Детство Лёвы

— Ладно, — вдруг спокойно сказала Маруся Ивановна. — Может, и правда… Только ты это — унеси её в свою комнату, спрячь куда-нибудь, чтоб мать не видела. Прорастёт — с меня рубль.

— Рубль? — изумился я.

— Угу, — кивнула Маруся Ивановна. И начала разогревать борщ.

…Каждое утро я бросался к своей банке, задвинутой в угол подоконника, теребил белые отростки на голове своего Чиполлино, менял старую воду на свежую, передвигал ближе к солнцу… А на кухне у Маруси Ивановны уже через три дня из стеклянных банок победно выстрелили нежно-зелёные побеги и весело торчали на окне. Маруся Ивановна бережно отрывала по одной стрелочке, макала в соль и с аппетитным хрустом жевала.

— Ну, как, — добродушно спрашивала меня Маруся Ивановна каждый день, — не пророс ещё?

Я молча закрывался в своей комнате.

Однажды вечером в мою комнату зашла мама с тряпкой в руках. Она стала вытирать от пыли мой стол и вдруг заметила позорную банку.

— Ой! — расхохоталась она. — Мичурин! Что ж ты её головой вниз посадил?

… Я заплакал, побежал на кухню, сорвал все-все побеги с Маруси-Ивановны луковых банок и выкинул их в помойное ведро.

Больше я с Марусей Ивановной не спорил.

Но странное дело — очень скоро, вместо того, чтобы примириться со мной, Маруся Ивановна почти перестала заниматься моим воспитанием. Она разогревала обед и шла к себе на первый этаж, равнодушно дав мне необходимые наставления. Жизнь без споров была для неё пресной и скучной.

Банка с водой долго стояла на моём окне. Вода стала ржавой и зеленоватой одновременно. В ней плавали по виду довольно живые частицы. По сути дела, целые организмы. Я прислонялся лицом к её закруглённому стеклу и пытался понять — что же происходит там, в воде? Тут требовались настоящие рассуждения, убедительные доводы и даже споры. Но спорить уже было не с кем.

ИНТЕРЕСНЫЙ ЖОРА НУДЕЛЬ

Кроме нас, в нашем доме жила ещё одна «интеллигентная семья», как говорила мама. Или — «ещё одни евреи», как говорил папа.

Мама и папа никак не могли прийти к компромиссу по этому, казалось бы, незначительному вопросу.

— Ну при чём тут «евреи»? — возмущалась мама. — Жора Нудель интересный человек, кандидат наук, умница, филолог…

— Филолух, — вставлял папа.

— Сима, ну я тебя прошу! — кричала мама. — Ты мне действуешь на нервы! Давай не будем при ребёнке поднимать национальный вопрос!

— Давай не будем, — соглашался папа. — Всё равно не поднимем, он тяжёлый.

…Короче говоря, папу злило, что при встречах с соседями (то есть с нами) Нудель начинал много говорить о прочитанных книгах, делиться театральными впечатлениями, лезть в политику и вообще нести разную ахинею. Папа считал, что он не умеет нормально общаться.

— Этот Нудель как занудит! — жаловался он маме. — У меня зубы начинают болеть!

…К тому же папе было немножко стыдно, что он на своей работе так мало читает и не следит за культурой.

Итак, в субботу (или в пятницу вечером) мама просила нас с папой надеть чистые рубашки, брала тортик, и мы отправлялись этажом выше, чтобы провести там мучительные два часа.

Дело в том, что я тоже был не в восторге от этих посещений — меня почему-то сажали за детский стол с Танькой Нудель и требовали, чтобы я её развлекал. Но как я мог её развлечь, если она была на два года младше! И к тому же всё время лезла во взрослые разговоры!

— Ну проходите, проходите, — встречала нас большая и добрая тётя Лена, и, заметив мамин тортик из кулинарии, возмущённо всплескивала руками:

— Марина, ну что вы! Я же испекла печенье с цукатами!

— Я знаю, что Танечка любит тортик! — упрямо возражала мама.

— Ей тортик совершенно ни к чему! — встревал папа-Нудель. — А то станет, как её мать, жиртрестом.

Тётя Лена начинала дико хохотать и краснеть. Дядя Жора называл тётю Лену «жиртрестом» постоянно, к месту и не к месту. Папу это злило.

— И как она его терпит! — возмущался он дома, вернувшись от Нуделей. — Это же ужас какой-то: жиртрест, жиртрест! Взяла бы и врезала один раз по толстой морде. Сам-то тоже не худенький…

— Все друг друга как-нибудь называют. Я тебя — Сима. Ты меня — мамасик. Что тут плохого. Лёгкая семейная эротика.

Папа дико хохотал и хватался за голову:

— Какая эротика: называть женщину жиртрестом! И вообще мне это неприятно, когда подчёркивают физические недостатки!..

Маме быстро надоедал этот спор.

— Послушай, Сима! — тихо и внятно говорила она. — У тебя со всеми хорошие отношения. С сантехником Колей у тебя хорошие отношения, хотя он алкаш и вымогатель. С соседями слева у тебя хорошие отношения, хотя они жмоты и крохоборы. С дворничихой у тебя хорошие отношения, хотя она поднимает пыль под окнами. С любыми мужиками у тебя хорошие отношения, хотя от них разит за версту перегаром и кроме слова из трёх букв они ничего не понимают. Почему у тебя с единственным приличным человеком в нашем доме не могут быть хорошие отношения?

— Ну не знаю! — кричал папа. — Я не знаю, почему! Он чокнутый зануда и я чокнутый зануда! Ну как мы можем друг другу понравиться?

— Ты ему, между прочим, даже очень нравишься! — обиженно отрезала мама и заканчивала неприятный разговор обычным для себя способом — шла на кухню мыть посуду или переставлять кастрюли с места на место.

— Да я же не возражаю! Давай принесём им в следующий раз два тортика! Давай пригласим их к себе! Но полюбить их так же страстно, как тебя, я не могу! Прости!

— Не прощу! — упрямо говорила мама и закрывала на кухню дверь, включала радио, а потом всё-таки выбегала и говорила последнюю трагическую реплику:

— И вообще не надо передёргивать! О какой любви тут идёт речь? Речь идёт о нормальных добрососедских отношениях! Понятно?

Она убегала обратно на кухню и в квартире на некоторое время становилось тихо и скучно.

Примерно в эту эпоху дружбы с Нуделями нам поставили телефон. Мама любила по нему разговаривать. Её поначалу так увлекало это занятие — разговаривать из дома по телефону — что она ничего не замечала вокруг. Например, она не замечала меня.

— Ну, конечно, конечно, — говорила она своей подружке каким-то придушенным голосом. — Я тебе про это и говорю. Интеллигентная семья! Жена у него тоже преподаватель. Да я не знаю, чего. Русского языка, что ли. Ну, я забыла. Он кто? — филолог. Ну что значит «в каком смысле» — литература, русский язык. Диссертацию по Пушкину защитил. Ну настоящий филолог, я же тебе говорю, статьи пишет, скоро кафедру займёт, наверное. Но не в этом дело. У него вообще очень широкий круг знакомств. Вот знаешь есть такой актёр, Лев Овалов? Да нет, не писатель, а актёр… Ну ты знаешь! Он ещё рассказы Бунина по телевизору читает. Такое лицо у него интересное. Он у них бывает дома. Они друзья, одноклассники, что ли, я не поняла. Потом у него всюду связи. В МГУ связи, в театре Маяковского связи. Ну, конечно! Я и хочу подружиться! Приятные люди, не то что наши соседи с фабрики. Кубыть-мабыть. Рабочий класс! Я тебе про это и говорю. Смотреть неприятно. Нет, как мужчина он неинтересный. Такой знаешь… тюфяк. Она — хорошая, добрая женщина. Он её жиртрестом зовёт. При всех. Ну, а что? Ну, он не делает из этого проблему!

… Мама довольно часто говорила по телефону о Нуделе.

Потом у дяди Жоры Нуделя случился день рождения.

Нас пригласили. Мама волновалась — всё-таки попить по-соседски чайку — это одно, а попасть к человеку на день рождения — это знаете ли совсем другое. Как филологу, который скоро может занять кафедру, Нуделю решили подарить книгу «Под тайным надзором» о Пушкине — попался в «Букинисте» такой старый довоенный том с жёлтыми листами.

Нудель был восхищен маминым подарком.

Он ходил по комнате мимо ещё не накрытого стола и разводил руками во все стороны:

— Нет, ну вы подумайте! Я двадцать лет хожу мимо этого магазина и ни разу ничего подобного не видел. Овалов, ты видел что-нибудь подобное?

Артист Лев Овалов (кроме нас, он был единственным гостем, что сильно успокоило маму) однозначно воскликнул:

— Никогда!

— Это вообще потрясающе! — продолжал Нудель. — Сима, вы понимаете? Это же сам Модзалевский!

Папа покраснел. Может быть, он не знал, кто такой Модзалевский. А может, просто забыл.

— Жорик, кончай басить! — сказала тётя Лена. — Давай накрывать на стол.

Накрыли на стол.

Там появилась бутылка водки, три бутылки лимонада и две «Ессентуков», шпроты, салат оливье, тонко нарезанная докторская колбаса, селёдка под шубой и сырный салат с чесноком.

Все блюда, кроме разумеется, водки, были мне хорошо знакомы.

Кроме того, тётя Лена внесла огнедышащий пирог с капустой. После этого папа довольно крякнул и поднял тост за Жору.

— Жора! — сказал он. — Я желаю тебе личного счастья, здоровья и больших творческих успехов. Ты очень интересный человек, Жора, и нам повезло, что ты наш сосед! Будь здоров!

Мама с недоверием посмотрела на папу и тоже выпила.

Папа погрузился в пирог. Нудель скромно молчал, и ничего не ел. Тётя Лена поглядывала на всех присутствующих. Танька опять ущипнула меня за ногу, подло рассчитывая на то, что я не могу дать ей сдачи.

Было очевидно, что хозяин должен что-то сказать и как-то объединить гостей вокруг своей лучезарной персоны. То есть оправдать папино заявление о том, что он — действительно интересный человек. Никакие мещанские разговоры о том или о сём — тут были явно неуместны.

Другой бы отшутился на месте Нуделя, а он почему-то воспринял папины слова, как вызов. И яростно бросился в атаку.

— Лев! — обратился он к артисту Льву Овалову. — Как ты думаешь, мог ли Пушкин есть на закуску капустный пирог?

— Вполне! — однозначно воскликнул Лев Овалов. — Вполне мог! А почему бы и нет? — и он улыбнулся своей широкой актёрской улыбкой всем присутствующим.

— А я вот думаю, что не мог, — хмуро промолвил Жора.

— Интересное заявление! — с интересом воскликнул Лев Овалов. — Но на чём оно основано? На каких фактах?

— Да ни на каких! — сердито откликнулся дядя Жора. — Это просто моё убеждение! Я совершенно убежден, что Пушкин не мог есть на закуску капустный пирог!

При этом он налил себе вторую рюмку, быстро её выпил и съел второй кусок пирога.

Тётя Лена весело заметила:

— Жорик, ты увлекся!

— Пап, ты увлекся! — сердито сказала Танька.

— Простите великодушно! — сердито отпарировал Нудель и налил себе третью рюмку.

Тогда и папа с артистом Оваловым, чтобы не отставать так уж сильно, быстренько налили себе по рюмке. Мама, не зная что ей делать в такой сложной ситуации, налила себе лимонаду, а тётя Лена — «Ессентуков». Я тоже налил Таньке и себе лимонаду и приготовился слушать дальше.

— За Пушкина? — осторожно спросил папа, и Нудель молча кивнул. Вернее, я бы сказал, отчаянно тряхнул головой.

Все выпили и мама сказала:

— Знаешь, Жора (совсем недавно она начала называть соседа на «ты», а папа почему-то называл его так сразу, с первого дня знакомства), я что-то не пойму, о чём вы спорите. В чём смысл?

— А ни в чём! — упрямо отозвался Нудель. — Многим кажется, что такие мелочи не имеют значения. Но как же тогда мы будем понимать эпоху, если мы не знаем мелочей? Если мы не можем ответить даже на самые элементарные вопросы?

— Действительно… — ошарашено сказала мама.

— Пирог подавали к чаю! — громко воскликнул Юрий Нудель и уронил вилку под стол. Он долго доставал её оттуда и повторял из-под стола, как заклинание:

— К чаю! Именно к чаю! Вот именно что к чаю!

Тут тётя Лена покраснела и резко сказала:

— Знаешь, Жорочка, но сейчас в общем-то не девятнадцатый век!

Тут Георгий Нудель встал из-за стола снова с полной рюмкой в руках (когда он успел её налить, я даже не понял).

— Лена! — сказал он проникновенно. — Я ни в чём тебя не обвиняю. Ты прекрасная мать, отличная хозяйка. Кстати, давайте за это выпьем. (Он выпил). Всё вышесказанное не имеет к тебе никакого отношения. Какие могут быть претензии к такому изысканному и богатому столу? (Тут тётя Лена слегка покраснела). Но дело в другом! В этом маленьком (дядя Жора показал пальцами, насколько маленьком)… в этом маленьком вопросе, как в капле воды, отражается огромная проблема. Проблема нашего отношения к этому человеку, имя которого мне бы не хотелось упоминать здесь всуе.

— За Пушкина? — спросил папа, и выпил.

Мама посмотрела на него напряжённо.

— Лев! — вдруг обратилась она к артисту. — Я что-то не пойму. Это что — тема диссертации?

Но Лев Овалов ничего не ответил. Он сосредоточенно поедал пирог с капустой, как бы тоже пытаясь понять смысл происходящего.

…Тётя Лена увела маму на кухню, чтобы занять её каким-нибудь разговором. Все как бы решили оставить дядю Жору в покое, чтобы он слегка выдохся и перестал заводиться на научные темы.

Но тут произошли и вовсе неожиданные события.

Артист Лев Овалов спокойно дожевал свой кусочек пирога, отрезал крошечный кусочек колбаски и вдруг переместился с рюмкой в руках в глубокое кресло.

— Итак, Жорик… — весело промолвил он. — Ты утверждаешь, что Пушкин не закусывал водку капустным пирогом. Ну, а как ты думаешь, употреблял ли он селёдку под шубой?

— Что? — побагровел Нудель.

— А я вот думаю, — веско сказал Лев Овалов своим актёрским голосом, — что Пушкин гораздо ближе к нам, чем мы думаем, он гораздо ближе и проще, гораздо… прозаичней. Да, прозаичней! Не надо делать из поэта икону! — весело закончил он и радостно выпил.