Заговор «красных маршалов». Тухачевский против Сталина

Из совокупности всех ранее приведенных свидетельств, в той или иной мере объясняющих мотивацию политического выбора гвардии подпоручика Тухачевского, следует, что этот выбор был вполне осмысленным, но вряд ли мотивирован вдруг возникшими у дворянина-монархиста увлечением революционным марксизмом и «верой в коммунизм». Все близко знавшие его в то время в один голос утверждают, что он ни в коей мере не был большевиком. Он был увлечен перспективой реализации широкомасштабных, «наполеоновских» планов, открывавшихся перед российской революционной армией. Он был увлечен перспективой «коммунистического империализма», как однажды он сам написал об этом, рассуждая о «мировой революции», вносимой на русских революционных штыках в другие страны. Основная смысловая нагрузка в словосочетании «коммунистический империализм» для него приходилась, несомненно, на его вторую часть, а «коммунистический» являлось лишь инструментом реализации «империализма», идеологическим инструментом мобилизации масс. Напомню его рассуждения, переданные Ферваком, о том, что ему, Тухачевскому, все равно под какими знаменами, пусть даже под красными с марксистскими лозунгами, будет водружен флаг Победы над Варшавой и константинопольской Софией. И вскоре он «сделал ставку на сволочь».

Надо сказать, что политический выбор Тухачевского осуществлялся в условиях выбора и других офицеров-семеновцев, его приятелей и тоже был неоднозначен.

Полковники л-гв. Семеновского полка Р.В. Бржозовский и С.И. Соллогуб в 1918 г. уехали в Польшу. Там второй из указанных офицеров занял достаточно высокий воинский пост. Кадровый офицер-семеновец, начавший войну в составе «первого эшелона фронтовиков» с 2 августа 1914 г., правда к 1917 г. уже служивший в армейских штабах Генерального штаба, полковник Сергей Иванович Соллогуб (1885–1939), тоже выпускник Александровского военного училища, ровесник и сокурсник полковника Бржозовского, во время советско-польской войны был офицером связи в штабе высшего командования польской армии. В 1939 г., после крушения Польши и присоединения Западной Украины и Западной Белоруссии к СССР, и Бржозовский, и Соллогуб, оказавшиеся на территории, занятой советскими войсками, были арестованы НКВД и расстреляны.

Венцкевич Станислав Владиславович (1887 – после 1938), штабс-капитан (1917), полковой адъютант, дворянин г. Калиша, католик по вероисповеданию, окончил Калишскую гимназию, сдал экзамен на прапорщика запаса армейской пехоты при штабе 11-й пехотной дивизии, прапорщик с 1.11. 1912. Осенью 1914 г. он был призван в ряды полка и отправился на фронт. Заслужив к 1 января 1916 г. 3 награды, после ранения был отправлен «на излечение от ран с 26 июля 1916 г…»342 (приказ от 15 января 1917 г.) и был произведен в подпоручики гвардии 10.8.1916. После излечения Венцкевич был переведен в запасной батальон полка. Как Бржозовский и Лобачевский, он уехал в Польшу. В польской армии он дослужился до чина майора343.

Капитан М.М. Клингенберг, уволенный в отпуск 23 ноября 1917 г., поступил на службу в Украинский Окромешный Войсковой курень Козаков Запорожцев344.

Капитан Д.В. Комаров 1-й, до 27 января 1918 г. командовавший фронтовым полком345, остался в СССР и в октябре 1930 г. был арестован в Ленинграде по так называемому «делу семеновцев» (за то, что вывез с фронта полковое знамя и спрятал его в полковом соборе в Петрограде) и в мае 1931 г. расстрелян.

Старый приятель Тухачевского по л-гв. Семеновскому полку капитан барон Типольт, оставшийся в Советской России, в 1920–1921 гг. служил в штабе Западного фронта у Тухачевского. Он сопровождал командзапа и в командировке в Петроград, когда тот был назначен командующим 7-й армией и Петроградским военным округом и организовывал взятие мятежного Кронштадта.

Другой долговременный близкий сотрудник, однополчанин Тухачевского Павел Иванович Ермолин (1884–1938) родился в семье отставного офицера и происходил из дворян Пензенской губернии346, являясь, таким образом, «земляком» Тухачевского347. После окончания Симбирского кадетского корпуса Ермолин поступил в Александровское военное училище и был выпущен из него в 1904 г. подпоручиком в л-гв. Семеновский полк348.

Ермолин пробыл в л-г. Семеновском полку до 1910 г. Он поступил в Академию Генерального штаба, которую закончил в 1912 г., и в декабре этого же года был произведен в штабс-капитаны. По окончании академии штабс-капитан Ермолин возвратился на службу в свой полк. Согласно «Списку по старшинству…» от 16 января 1914 г. Ермолин находился в составе полка в должности командира 15-й роты349. До октября 1914 г. он все еще числился в списках своего полка. Таким образом, он должен был быть знаком с Тухачевским не только по Пензе, но и по полку, и по фронту. Впрочем, в октябре 1914 г. Ермолин уже служил в армейских частях на штабных должностях350. С начала 1918 г. он оказался в составе Красной армии351. Здесь Тухачевский и Ермолин – два земляка, два «александрона», два «семеновца» – встретились вновь. С конца ноября 1918 г. Ермолин был начальником штаба 5-й армии, которой с апреля 1919 г. командовал Тухачевский.

При весьма смутных обстоятельствах, которые нуждаются в отдельном исследовании, 27 июля 1919 г. Ермолин был смещен с должности в самый разгар побед 5-й армии352. Однако в феврале 1920 г., по настоятельным требованиям только что назначенного командующим Кавказским фронтом Тухачевского, он вновь поступает в его распоряжение. После этого, очевидно высоко ценимый Тухачевским как штабной оперативный работник, старый приятель, однокашник и однополчанин, Ермолин следует за будущим маршалом по всем ступенькам служебной лестницы. Всюду Тухачевский «тянет» за собой Ермолина вплоть до начала 1922 г353: с апреля по декабрь 1920 года он – помощник начальника штаба Западного фронта; с декабря 1920 по август 1921 года – начальник штаба фронта. С переводом Тухачевского начальником Военной академии РККА, как выше уже отмечалось, Ермолин переводится туда же «в распоряжение начальника академии». Их пути разошлись лишь в конце января 1922 г., когда Тухачевский получил вновь назначение командующим Западным фронтом, а Ермолин остался на преподавательской работе в Военной академии РККА354.

С введением так называемых «категорий» для военнослужащих РККА Ермолину в 1924 г. была присвоена «категория – 10» (К-10)355. Это примерно соответствовало будущему персональному званию «комбриг» или «бригадному генералу». В 1926 г., в соответствии с проведенной аттестацией, П.Ермолин был аттестован как «соответствующий занимаемой должности и должности наштакора»356.

Достаточно близкие отношения Ермолина с Тухачевским и членами его семейства сохранялись и в 20-е, и в 30-е гг.357 Один из выступавших на Военном совете при наркоме обороны 1–4 июня 1937 г., посвященном рассмотрению «дела Тухачевского и военно-фашистского заговора», в числе близких к арестованному маршалу людей указал: «…Ермолин – бывший начальник штаба Тухачевского по Западному фронту…»358.

В войсках Западного фронта, которым в 1922–1924 гг. командовал Тухачевский, в должности помощника командира 79-го стрелкового полка 27-й стрелковой дивизии служил М.Э. Мейендорф (г.р.1887), бывший подпоручик л-гв. Семеновского полка, русский, дворянин из Петербурга, имевший неоконченное физико-математическое образование в Петербургском университете, затем обучавшийся в Павловском училище.

В Научно-уставном отделе Штаба РККА, когда его начальником был Тухачевский, служил еще один офицер-семеновец – бывший штабс-капитан М.В. Гильшер359, а в историко-биографическом секторе – некий И.Н. Толстой, возможно, бывший капитан л-гв. Семеновского полка360.

Еще один эпизод, пожалуй, характеризует отношение Тухачевского к своим однополчанам по л-гв. Семеновскому полку. Видимо, в душе бывшего гвардии подпоручика Тухачевского сохранилось что-то более эмоционально сильное, чем просто память о поручике П.А Купреянове, погибшем в 1915 г., раз в 1927 г., с определенным риском для своей репутации, он помог его сестре А.А. Купреяновой выехать из России, оформив этот отъезд как учебу в Германии. Там ее дожидался уехавший ранее ее жених Жуков. Он увез ее сначала в Грецию, а затем в Америку. У нее было двое детей, и она скончалась в 1983 году361.

Помог Тухачевский и своему приятелю бывшему капитану л-гв. Семеновского полка барону А.А. Типольту, служившему, как уже отмечалось выше, одно время (в 1921 г.) в штабе будущего маршала в 7-й Красной армии, когда в 1935 г., после убийства С.М. Кирова, его в числе так называемых «бывших людей», проживавших в Ленинграде должны были депортировать в Казахстан. А.А. Типольт обратился за помощью к тогда уже весьма влиятельному Тухачевскому и, благодаря ему, был оставлен в покое, в Ленинграде.

В связи с приведенными выше фактами уместно, думается, привести свидетельство Л.Л. Сабанеева. Подытоживая свое мнение о личности Тухачевского, он заключал: «…Возвращаясь к Тухачевскому, могу сказать, что общее мое впечатление от него было чрезвычайно хорошее; это был человек очень благородный, отважный, культурный, не лишенный чудачеств и склонности к сатире. Он делал много добрых и хороших услуг людям своего круга в тяжелые времена военного коммунизма, выручал из объятий ВЧК многих, но всегда «некоммунистов». У него был свой план жизни, в котором коммунизм был только поводом и средством временного характера. Но в герои коммунизма его записывать было бы ложью, ему самому противной»362.

Некоторые колебались, выбирая между «красными» и «белыми». Характерно в этом отношении поведение капитанов Б.В. Энгельгардта и С.К Лобачевского. По свидетельству Корнфельда, Тухачевский «был очень дружен… с капитанами Лобачевским и Энгельгардтом…Они имели репутацию превосходных боевых офицеров и томились обстановкой петербургского тыла»363. Все трое отправились на фронт 2 августа 1914 г.

Сигизмунд Казимирович Лобачевский (1893–1920), капитан (октябрь 1917) – кадровый офицер и «коренной семеновец», ровесник Тухачевского, поляк, дворянин (из Киевской губернии), католик по вероисповеданию, происходил из семьи полковника. Лобачевский принадлежал к известной, хотя и не очень родовитой дворянской фамилии: он был правнуком знаменитого и выдающегося русского математика Лобачевского364. Окончивший Владимирское военное училище (в Киеве), он был выпущен в 1913 г. подпоручиком в л-гв. Семеновский полк. В этом чине он был и в начале Первой мировой войны. Невысокий ростом, по отзыву однополчанина, Лобачевский был «молодым, но толковым офицером»365. За отличия в последних боях л-гв. Семеновского полка 7 и 8 июля

1917 г., будучи командиром 3-го батальона, капитан Лобачевский, «находясь в передовых цепях, – как записано в приказе о его награждении, – под сильным и действительным огнем противника личным примером ободрял солдат своего батальона и, руководя отражением неприятельских атак, неоднократно и без потерь выводил свой батальон из чрезвычайно тяжелых положений». Спустя два дня, в новом бою 11 июля Лобачевский вновь отличился: когда часть его солдат начала отступать, он «лично собирал их и вновь заставлял занять образовавшийся прорыв, чем способствовал отражению атаки» противника. Как ранее уже было сказано, солдаты, от мнения которых теперь зависело награждение офицеров, несмотря на известную строгость их командира, по достоинству оценили его храбрость, командные качества и поведение в этих боях и сочли его достойным награждения почетной для офицера солдатской наградой – Георгиевским крестом 4-й степени «с веточкой».

Капитан Лобачевский оставался в Гвардии Семеновском резервном полку в Петрограде до осени 1918 г. В октябре 1918 г. он уехал, как и полковник Бржозовский, в Польшу, получившую независимость, в формировавшуюся польскую армию. Однако, в отличие от Бржозовского, который «осел» в своем имении под Вильно и, очевидно, по состоянию здоровья не мог нести военную службу (хотя, по другим сведениям, он все-таки вступил в польскую армию), Лобачевский, родиной которого была Киевская губерния, в составе польской армии погиб в ходе советско-польской войны в сентябре 1920 г. в боях под Минском, который отбивали у поляков войска его некогда близкого друга Тухачевского.

Капитан (с ноября 1917 г.) Энгельгардт Борис Вадимович (1889–1941), сын действительного статского советника, В.П. Энгельгардта, богатого смоленского помещика, владения которого измерялись тысячами десятин земли366, происходил из старинного дворянского рода, представители которого служили России с XVII в.367 Унаследовав немецкую фамилию, Энгельгардты быстро обрусели.

Б.В. Энгельгардт по образованию и воспитанию не был в полном смысле кадровым офицером. Согласно официальным документам Генерального штаба, он окончил Императорское училище правоведения в 1910 г., поступил рядовым гвардии на правах вольноопределяющегося 1-го разряда (в 1910) и в 1911 г. выдержал экзамен на чин подпоручика гвардии в Павловском военном училище368. Согласно «Списку по старшинству в чинах офицеров» на 1.1.1914 г., Энгельгардт значился подпоручиком 5 роты л-гв. Семеновского полка с 6.8.1911 г., а в 1913 г. вышел в отставку369. Судя по тому, что через год службы в л-гв. Семеновском полку он вышел в отставку, первоначально Энгельгардта не особенно привлекала военная службы и военная карьера. Скорее всего, если учесть выдающиеся командные и боевые качества, им проявленные в ходе войны, Энгельгардта тяготила не сама по себе военная служба, но повседневная полковая армейская рутина. Во всяком случае, он оказался склонен продолжать службу чиновником в соответствии со своим гражданским, юридическим образованием. Лишь неумолимые обстоятельства – начавшаяся в 1914 г. война – вынудили его возвратиться в ряды л-гв. Семеновского полка.

Вскоре в боях он проявил не только личную исключительную храбрость, мужество и хладнокровие, но и командные качества. По свидетельству сослуживцев, в боях «Энгельгардтом была проявлена исключительная смелость в сочетании с изумительным хладнокровием…»370. Однажды «в ночной атаке Энгельгардт, не замечая, что солдаты, не выдержав сильного огня, залегли, ворвался один в немецкий окоп с осиновым колом, вырванным из проволочного заграждения. Там он гвоздил этим своеобразным оружием немцев направо и налево и успел взять в плен офицера, пока его осмелевшая рота не подоспела на выручку. За это, кажется, он представлен к Георгию»371. Осенью 1915 г., когда «почти все офицеры были ранены или убиты, Борис Энгельгардт со своим уцелевшим едва ли наполовину батальоном, получив приказание, как всегда спокойный и подтянутый, бросился в атаку и был тяжело ранен»372. В 1915 г. Энгельгардт был произведен в поручики373. 29 августа 1916 г. – в штабс-капитаны374. К 1917 г. штабс-капитан Б.В. Энгельгардт за отличия в боевых действиях был награжден 6ю орденами, включая св. Георгия 4-й степени (18.7.1916)375 и св. Владимира 4-й степени с мечами и бантом (13.4.1915).

Во время последних боев л-гв. Семеновского полка, в ходе наступления Юго-Западного фронта в июне – июле 1917 г. «за отличие в боях 7—14.7.1917 у деревни Мшаны до местечка Скалат», по решению солдат батальона, уважавших и любивших своего командира за храбрость и выдающиеся командные качества, штабс-капитан Энгельгардт был награжден почетной солдатской наградой – Георгиевским крестом 4-й степени «с веточкой»376.

Согласно протоколу № 31 заседания полкового комитета гв. Семеновского полка 11 ноября 1917 г., капитан Энгельгардт, несмотря на обращенную к нему просьбу полкового комитета, добровольно сложил с себя командование 4-м батальоном, однако он оставался в полку, принял участие в последнем полковом празднике 21 ноября 1917 г. и уехал в Петроград, в гвардии Семеновский резервный полк 21 января 1918 г.377

Находясь после расформирования гвардии Семеновского полка в Петрограде, капитан Б.В. Энгельгардт в разговорах с офицерами-однополчанами обнаруживал откровенно антибольшевистские взгляды и намерение уйти в белую армию. В контексте вопроса об отношении офицеров-семеновцев к революционным событиям в России в 1917 г., особенно к Октябрьской революции, поставленного на рассмотрение, в случае капитана Б.В. Энгельгардта особое внимание привлекают нижеследующие свидетельства.

По свидетельству Корнфельда, уехав в Москву, Тухачевский «через две или три недели…им (т. е. Энгельгардту и Лобачевскому) написал о том, что находится в Симбирске по приглашению Троцкого и формирует новые полки взамен Красной армии. Эта новая армия должна была быть вне какой бы то ни было политики»378. Далее «в своем письме, которое он написал не то Лобачевскому, не то Энгельгардту, он уговаривал и того, и другого перевестись в Симбирск, и там помочь ему в его большой и ответственной работе. И Лобачевский, и Энгельгардт были весьма поражены тем, чего ему уже удалось достигнуть, в частности, в смысле строгости в военной дисциплине, но все же отказались от полученного предложения»379. Сведения, сообщаемые Корнфельдом в воспоминаниях, однако, нуждаются в уточнении.

Попутно заметив, что автор воспоминаний, конечно, оговорился, назвав «Красную Гвардию» «Красной армией», прежде всего, необходимо пояснить, что в Симбирске во главе 1й Революционной армии Тухачевский оказался в конце июня 1918 г. Следовательно, письмо, полученное Энгельгардтом и Лобачевским от Тухачевского из Симбирска, не могло быть написано и отправлено им ранее конца июня – начала июля 1918 г., а скорее всего, было написано после мятежа полковника Муравьева, командующего советским Восточным фронтом (11 июля 1918 г.), но до 22 июля 1918 г., когда Симбирск был захвачен чехословаками и возвращен частями 1-й Революционной армии только в сентябре 1918 г. Однако в это время Энгельгардта уже не было в Петрограде: в это время он уже находился в Симбирске, в составе штаба Тухачевского. В связи с этим следует исправить свидетельство Корнфельда: в нашем распоряжении нет никаких сведений о том, как отнесся к приглашению Тухачевского капитан Лобачевский, однако, что касается Энгельгардта, то он принял предложение своего приятеля, командовавшего 1-й Революционной армией и прибыл в Симбирск в конце августа или в начале сентября 1918 г. Об этом имеются свидетельства, в том числе и самого Тухачевского, и сотрудников его штаба.

По воспоминаниям Н.И. Корицкого, в сентябре 1918 г. начальника оперативного управления штаба 1-й армии, перед самым началом Сызрано-Самарской операции (сентябрь 1918 г.) «Тухачевский представил мне в своем салон-вагоне человека средних лет, небритого, в каком-то поношенном френче, небрежно развалившегося в кожаном кресле:

– Энгельгардт.

…Энгельгардт, представленный мне Михаилом Николаевичем, тоже был смолянином, земляком Тухачевского и, кроме того, его сослуживцем по Семеновскому гвардейскому полку. К нам он прибыл с предписанием Всеросглавштаба380. Свои клятвенные заверения честно служить Советской власти Энгельгардт подкреплял ссылкой на былые дружеские связи с командармом» 381.

Корицкий утверждает, что капитан Б. Энгельгардт появился в штабе 1-й Революционной армии, в распоряжении ее командарма Тухачевского перед самым началом Сызрано-Самарской операции. Эта операция проводилась с 14 сентября по 8 октября 1918 г. Однако, согласно воспоминаниям самого Тухачевского, капитан Энгельгардт принимал участие еще в предшествующей боевой операции 1-й Революционной армии – Симбирской (9—28 сентября 1918 г.). 12 сентября, во время штурма самого Симбирска, «переправой руководил тов. Энгельгардт», – вспоминал командарм-1382. Эта операция официально проводилась с 9 по 28 сентября 1918 г. Следовательно, Энгельгардт появился в штабе Тухачевского не перед Самаро-Сызранской, а перед Симбирской операцией, т. е. до 9 сентября 1918 г., видимо, в начале месяца (чтобы он мог успеть принять участие в ее подготовке). Поэтому Корнфельд ошибается, утверждая, что Энгельгардт отказался принять предложение Тухачевского приехать в Симбирск и принять участие в боевых действиях на советском Восточном фронте в составе 1-й Революционной армии, которой командовал его приятель-однополчанин. И, действительно, Корнфельд несколько противоречит сам себе: сообщая об отказе Энгельгардта и Лобачевского отправиться в Симбирск к своему другу Тухачевскому, автор воспоминаний тут же говорит, что «и Лобачевский, и Энгельгардт были весьма поражены тем, чего ему уже удалось достигнуть, в частности, в смысле строгости в военной дисциплине». Они могли быть «поражены» организационными успехами своего товарища, лишь непосредственно увидев и оценив его достижения в организации «новой армии». Отсюда следует, что оба офицера не отказались, а, напротив, согласились на предложение Тухачевского и приехали в Симбирск. Во всяком случае, относительно Энгельгардта имеются прямые подтверждения в цитированных выше воспоминаниях самого Тухачевского и Корицкого. Кроме того, Корицкий отмечает, что Энгельгардт прибыл в Симбирск, в штаб 1-й армии Тухачевского, с предписанием Всеросглавштаба, т. е. официально вступив в ряды Красной армии. Он мог это сделать не позднее августа 1918 г.

Причину принятия Энгельгардтом предложения Тухачевского, пожалуй, можно вычитать из цитированных строчек воспоминаний Корнфельда, в которых он кратко пересказывает содержание письма Тухачевского: он «написал о том, что находится в Симбирске по приглашению Троцкого и формирует новые полки взамен Красной армии. Эта новая армия должна была быть вне какой бы то ни было политики». С учетом того, что воспоминания Корнфельд писал уже десятилетия спустя после описываемых обстоятельств (что объясняет неточности в изложении фактов), он тем не менее передает некоторые реалии, нашедшие отражение в изложении содержания письма, в частности, это касается цитированных выше строчек. Особое внимание следует обратить на то, что Тухачевский писал о формировании «новых полков взамен Красной армии». Возможно, этот штрих воспоминаний Корнфельда о письме Тухачевского Энгельгардту и Лобачевскому отражает реальную обстановку на советском Восточном фронте и, в частности, в 1-й Революционной армии после мятежа Муравьева, когда практически заново пришлось формировать воинские части и соединения. Но особенно примечательна строчка из письма, поясняющая, что «эта новая армия должна была быть вне какой бы то ни было политики». Пожалуй, именно это пояснение могло привлечь капитана Энгельгардта в армию Тухачевского. Что имел в виду Тухачевский (если считать, что Корнфельд верно отразил написанное в письме), сказать трудно. Возможно, речь шла о том, что Красная армия не должна принимать участия во внутриполитической борьбе партий в руководстве Советской Республики, как это попытался сделать Муравьев, используя вверенные ему войска в партийно-политических целях партии левых эсеров.

Далее в своих воспоминаниях Корицкий сообщает, что во время Сызрано-Самарской операции Тухачевский под командованием Энгельгардта объединил Пензенскую и Вольскую дивизии, а также два полка Самарской. «В ходе операции, – пишет Корицкий, – он (Энгельгардт) часто терял связь со штармом, его донесения противоречили донесениям из частей, и, в конце концов, мы вынуждены были связаться напрямую со штабами дивизий и осуществлять руководство ими, минуя Энгельгардта. А когда закончилась операция и штарм перебазировался в Сызрань, Энгельгардт незаметно исчез и объявился потом у Деникина…»383.

Однако оценка Корицким действий Энгельгардта в указанной боевой операции расходится с мнением самого Тухачевского, которое он высказал еще в 1921 г. Излагая ход боевых действий и объясняя боевой успех, Тухачевский считал необходимым назвать фамилию командира, способствовавшего этому успеху. «….Переправой (14 сентября 1918 г. во время Симбирской операции) руководил тов. Энгельгардт384, – вспоминал он. – …Эти три дивизии (Пензенская, Инзенская и Симбирская) для удобства действий были объединены под командой тов. Энгельгардта»385. Судя по всему, командарм был доволен действиями Энгельгардта. Поэтому оценка действий последнего, предложенная Корицким, не соответствует действительности и, несомненно, конъюнктурна. Ошибается Корицкий и в определении возраста капитана Энгельгардта. Он вовсе не был человеком «средних лет». Тогда, в 1918 г., ему шел 29-й год.

Но главное, столь отрицательное отношение к Энгельгардту со стороны Корицкого, кажется, находит объяснение.

Эти воспоминания Корицкого, опубликованные в 1965 г., не во всем отражают реальную ситуацию, и у мемуариста были веские основания для ее искажения. Он вынужден был лукавить, видимо, для доказательства собственной лояльности. Причина такого «старания» в том, что сам Корицкий, старший брат командарма Н.Н. Тухачевский, тоже бывший офицер-семеновец (правда, не кадровый, а «военного времени»), начальник инженеров, тоже бывший гвардейский офицер М.Н. Толстой (поручик л-гв. Саперного батальона) осенью 1919 г. обвинялись в причастности к так называемой «Приволжской шпионской организации», раскрытой ЧК в мае-сентябре 1919 г.386 Обвинение было настолько серьезно, что было отдано распоряжение об их аресте. А в отношении же самого командарма было сказано, что он знал об этом, а следовательно, тоже причастен к этому делу387. Это было своего рода отголоском тех настроений в руководстве 1-й армией, о которых сообщал Энгельгардт Деникину в ноябре 1918 г. Но в это самое время, т. е. осенью 1919 г., войска 5-й армии под командованием Тухачевского громили белые войска Колчака и он уже завоевал репутацию лучшего командарма Республики, «победителя Колчака и завоевателя Сибири». Поэтому не так-то просто было обвинить его в причастности к белогвардейскому заговору, да и политически – нецелесообразно. В такой ситуации, как полагали, Тухачевский и сумел избавить от ареста и Корицкого, и Толстого, и, конечно же, своего старшего брата388. Исходя из приведенного пояснения, можно полагать, что Корицкий корректировал свои воспоминания, в частности, в том, что касалось Энгельгардта, учитывая последующее поведение этого человека, оказавшегося вскоре в рядах белой армии.

Далее Корицкий пишет, что Энгельгардт «незаметно покинул» 1-ю армию после окончания Самаро-Сызранской операции и после перебазирования штаба армии в Сызрань, т. е. после 10 октября. «Незаметно покинул» не может означать, что Энгельгардт сбежал и переметнулся к белым. Тем более что Тухачевский и в 1921 г. продолжал именовать его «товарищем», следовательно, скорее всего, он ничего не знал об уходе Энгельгардта к Деникину.

Стоит обратить внимание на еще один штрих в воспоминаниях Корнфельда: из их контекста следует, что, покинув 1ю армию Тухачевского, Энгельгардт возвратился в Петроград и поведал Корнфельду о достижениях Тухачевского в строительстве «новой армии», о чем свидетельствует сам автор воспоминаний. Таким образом, Энгельгардт вовсе не «сбежал» из армии Тухачевского прямо к Деникину, а отправился туда из Петрограда. Надо полагать, что вернулся он в Петроград, в гвардии Семеновский полк, приблизительно к 18–20 октября 1918 г., возможно, в соответствии с приказом вышестоящего начальства Красной армии. В связи с приведенными выше свидетельствами Корнфельда, Корицкого, Деникина и самого Тухачевского, видимо, находится и одно из свидетельств полковника л-гв. Семеновского полка князя Ф.Н. Касаткина-Ростовского, опубликованное в 1922 г. в тексте его воспоминаний о Тухачевском.

«В 1919 году один из его (Тухачевского. – С.М.) бывших сослуживцев был вызван неожиданно в Козлов в ставку командующего одной из советских армий, – вспоминал князь. – Удивленный таким приглашением, г-н Х. принужден был поехать и там, к удивлению, узнал, что командующий этой армией был Тухачевский. Обласкав г-на Х., Тухачевский стал убеждать его поступить на службу к Советам, говорил о возрождении армии, о реформах, им вводимых, о возрождении дисциплины и т. д. Видимо, опьяненный своею ролью и осуществлением своей мечты, он восторженно строил планы покорения всего, что противится новому строю, говорил, что это настоящее служение народу. Дав Тухачевскому, предложившему ему в своей армии дивизию, уклончивый ответ и отправившись для устройства своих дел в отпуск, г-н Х., переодевшись кочегаром, бежал в армию генерала Деникина»389.

Этот фрагмент воспоминаний Касаткина-Ростовского, совершенно очевидно, является пересказом сообщения указанного «господина Х», тоже офицера л-гв. Семеновского полка. В сущности, это сообщение перекликается со свидетельствами Корнфельда, Тухачевского и Корицкого, однако поскольку дается оно уже в пересказе, то, естественно, с очевидными искажениями. Похоже, что речь идет о том же эпизоде, о котором, так или иначе, рассказывают Корнфельд, Тухачевский и Корицкий. Видимо, сам Энгельгардт рассказал Касаткину-Ростовскому о своем пребывании в армии, которой командовал Тухачевский, только это относилось не к 1919 году, а к 1918-му. Если это так, то Энгельгардт был направлен в 1-ю армию по просьбе самого Тухачевского. И в этом отношении данное воспоминание соотносится с рассказом Корнфельда о письме, которое прислал Тухачевский своим приятелям-однополчанам Энгельгардту и Лобачевскому. Вполне с контекстом воспоминаний Корнфельда (которые выше уже анализировались) получается, что, по собственному признанию Энгельгардта, из 1-й армии он, получив отпуск «для устройства своих дел», возвратился в Петроград и передал свои впечатления об организаторской деятельности Тухачевского. Следовательно, он не отправился прямо к Деникину из 1-й армии, а направился в Добровольческую армию уже из Петрограда, как он описывает, переодевшись кочегаром.

Поскольку Энгельгардт и в белой армии не занимал заметных ответственных должностей, Тухачевский ничего и не знал о нем после 1918 года, полагая его где-то служащим в рядах Красной армии, тем более что некоторые представители этого разросшегося «смоленского клана» Энгельгардтов продолжали служить в армии Советской России, не занимая высоких должностей, но порой мелькая в армейской документации.

При учете всех приведенных выше обстоятельств становятся более понятными некоторые тонкости взаимоотношений Тухачевского, равно как и Корицкого, с капитаном Энгельгардтом в августе-сентябре 1918 г. Фраза-ответ Энгельгардта: «Неужели, Миша, ты думаешь, что я могу быть подлецом и подвести тебя» – по логике текста самих воспоминаний Корицкого, была явным ответом на просьбу Тухачевского, обращенную к нему, к старому другу-однополчанину.

Из контекста этого диалога должно было следовать, что Тухачевский знал о политических настроениях Энгельгардта. Знал и вполне осознанно дал Энгельгардту весьма высокую командную должность, поскольку и сам придерживался тех же политических убеждений, что и Энгельгардт. Это подтверждается свидетельством генерала А.И. Деникина, который отметил появление в своем штабе капитана Энгельгардта и пересказал сообщенные последним сведения о политических настроениях штаба Тухачевского390.

Энгельгардт сообщал, что Тухачевский считал более эффективным и целесообразным для «монархистов» поддержать советскую власть и большевиков в борьбе против «учредиловской демократии», в которой он видел главного врага России и монархии, а потом уже ставить вопрос о борьбе с советской властью. Это-то и позволило капитану Энгельгардту осенью 1918 г. сообщить Деникину о «монархических» убеждениях и скрытых «антисоветских намерениях» командования 1-й армии. Поэтому Энгельгардт считал Тухачевского и его штаб «правыми», но только избравшими «другой путь» борьбы с революцией391. В этом контексте более понятными оказываются и оценки, данные Тухачевскому госпожой Бржозовской, выразившей неверие в то, что Тухачевский стал «настоящим» большевиком.

Столь пространный и детальный анализ мемуарных свидетельств о военно-политическом выборе капитана Б.В. Энгельгардта был необходим для того, чтобы лучше понять неоднозначный политический настрой офицеров-семеновцев в ходе октябрьских событий 1917 г. и первых месяцев 1918 г. Выбор между белыми и красными многими офицерами был сделан не сразу. Кратковременная служба капитана Энгельгардта в Красной армии, в войсках его приятеля-однополчанина Тухачевского, не являлась, так сказать, «разведкой» или «агитационной поездкой». Возможно, первоначально у него было намерение вступить в Красную армию. На это указывает и удачное начало этой службы. Видимо, его первоначальные политические настроения были близки к настрою Тухачевского. Бегство Энгельгардта в Добровольческую армию, скорее всего, было обусловлено семейными обстоятельствами: его две сестры еще с начала 1918 г. находились в составе Добровольческой армии, а отец также уехал в Екатеринодар. Уходу Энгельгардта в Добровольческую армию способствовало и ухудшение ситуации с гвардии Семеновским полком в условиях «красного террора», развернувшегося после убийства Урицкого. Убийство Урицкого, явно покровительствовавшего полку и служившим там офицерам, привело к уходу с командования полка полковника Бржозовского и связанным с этими обстоятельствами последствиям для офицеров-семеновцев. Тогда-то и начали они обсуждать свое положение, как о том свидетельствовал полковник Дренякин392.

Родной дядя, небезызвестный другой полковник Б.А Энгельгардт (деятель Временного правительства, а затем деникинского ОСВАГа), так, явно не без субъективизма и резкости в оценке, охарактеризовал его: «Мой племянник. Подлец, червонный валет, родную мать продаст…»393. В этой оценке не все достоверно. В частности, полковник Б.А. Энгельгардт, хотя и происходил из того же рода, но не был ни родным, ни двоюродным дядей подпоручика Б.В. Энгельгардта. Он был его весьма дальним родственником394.

Лейб-гвардии «капитан» Тухачевский

Знакомым с биографией Тухачевского известно, что в Красную армию он вступил в чине подпоручика. Замечу, кстати, что «чиновная карьера» Тухачевского официально-юридически обозначена была лишь двумя «персональными воинскими званиями» – подпоручика лейб-гвардии Семеновского полка (12 июля 1914 г.) в российской императорской армии и Маршала Советского Союза (19 ноября 1935 г.) – в Красной армии. В промежутке же между 1917-м и 1935-м гг. он занимал высокие военные должности, но не имел персонального воинского звания, в силу отмены таковых в декабре 1917-го и восстановления лишь в сентябре 1935-го.

Впрочем, в справочно-энциклопедических изданиях, отечественных и зарубежных (причем в весьма серьезных), в том числе в «Советской исторической энциклопедии», «Советской военной энциклопедии», «Британской энциклопедии», начиная с 20-х гг. XX в. последний чин Тухачевского в «старой русской армии» указывался по-разному – подпоручик, поручик, штабс-капитан.

Один из участников Гражданской войны в составе белых войск Восточного фронта полковник В.И. Лебедев в своих воспоминаниях называет его «капитан гвардии Тухачевский»395, а в статье британской газеты в июле 1920 г. он назван как «подполковник Тухачевский»396. И. Данилов, генерал старой русской армии, оказавшийся в Красной армии и бежавший из Советской России в марте 1922 г., утверждал, что Тухачевский «в прошлом только штабс-капитан лейб-гвардии Семеновского полка»397. В приказе по гвардии Семеновскому полку от 27 ноября 1917 г. Тухачевский указан «подпоручиком» 398.

Использование в подзаголовке словосочетания «гвардии капитан Тухачевский» обусловлено прежде всего тем, что в апрельском послужном списке Тухачевского 1919 г.399 записано: «12.7.1914 – подпоручик л-г. Семеновского полка…После побега из германского плена представлен для уравнения со сверстниками в капитаны 1917 г. (18.10.1917)»400. Согласно анкете, заполненной самим Тухачевским 4 июля 1919 г.: «… Последняя военная должность и военный чин – В старой армии комроты, представлен в капитаны»401. Таким образом, сам Тухачевский считал себя не подпоручиком, а капитаном л-гв. Семеновского полка, хотя и не утвержденным соответствующим приказом. Прошло ли это представление через утверждение, сказать трудно. Скорее всего, прошло402. Надо полагать, что в штабных кругах Западного фронта, где довелось вращаться в 1920 г. генералу Данилову, не без определенных оснований утверждали, что Тухачевский бывший штабс-капитан л-г. Семеновского полка403. Вероятно, сам Тухачевский в разговорах, так или иначе касавшихся его службы в старой армии, говорил о том, что он имел чин капитана, хотя и не подтвержденный соответствующим приказом. Собеседники делали вывод, что, поскольку он был «представлен в капитаны», то последний официальный его чин в императорской гвардии – «штабс-капитан».

Процесс производства офицера в следующий чин – от его представления, сделанного командиром полка, до приказа по полку на основании приказа по армии и флоту – занимал достаточно долгое время. До Февральской революции 1917 г. от представления в следующий чин до приказа по армии и флоту проходило порой 6–7 месяцев, а от приказа по армии и флоту до полкового приказа – около двух недель404. В октябре-ноябре 1917 г. производство офицеров в следующий чин приобрело массовый характер. От представления до полкового приказа оно, как правило, проходило быстрее: от представления до приказа по армии и флоту проходило 20–30 дней, а соответствующий приказ по полку следовал спустя 15–20 дней405.

Как правило, утверждение Ставкой Верховного Главнокомандования такого рода представлений к производству в следующий чин, особенно для героев, бежавших из плена, к тому же для кадровых гвардейских офицеров, было формальной процедурой, особенно в условиях революции. Поэтому представленного к чину капитана 18 октября 1917 г. Тухачевского приказом Верховного главнокомандования должны были утвердить в самом конце ноября 1917 г. Однако после «советизации» Ставки Верховного Главнокомандования и организации Революционного Полевого штаба при Ставке 27 ноября (10 декабря) 1917 г. производство в офицерские чины было прекращено, а сама система воинских чинов была упразднена. Декабрьским приказом по гвардии Семеновскому полку «во исполнение приказа Военно-революционного комитета при Ставке предписывается завтра утром 2-го декабря всем солдатам и офицерам снять погоны»406. Таким образом, можно считать, что фактически производство Тухачевского в чин капитана состоялось, хотя формально сам процесс производства, будучи прерванным, не был завершен. Вот почему сам Тухачевский вынужден был называть себя с оговоркой – «представленным в капитаны».

Для него это обстоятельство было важно. На это указывает тот факт, что в анкетных сведениях он всегда указывал не только свой чин подпоручика, но свое представление в капитаны. Очевидно, он позиционировал себя в этом чине в годы Гражданской войны, даже в чине подполковника, который соответствовал чину капитана гвардии (согласно Табели о рангах): при переходе гвардейского капитана в армейский полк, он автоматически становился подполковником. Эта мелочь, несомненно, дополняет штрих к характеристике личности Тухачевского: чин капитана гвардии или армейского подполковника был более «солидным», «внушительным» для характеристики репутации военного специалиста, чем чин подпоручика.

«НЕ НАПОЛЕОН ЛИ?»

Aussi, meme quand je ne serai plus, je demeurerai encore pour les peoples l’etoile de leurs droits, mon nom sera le cri de guerre de leurs efforts, la devise de leurs esperances. Napoleon407

«Свобода, Равенство и Братство», начертанное на скрижалях Просвещения, размноженное соблазнительным призывом на знаменах Великой Французской революции, обернулось равенством обезглавленных на гильотине, их братством в общей могиле и свободой погибать на полях кровопролитных сражений беспрерывных наполеоновских войн.

Великая Французская революция воплотилась в Наполеоне – символе Европы, «обезбоженной» Просвященным Разумом, выродившимся в революционный произвол, заливший мир кровавым потоком войн, хлынувшим с революционной гильотины, в котором пятнадцать лет захлебывались Европа.

«XIX век выбрал кумиром Наполеона, – заметил А Мальро, – и все пошло своим чередом». «Наполеон I, без сомнения, самая яркая фигура XIX столетия», – почти в унисон с Бальзаком и Мальро считал великий русский художник В.В. Верещагин408, создавший целую серию картин, посвященных Отечественной войне 1812 г.

Пораженный явлением Наполеона еще подростком, Пушкин не смог освободиться от этого впечатления и в более зрелые годы:

Один предмет в твоей пустыне Мою бы душу поразил. Одна скала, гробница славы… Там погружались в хладный сон Воспоминанья величавы: Там угасал Наполеон. Там он почил среди мучений. И вслед за ним, как бури шум, Другой от нас умчался гений, Другой властитель наших дум…409.

И спустя годы по-прежнему Наполеон для Пушкина оставался «властителем… дум». В 1830 г. в последнем своем стихотворении, посвященном Наполеону, Пушкин задавался вопросом:

На троне, на кровавом поле, Меж граждан на чреде иной Из сих избранных кто всех боле Твоею властвует душой? Все он, все он – пришлец сей бранный, Пред кем смирилися цари, Сей ратник, вольностью венчанный, Исчезнувший, как тень зари.

Однако, как это ни покажется странным, даже, быть может, в чем-то и парадоксальным, но первым «бонапартистом» в России был великий русский полководец А.В. Суворов. Единственным, но чрезвычайно красноречивым, достоверным свидетельством отношения Суворова к генералу Бонапарту, является его письмо, целиком посвященное молодому революционному генералу.

«О, как шагает этот юный Бонапарт! – писал Суворов 25 октября 1796 г. своему племяннику А.И. Горчакову. – Он герой, он чудо-богатырь410, он колдун! Он побеждает и природу, и людей; он обошел Альпы, как будто их и не было вовсе; он спрятал в карман грозные их вершины, а войско свое затаил в правом рукаве своего мундира. Казалось, что неприятель тогда только замечал его солдат, когда он их устремлял, словно Юпитер, свою молнию, сея повсюду страх и поражая рассеянные толпы австрийцев и пиемонтцев. О, как он шагает! Лишь только вступил на путь военачальства, как уж он разрубил гордиев узел тактики. Не заботясь о числе, он везде нападает на неприятеля и разбивает его начисто. Ему ведома неодолимая сила натиска – более не надобно. Супротивники его будут упорствовать в вялой своей тактике, подчиненной перьям кабинетным; а у него военный совет в голове. В действиях свободен он, как воздух, которым дышит; он движет полки свои, бьется и побеждает по воле своей!»411

Стилистика этого письма выходит за пределы традиционного эпистолярного жанра. Это – поэзия, это настоящая «Ода генералу Бонапарту», написанная Суворовым, вдохновленным ярким образом Бога Войны, вдруг явленного ему в пламени Великой Французской революции. Он сравнивает его с Юпитером, побеждающим «природу и людей», называет его «гигантом», «колдуном-волшебником», видит в нем нового Александра Великого. Бонапарт был единственным, в своем отношении к которому Суворов позволил себе столь откровенно-восторженные оценки.

Однако умудренный жизненным, военным и политическим опытом, старик-фельдмаршал, что знаменательно, почти пророчески завершал свое восхищение: «…Вот мое заключение: пока генерал Бонапарт будет сохранять присутствие духа, он будет победителем; великие таланты военные достались ему в удел. Но ежели, на несчастье свое, бросится он в вихрь политический, ежели изменит единству мысли, – он погибнет»412. Четко сформулированная мысль Суворова будто выразила предчувствие Отечественной войны 1812 года и скалу Святой Елены. В Бонапарте русский полководец почувствовал готовность (быть может, еще не осознаваемую самим Бонапартом) ввязаться в политическую бурю, а классика военной науки, современника и участника наполеоновских войн К Клаузевица военное искусство и военно-политическая деятельность Наполеона, возможно, подтолкнули к классической формуле: «Война – это продолжение политики другими средствами».

Увлечение Наполеоном – символом воплощения и укрощения Революции – для молодых и амбициозных офицеров старой русской армии, оказавшихся как среди «белых», так и среди «красных», было весьма характерно. Вопреки сложившемуся мнению, никакого «культа Наполеона» в военном, в том числе «академическом» образовании в России не было. Оно формировало мировоззрение русского офицера-генштабиста на идеалах и нормах немецкого Генштаба. Образцом для подражания был, скорее всего, германский офицер-генштабист. Интерес к военному искусству Наполеона считался почти анахронизмом,413 а увлечение Наполеоном как полководцем было своего рода легкой фрондой. Однако в самой ставке Верховного Главнокомандующего поклонником Наполеона и его военного искусства был давний близкий приятель и советник генерала М.В. Алексеева генерал-лейтенант Е.В. Борисов414. Скрытая и открытая пропаганда наполеоновского искусства «революционной войны» имела место и в Красной армии415.

Стереотипный взгляд на Русскую революцию всегда стремился разглядеть в ее развитии и эволюции этапное сходство с Великой Французской. Проводились параллели между их стихийно-народным началом, между якобинской и большевистской диктатурами, рассуждали о русском «Термидоре», ожидали и пытались угадать «персону» «русского Наполеона» среди революционных генералов.

«Наполеонизмом» страдали многие молодые офицеры, как в Красной, так и в белой армиях, возносившиеся волнами Революции на гребень временного или долговременного реального военного успеха или ожидания такового. Революция и Гражданская война подорвала и в основном разрушила дореволюционную военную иерархию, выдвинув на самый верх, в состав «боевой» военной элиты, вчерашних незаметных армейских и младших гвардейских офицеров, поставив их рядом с заслуженными и солидными генералами и «генштабистами».

«…Вождей (армий) можно было бы разделить на три группы, – считал генерал-майор фон-Лампе, рассуждая о высших командирах и «белой», и «красной» армий, – старые военачальники Русской армии, начальники, выдвинувшиеся из рядового офицерства, и, наконец, начальники, выдвинутые волной революции и революционной борьбы. В числе лиц, принадлежавших к первой группе, белые армии имели в своих рядах почти всех выдающихся русских вождей европейской войны. Мы видим в рядах белых двух Верховных Главнокомандующих – Алексеева и Корнилова; мы видим главнокомандующих армиями фронта – Деникина, Драгомирова и Иванова; мы видим в рядах белого генералитета почти исключительно лиц с высшим военным образованием или теоретическим цензом…»416.

И классификация, и подбор «генералов», сделанные А. фон-Лампе, уязвимы для критики, но, не останавливаясь на этом, обращаю внимание в данном случае на главное. «Что касается второй и третьей группы, – продолжает генерал свою классификацию, – то в этом отношении я не вижу никакого различия между красными и белыми рядами: если у красных были Гиттис и Тухачевский, офицеры по службе и образованию, то у белых были Покровский и Шкуро; если у красных командовали порожденные революцией матрос Дыбенко и вахмистр Буденный, то в белых рядах командовали Пепеляев, фельдшер Гайда, вышедшие из казачьих низов генералы Топорков и Павлюченко…»417. Итак, типологически Гиттис, Тухачевский, Покровский, Шкуро включены фон Лампе во «вторую группу» командиров эпохи гражданской войны. Все они кадровые «офицеры по службе и образованию», от капитана до подполковника, но без «академического» образования для получения генеральских чинов, которыми их наградила гражданская война.

На первый взгляд, фон-Лампе некорректно включает в группу «генералов» из кадровых офицеров «по службе и образованию» людей разного возраста и разных исходных чинов: Тухачевский и Покровский – молодые капитаны, т. е. обер-офицеры, до 30 лет; Гиттис и Шкуро – полковники, т. е. штаб-офицеры. Однако при внимательном рассмотрении все объясняется. Просто фон Лампе берет типичных для данной группы кадровых офицеров двух разновидностей – именно молодых обер-офицеров, стремительно «выскочивших» в «генералы» (Тухачевский и Покровский), которым в 1918 г. не было еще и 30 лет. Вторая разновидность – это штаб-офицеры более старшего возраста (Гиттис и Шкуро – ровесники), им уже за 30 лет, у них нет академического образования, но они стали полковниками в 1917 г., а затем генералами, благодаря революционной обстановке. При нормальном прохождении службы они вряд ли достигли бы этих чинов без академического образования. Своей военной карьерой они тоже были обязаны «революционным разрушением» старой системы прохождения службы.

И в красном, и особенно в белом лагере эту группу неофициально, со злой иронией и пренебрежительно именовали «наполеонами» или «вундеркиндами»418. «Красными Наполеонами» именовали в «белом лагере» советских «главкомов» Гражданской войны419. «Маленьким Наполеоном» называла советская пресса генерала В.О. Каппеля420. Генерал Д. Филатьев называет «бездарными выскочками» 421 вознесшихся на гребне Гражданской войны начальника штаба колчаковской армии генерала Лебедева «в компании с Сахаровым и Ивановым-Риновым»422. «В стремлении к новаторству, – вспоминал он, – они не понимали, что военное дело не есть вдохновение, а трудное ремесло, требующее знаний и долгой практики…Краем уха они слыхали, что во французскую революцию из сержантов и даже барабанщиков выходили знаменитые маршалы, и решили, что они тоже не хуже Нея, Мюрата, Массена, Виктора и др…»423. «Наполеоном» воображал себя и первый советский «главком» полковник М.А Муравьев (1881–1918), командующий «красным» Восточным фронтом летом 1918 г.

«…Теоретически Муравьев был очень слаб в военном деле, – вспоминал о нем Тухачевский, летом 1918-го командовавший 1-й Революционной армией Восточного фронта, – почти безграмотен. Однако знал историю войн Наполеона и наивно старался копировать их, когда надо и когда не надо. Мысль «сделаться Наполеоном» преследовала его, и это определенно сквозило во всех его манерах, разговорах и поступках»424.

Муравьев и Тухачевский не были единственными в этом роде «главковерхами» гражданской войны. «…Благонравов, поручик царской армии. – вспоминал эпизод 1918 г. из собственной биографии Л.Д. Троцкий. – Благонравов в течение 1917 г. показал себя боевым революционером. Он был комиссаром Петропавловской крепости в дни переворота, участвовал затем в ликвидации восстания юнкеров. Я давал ему ответственные поручения в период Смольного. Он справлялся хорошо. – «Из такого поручика, – сказал я однажды Ленину, – еще Наполеон выйдет. И фамилия у него подходящая: Благо – нравов, почти Бона – парте». Ленин сперва посмеялся неожиданному для него сопоставлению, потом призадумался и выдавив скулы наружу, сказал серьезно, почти угрожающе: «Ну, с Бонапартами-то мы справимся, а?» – «Как бог даст», ответил я полушутя»425.

Весьма интересен еще один факт, указывающий на увлечение «наполеонизмом» не только молодых «поручиков, капитанов и полковников», но и солидных генералов-генштабистов. Генерал-майор Генштаба Сергей Иванович Одинцов (1874–1920) перешел на сторону большевиков уже 26 октября 1917 г. «…Я был и остался монархистом, – признавался Одинцов своему прежнему приятелю генералу барону П.Н. Врангелю, будущему вождю белой Русской Армии. – Таких, как я, сейчас у большевиков много»426. Свой же переход к большевикам он мотивировал расчетом на то, что монархисты смогут перейти «от анархии прямо к монархии…»427. Этот путь генерал Одинцов рассчитывал пройти через «бонапартизм», укрощающий революцию и восстанавливающий государственность и армию. «…Во Франции, в девяносто втором году, хуже было – и победили. Революционная армия. Для нее нет преград…Впереди – победы, победы, победы. Пожар, мировой пожар!.. И наша русская армия, проникнутая революционным пылом, восстановит российское государство, от финских хладных скал до пламенной Колхиды. Революция должна замкнуть свой круг. – А когда замкнете, тогда что? – с долей иронии вопрошал его собеседник. – Российская империя. – И Троцкий у нас царем будет? – Троцкий. ну, это, как солдаты говорят, – кишка тонка. – Будет. генерал Бонапарт…»428.

«Варшавский поход Красной армии, – писал полковник Генштаба Н.Е. Какурин, – является одной из блестящих страниц не только ее истории, но и вообще мировой военной истории. Только походы Революционных армий первой Французской Республики, и то в значительно меньшем размере, напоминают собой нечто подобное. Русская революция постепенно превращалась в мировую, уже теперь значительно превысила и своим размахом, и масштабами совершающихся событий некогда величайшую из революций – первую Французскую Революцию…»429. С ним в один голос то же утверждал полковник Генштаба, гвардеец М.А Баторский: «Чем объяснить победы Наполеона, как не революционным духом!.. Время лишь меняет лозунги и стимулы самой борьбы…»430. А другой генштабист Б.В. Савельевский прямо призывал «учиться у Наполеона искусству вести „революционную войну“»431.

Выдвинувшихся в «генералы», и «главковерхи» Гражданской войны молодых офицеров – и в «красной», и в «белых» армиях, без академического образования, служебный потолок которых до революции был не выше командира батальона и чина подполковника – с презрительной иронией называли «наполеонами», «вундеркиндами», «тухачевскими»432 (что примечательно), «краснощекими поручиками»433.

Князь Касаткин-Ростовский, обобщая «феномен Тухачевского», говорит об определенном типе «главковерхов», рожденных революцией и гражданской войной, которые «играют в Наполеонов»434. И далее князь расшифровывает смысл этих «наполеоновских игр». Они «строят свое благополучие на армии. ландскнехты по существу и служат тем, кто им платит. Они неразрывно связаны с солдатами, армия их любит, верит им – и в этом их сила…»435.

Итак, все эти «вундеркинды», «наполеоны», «тухачевские», «краснощекие поручики» – кондотьеры, ландскнехты, «наемники революции» и постреволюционных времен.

Свои боевые успехи и, как следствие, быстрое продвижение в высшее командование войсками в годы Гражданской войны они объясняли спецификой Гражданской войны, которую, по их мнению, не могли понять «генштабисты». Доказывая свое боевое превосходство над старыми генералами и «генштабистами», они проводили мысль, что в Гражданской войне важна природная интуиция, врожденные военные дарования. Правила военной науки, которыми оказались вооружены офицеры-генштабисты, по мнению этих «вундеркиндов», были пригодны к обстановке Первой мировой войны, но совершенно не «работали» в войне «гражданской», «классовой», «революционной». Поэтому-то Гражданская война и была войной «наполеонов», а не «генштабистов». «Для того чтобы понимать характер и формы Гражданской войны, – утверждал Тухачевский в конце 1919 г., – необходимо осознавать причины и сущность этой войны…Генералам совершенно непонятны условия комплектования армии родственными классами при наступлении, условия обеспечения тылов в зависимости от классовой группировки населения, непонятна им зависимость между шириной фронта армий и ходом общей классовой борьбы…Характерные особенности в стратегических формах: громадная ширина фронта, малочисленность армий, условия комплектования, организация обороны и обеспечение флангов и тыла путем использования родственных классов, понижение техники.436. Эта война слишком трудна, и для хорошего командования требует светлого ума и способностей к анализу, а таких качеств у русских генералов старой армии не было437…Гражданская война, по самому своему существу, требует решительных, смелых, наступательных действий. Революционная энергия и смелость доминируют над всем остальным»438.

С высказываниями «теоретика революционной войны» перекликаются мнения известного военачальника белой армии адмирала Колчака полковника В.О. Каппеля. «Гражданская война – это не то, что война с внешним врагом, – разъяснял он. – …В Гражданской войне не все приемы и методы, о которых говорят военные учебники, хороши. Эту войну нужно вести особенно осторожно, ибо один ошибочный шаг если не погубит, то сильно повредит делу. Особенно осторожно нужно относиться к населению, ибо все население России активно или пассивно, но участвует в войне. В Гражданской войне победит тот, на чьей стороне будут симпатии населения…»439. Указывая на добровольцев из крестьян, Каппель говорил: «Победить легче тому, кто поймет, как революция отразилась на их психологии. И раз это будет понято, то будет и победа. Мы видим, как население сейчас идет нам навстречу, оно верит нам, и потому мы побеждаем…»440.

Начальник штаба адмирала Колчака, молодой генерал-лейтенант Д.А. Лебедев, «выскочивший» из «вчерашних» подполковников, «и другие «вундеркинды», как называет их в своем дневнике барон А Будберг, уверяли адмирала, что в революцию и стратегия, и тактика, и организация войск должны быть иными, чем в нормальной войне. что и прапорщик в революцию может командовать армией» 441.

Один из видных военных ученых русского зарубежья, бывший офицер л-г. Семеновского полка, воевавший в деникинской и врангелевской армиях, уже неоднократно упоминавшийся ранее, – полковник и профессор А.А. Зайцов «уверял, что в Гражданской войне организация никакой роли не играет, что нет ничего ненормального, что маленький отряд называет себя дивизией, а его начальник-поручик сам себя переименовывает в генералы…»442.

Таким образом, «вундеркинды», «наполеоны» и «Тухачевские» – «краснощекие поручики» Красной и белых армий были едины в оценке характера Гражданской войны, в оценке собственной в ней роли и в обосновании «революционной законности» своего быстрого выдвижения в «Бонапарты». В условиях послевоенной России и русского зарубежья они намного лучше понимали и чувствовали друг друга, чем недоброжелательно и снисходительно-пренебрежительно относившиеся к ним старые генералы и высокомерно-недовольные «генштабисты».

Таким образом, своеобразная идеология «бонапартизма» зародилась практически одновременно в период гражданской войны, как в Красной армии, так и в армиях белых. Она была порождена специфической военно-политической обстановкой революционного хаоса и ожесточенной социальной войны. «Бонапартизм» же, если следовать вполне убедительной формуле Троцкого, «вырастал из революционной войны» как во Франции, так и в России. Примечательно, что А.В. Суворов первым ввел в обиход имя генерала Бонапарта как типологически-обобщающее обозначение «генералов, выросших из революционной войны» – «бонапарты». В этом плане «бонапартистские» настроения как среди младшего белого офицерства, так и среди «красных командиров» имели, в сущности, те же социально-политические корни, что и «бонапартизм» Великой Французской революции. «Бонапартистская» идеология в мировоззрении молодого офицерства, волей специфических обстоятельств Гражданской войны взлетавшего из обер-офицерских чинов в «революционные генералы», особенно остро проявлялась в их соперничестве со старыми генералами и офицерами-генштабистами. Эти социокультурные факторы оказались весьма благоприятной идеологической основой для приятия «бонапартистского» вектора в прогнозах политического будущего Советской России в период охватившего ее социально-политического кризиса 1922–1924 гг.

В годы гражданской войны стала привычной мысль, что решающим фактором социально-политического процесса в России является фактор военный, а решающей фигурой – «человек с ружьем». После того как большевикам удалось одолеть белые армии, подавить «зеленые» крестьянские восстания и мятежный Кронштадт, уже мало у кого возникало сомнение, что будущее России отныне в значительной мере зависит от Красной армии. Этот факт, несомненно, заставил обратить внимание на «вождей» Красной армии не только с военной, но и с военно-политической точки зрения. И если в годы Гражданской войны, как правило, Красная армия и ее действия были связаны с именем Троцкого, то теперь начал проявляться интерес и к военным профессионалам, к самим «революционным генералам».

Репутация и образ «красного Бонапарта», или «красного Наполеона», закрепились за Тухачевским еще со времен Гражданской войны, и в наше время уже никого не удивляют и, пожалуй, не производят особого впечатления. Хотя прозвище «Бонапарт», или «Наполеон», правда, с налетом иронии, закрепилось за ним, кажется, гораздо раньше. Мне приходилось уже неоднократно останавливаться на этом вопросе и писать об этом. Однако по-прежнему интригуют истоки этого прозвания, этого, если можно так сказать, «исторического» эпитета, ставшего неотъемлемой частью мифологизированной публичной репутации Тухачевского, а может быть, и реальным свойством его «психотипа».

Своеобразие облика южанина бросается в глаза с фотографий маршала, особенно в молодости. Это было замечено французскими офицерами, приятелями Тухачевского по плену. «Бледность, латинские черты лица, гладкие волосы, прилипшие ко лбу, – вспоминал один из них, – придавали ему заметное сходство с Бонапартом времен Итальянского похода»443. Несомненно, он и сам замечал это юности и, по свидетельству Л.Л. Сабанеева, «находил в своей внешности сходство с Наполеоном I, и, видимо, это наводило его на мысль о его будущей роли в России. Он снимался фотографией в «наполеоновских» позах, со скрещенными руками и гордым победоносным взглядом»444. Тому были причины семейного характера.

Его прадед, упоминавшийся выше А.Н. Тухачевский, был женат на Марии Петровне Липранди445, сестре однополчанина небезызвестного И.П. Липранди446, сына итальянского иммигранта Пьетро Липранди, переселившегося в Россию из Генуи. Их сын, Николай Александрович (1825–1876), дед маршала, после окончания Пажеского корпуса «за неспособностью к военной службе» начал службу при своем дяде, упомянутом выше действительном статском советнике Липранди в Министерстве внутренних дел447. «Итальянская наследственность» проявлялась и во внешнем облике будущего маршала, усиленная итальянской кровью и его бабушки Софьи Валентиновны Тухачевской.

Софья Валентиновна Тухачевская (1833–1912), бабушка маршала, жена его деда Николая Александровича Тухачевского (1825–1870) была дочерью карачевского дворянина-помещика Валентина Петровича Гаспарини, или на русский манер «Гаспарина» – так часто его именовали в канцелярских документах Орловской губернии. Личность эта заслуживает особого внимания.

В протоколе заседания Дворянского собрания Орловской губернии от 8 декабря 1817 г. значится: «Гаспарин, капитан, Валентин Петрович, 32 лет. Женат, детей мужского пола не имеет. Недвижимого имущества не имеет. В отставке. Жительство имеет в Орловском уезде»448. Далее в протоколе приводятся некоторые подробности происхождения и службы В.П. Гаспарини. «Оный Господин Гаспарин, – указывается в протоколе, – служил в Тифлисском Пехотном полку капитаном, пришедший из французской службы 1813 года августа 2 и по прошению его за болезнью Высочайшим приказом 1816 года марта в 3-й день уволен тем же чином, он же уроженец Австрийский Департамента Триестинского из дворян, который пожелал остаться навсегда в подданстве Всероссийского Престола»449.

Итак, итальянский дворянин, уроженец Триеста Валентин Гаспарини (1785 – после 1835), офицер наполеоновской армии убыл (при невыясненных обстоятельствах) из ее состава 2 августа 1813 г. Триест, уроженцем которого являлся В. Гаспарини, с 1797 по 1805 гг. был исключен из состава Австрийской монархии. Поэтому к тому времени, когда он вступил на французскую службу (как отмечено выше, это, скорее всего, произошло в 1802–1803 гг.), все жители этого города являлись подданными Франции.

Трудно сказать, при каких обстоятельствах офицер наполеоновской армии Валентин Гаспарини 1785 г. рождения, оказавшийся в России явно в составе вторгшейся в нее в 1812 г. наполеоновской Великой Армии, перешел на русскую службу. Известно, что в декабре 1812 – сентябре 1813 г. в России формировался легион из бывших военнослужащих-военнопленных наполеоновской армии, в числе которых было 27 бывших офицеров (французов, итальянцев, голландцев)450. Для формирования этого «легиона» было организовано «депо» в г. Орле451. Но в списочном составе этого «легиона» В. Гаспарини не было. В цитированном выше документе говорится, что он перешел из французской армии в состав русской или, скажем так, покинул ряды французской армии 2 августа 1813 г. Трудно сказать, при каких обстоятельствах оказался он в составе русской армии. Во всяком случае, в списках «легиона» его не было. Видимо, он был сразу же направлен на «кавказский фронт», в Тифлисский пехотный полк.

В наполеоновских войсках он, скорее всего, находился в составе так называемой «итальянской армии», которой командовал пасынок Наполеона вице-король Италии принц Евгений Богарне. В Бородинском сражении этот итальянский корпус, находясь на левом фланге наполеоновской армии, действовал против русского правого фланга, которым командовал генерал М.Б. Барклай-де-Толли. Надо сказать, что в русской армии, особенно со второй половины XVIII в., нередко встречались офицеры итальянского происхождения, в том числе и в генеральских чинах.

После увольнения с военной службы В.П. Гаспарини поступил на «статскую» и к 1835 г. достиг чина коллежского советника («гражданского полковника») и имел к этому времени 9 детей, в том числе 2 сыновей и 7 дочерей452. Его 6-й дочерью была бабушка маршала Софья Валентиновна.

Очевидно, по инициативе Софье Валентиновны, оказывавшей сильное влияние на своего сына Николая Николаевича Тухачевского (отца маршала) и на воспитание его детей (ее внуков и внучек), три ее внучки получили имена трех ее старших сестер – Марии, Елизаветы, Надежды453. Как известно, Софья Валентиновна была прекрасной пианисткой, в молодости вращалась среди представителей творческой элиты, была близко знакома с Ф. Шопеном, Жорж Санд, И.С. Тургеневым, Полиной Виардо, с выдающимися русскими композиторами, братьями Н.Г. Рубинштейном и А.Г. Рубинштейном. Она привила любовь к музыке и музыкальный вкус своему сыну, прекрасно игравшему на рояле, и своим внукам, в том числе и будущему маршалу, который называл «музыку своей второй страстью после военного дела». Братья маршала – Николай, Александр и рано умерший Игорь – были профессиональными музыкантами, получив образование в Московской консерватории. Таким образом, «итальянская бабушка» «наполеоновского происхождения» оказала на воспитание своего в будущем знаменитого внука огромное влияние. Вне всякого сомнения, рассказы о прадеде, наполеоновском капитане Гаспарини, не могли не произвести впечатления на эмоциональную натуру будущего маршала с «музыкальной душой».