблескивали нити дождя.

Кошмарная дождливая ночь.

Мокрая улица.

Редкие фонари.

Низкие дома с нахлобученными до бровей тяжелыми крышами. И лесенки вниз, — в подземелья, к запаху прокисшей калиновки и жареного мяса каракатиц с укропом.

Он спускался в каждый третий подвал и заказывал большую чашку калинового вина. Закусывал неизменными каштанами вперемешку с шелухой из вазочек, привинченных к деревянным столам. Потом, с трудом очистив пару каштанов, он заказывал еще одну чашку и расплачивался.

Он выходил под дождь и шел в следующий подвал.

Продолжая свою меланхолическую прогулку, Хайд заметил в какой–то момент просветления, что кружит по этой жутковатой улице с подозрительными личностями, шныряющими вдоль темных домов, круговертью дождя и ветра, пьяными фонарями, скрипящими вывесками и хороводом теней.

Он сделал это открытие, когда обнаружил, что забыл в каком–то из подвалов зонт, потом, зайдя в очередной подвал, нашел свой зонт там, где его оставил, забрал — и забыл его там, где бармен приветствовал его словами: «А, это снова вы!»

Он собрался и, выпив две чашки, вышел под дождь снова. Зонт был потерян уже окончательно. Хайд осмотрелся. Он решил, что следующим подвалом будет тот, где он уж точно еще не был. Но выполнить столь четко сформулированную задачу оказалось сложнее, чем поставить.

Да, все перила казались ему знакомыми, а на вывески он прежде не смотрел. Предстояло проделать трудную работу: обойти все входы в кабачки, по перилам и ступеням опознать те из них, которые он уже посещал, и выбрать тот, где он еще не был сегодня.

Это была интересная, новая в его жизни задача. И он отдался ей со всей страстью, на которую был способен всякий раз, когда чем–либо увлекался.

Наконец, один из подвалов был опознан им как совершенно не исследованный. Здесь не было перил. Ни чугунных, ни кованых, ни деревянных, а ступеней было всего три. Но главное — из подвала доносилась музыка. Раньше он не слышал музыки в этих заведениях.

Он огляделся и не нашел знакомых ориентиров. Получалось, что в этой части улицы, которая сбегала с одного холма и взбиралась на другой, он еще не был. Это обстоятельство, отсутствие перил, музыка — все говорило за то, что сложнейшая задача, кажется, решена.

Он скатился по ступеням, едва не падая, и ввалился в полутемный зал. Да, так и было — он никогда еще не бывал здесь. Ни прежде, ни этой ночью.

На столах нет вазочек с каштанами, но зато обычные массивные столешницы облицованы зеркальной плиткой. Народу много. В глубине длинного сводчатого зала, похожего на пещеру, обустроена эстрада. На подмостках кривлялось странное существо, издававшее то визгливые, то гортанные звуки, которые в сочетании с непростой и весьма интересной музыкой давали завораживающий, пьянящий эффект.

Позади странного существа, выделывавшего со своим телом чудеса акробатики в такт музыке, сидели музыканты, с безучастным видом наигрывавшие что–то залихватское, легкомысленное и будоражившее в душе самые темные, самые тайные струны. Они разве что не зевали во весь рот, но музыку исполняли виртуозно. Так бывает иногда.

Хайд пошел вперед, натыкаясь на скамьи и спины людей, заполнявших зал. Он отыскал себе место возле эстрады и сел за стол. Подошел бармен и поставил перед ним чашку калиновки.

Некоторое время Хайд сидел и слушал. Он выпил две или три чашки вина, причем за каждую следовало платить немедленно и несколько дороже, чем в других местах. Видимо, взимались деньги за музыкальное сопровождение выпивки.

Постепенно до затуманенного мозга писателя, поэта и драматурга стала доходить информация, заложенная в текстах песен, и тут он во всей полноте осознал, что певец поет чушь.

Это был бред и белиберда. Причем белиберда не нарочитая, а с тем неповторимым пафосом, который сопровождает все, что рождается от вдохновения вопиющей бездарности. И было ясно, что певец не отдает себе отчета в том, что тексты песен не годятся даже для концерта в доме призрения для безумцев. Нельзя было назвать их поэзией даже в ироничном или переносном смысле.

Однако музыка была хороша. Певец владел голосом, как ангел Исхода, поющий Песнь Последнего Дня. Музыканты весьма недурно обходились с инструментами. А более прочего зачаровывали немыслимые движения певца. Пусть они выглядели порой нелепо, но были виртуозны и так же органичны, как движения человека, который ходит, пьет воду или оборачивается на окрик.

Как–то все этот парень делал очень по–своему. Он как–то эдак выбрасывал в сторону руку с растопыренными пальцами и вновь отдергивал ее к себе, словно обжигался, он сплетал и расплетал ноги, словно они были веревочные, и тут же упруго подпрыгивал.

Движения перетекали одно в другое, как течет вода, как гусеница превращается в бабочку и как огонь костра пожирает дрова. И все время творилось чудо, порождавшее и развивавшее чувство.

Хайд волевым усилием перестал воспринимать нелепые слова очередной песни и начал набрасывать стихи под эту музыку. И немедленно получилось: о войне, о мире, о любви. О скитаниях вечных и о земле.

И когда эти, новые, слова уложились на музыку и слились с ней, то Хайд почувствовал, как покрывается холодным потом. Это было сильное переживание. Само собой, счеты с жизнью он сводить раздумал.

Но главным было даже не это. Хайд понял, почему люди не восприняли его поэзию. Потому, что это были песни. Их нужно было не читать, а петь. Даже скорее кричать страшным голосом, то срываясь на фальцет, то завывая и содрогаясь в конвульсиях, как этот парень.

Между тем музыканты закончили выступление. Публика поблагодарила исполнителей жидкими овациями, и те начали собирать инструменты.

Нужно заметить, что сам Хайд не умел танцевать вовсе. И на то были причины. Еще он панически боялся публичных выступлений. И на это была одна причина, о которой он боялся даже думать.

— Позовите за мой столик солиста, — попросил Хайд бармена, принесшего очередную чашку калиновки.

— А что ему сказать, чтобы он пришел? — поинтересовался тот.

— Скажите, что я его брат–близнец, — пошутил Хайд.

Бармен отшатнулся и всмотрелся в лицо поэта.

— А ведь действительно! Как это я сразу не заметил? — с серьезным видом пошутил бармен в ответ и ушел.

Он переговорил с музыкантом и подвел его к Хайду.

— Д–да нет у м–меня ник–к–какого б–брата! — донеслось до писателя.

Эксцентричный музыкант, тощий, как вяленая рыба, плюхнулся перед Хайдом на скамью.

— Вы что ли м–мой б–б–бра… — начал было он, здорово заикаясь, но осекся.

Он посмотрел на себя в зеркальную столешницу, потом на Хайда. Потом повторил эту операцию и расхохотался, обнаружив ужасные гнилые зубы и премерзкий запах изо рта.

Хайд ужаснулся, но тут же вспомнил, что и сам давно не носил собственных зубов. Зубы у него поменялись на протезы, сразу после того как он вернулся с войны.

— Вот это я п–понимаю! — воскликнул музыкант, отсмеявшись. — Вот это да! Я готов поверить. Правда! Вот только моя п–покойная матушка умела считать до двух и была в сознании, когда я п–протискивался головой на свет, оттуда, куда любил наведываться мой п–папаша. И она заметила бы, если бы я был не один. Так кто вы т–такой?

— Мое имя Хайд. Хикс Хайд. Насчет того, что я наш брат, я пошутил. А как ваше имя?

— Питер Таргет мое имя! Но шутка удалась! Действительно, одно л–лицо! Как вам это удалось сделать?

Хайд внутренне содрогнулся.

Он понял причину смутно узнаваемых черт парня, назвавшего себя Питер Таргет. Он украдкой взглянул в зеркало столешницы и снова на собеседника. Никто и никогда не узнает, каких трудов стоило ему скрыть потрясение и спокойно сказать:

— Я намерен угостить вас и сделать одно предложение. В этом предложении есть все. Слава, деньги. успех. Творческая реализация. Возможности.

— А я с удовольствием выпью за ваш счет и п–нослушаю! — бесшабашно заявил Питер. — Думается мне, что человек, который носит мое лицо, д–дурного не п–п–предложит.

Да, Питер Таргет был полным и стопроцентным двойником Хайда. Двойником, встреча с которым сулит беду, если верить приметам. Даже родинка над левым уголком рта была точно такая же.

Питер был более худ. Но и Хайд не отличался избытком плоти. Питер нуждался в ремонте зубов, но и Хайд в свое время пережил подобное. Питер носил длинные волосы цвета каштанов, но и короткая прическа Хайда была такого же цвета, если бы не седина, начавшая наступление в самое последнее время.

— Мое предложение заключается в том, чтобы вы стали мною, — сказал Хайд. — Или, что вернее, чтобы мы стали одним человеком.

Питер поперхнулся и чуть не откусил край чашки. С этого момента никому не известный певец Питер Таргет перестал существовать. Такого человека не стало вовсе.

Дело в том, что Питер не интересовался ничем в жизни, кроме возможности петь и танцевать для публики. Деньги, женщины, слава, возможности — ничто не интересовало его. Все, что было ему нужно, — музыка и публика. Он не мог жить без этого. Вернее только в эти минуты жил.

Он сразу поверил Хайду. Он не мог предположить подвоха. Да подвоха–то и не было.

Питер был едва образован, наивен, не от мира сего. Он даже на бытовом уровне выражал свою мысль либо готовыми штампами, почерпнутыми из уличного разговорного языка, либо корявыми и невнятными, перегруженными выражениями. Только самые простые вещи давались ему легко. При этом он сильно заикался, так, что порой вообще не мог сказать, что думает, если хоть немного волновался при этом.

А пел и танцевал он божественно.

Идея стать другим человеком понравилась ему. Это было своеобразной веселой игрой. А Питер был почти как ребенок. Хайд с ужасом узнал о том, что они были ровесниками. Даже месяц рождения совпадал. Но если Хайд к тридцати трем годам прошел через славу и забвение, через войну и мир, через невероятные порою приключения, то Питер был абсолютным девственником в прямом и переносном смысле.

О поэзии Питер знал только то, что «это должно быть складно», однако новый текст, предложенный Хайдом для его песни, потряс непосредственного парня до слез.

В рамках игры «стань Хайдом» нужно было научиться носить дорогие костюмы джентльмена, ходить, как Хайд, и перенять его жесты, что для талантливого танцора было нетрудно. Новые зубы понравились ему больше всего.

Квартирка, маленькая и уютная, в отдаленном районе Ронвиля, снятая для него Хайдом, была олицетворением сбывшейся мечты. Потребности Питера оказались на удивление невелики.

Хорошее питание за двадцать дней довело его до кондиции Хайда. Теперь, стоя перед зеркалом в одинаковых костюмах, они оба поражались сходству.

— Теперь, — сказал Хайд, — ты должен усвоить самое главное. Мы нигде больше не должны показываться вместе. Ты появляешься только на сцене. Ни с кем не разговариваешь. Просто не открываешь рта. Ты поешь и танцуешь. Вся слава твоя. Но потом я подменяю тебя. Я буду разговаривать с журналистами, я веду дела, связанные с концертами, я занимаюсь всем. Ты же, кроме сцены, выходишь на улицу только с моего ведома и только в гриме, чтобы никто тебя не мог узнать. Это понятно?

— Эт–то х–хорошо, что т–ты будешь з–за м–м–меня г–гово–рить, — расплываясь в белозубой улыбке, сказал Питер.

— Завтра твое первое выступление, — объявил Хайд. — Зал небольшой. Но это только начало.

Двойника все устраивало. Он прекрасно чувствовал себя на сцене. Лучше, чем где бы то ни было. И так он чувствовал себя только на сцене.

Делая из Питера свою копию, Хайд развил бурную деятельность. Он нанял оркестр и разучил с ними восемь песен на свои слова и на музыку Питера. Питер репетировал один. Впрочем, он и не нуждался в серьезных репетициях. Оркестр недоумевал, потому что Хайд отказывался петь иначе как на концерте. Это породило слухи. Слухи породили интригу.

На концерт Хайд пригласил кучу ненужных богемных личностей, но главное — он пригласил толпу репортеров и критиков, а самое главное — Поупса Мэдока, самого крупного импресарио в Мок–Вэй–Сити и во всей Метрополии.

Хайд был окрылен. Он почти не волновался. Он знал, что будет успех. Но все же ликование накатывало волной, когда он среди суеты столбенел, вдруг понимая, КАКОЙ будет успех.

И Питер не подвел его. Успех был колоссальный.

А мистер Поупс Мэдок предложил недурственный контракт. Хайд поломался немного, набивая цену, и подмахнул контракт, после чего сгоряча буквально вбил в документ печатку.

На Хайда обрушилась слава.

Питер работал как проклятый. Он мог делать по три, четыре, пять концертов в день. А Хайд, свежий, сияющий, велеречивый, захлебывающийся от вдохновения, выходил к народу, к журналистам, на рауты. Он был повсюду. Его награждали премиями, призами и поцелуями. Его возносили, его боготворили, наконец.

Питер, делавший эту славу в поте лица своего и на грани человеческих возможностей, даже не подозревал о ней. Для него весь мир был — сцена, музыка, овации и отдых с коротким блаженным забытьем от горстки кенди–табс.