Заводная девушка

Они стояли возле отцовского рабочего стола, на котором лежали книги, медные инструменты и обтянутый бархатом ящик. «Он по-прежнему считает меня маленькой девочкой, играющей в куклы», – подумала Вероника. Тогда почему отец отнял у нее чудесного кролика и снял с бедняги шкуру? Рейнхарт открыл ящик. Там лежали фарфоровые головы с пустыми лицами, ожидавшими, когда им нарисуют глаза, брови и губы. Вероника взяла одну из них. Внутри голова была полая.

– И что мне нужно сделать с куклой?

– Придумай что-нибудь сама. Оживи ее. Понимаешь?

– Да, отец. Вполне.

«Но чего ты на самом деле хочешь от меня? – недоумевала она. – Если Клод Лефевр был прав, зачем ты учишь меня всему этому?»

– Ты мне поможешь?

– Конечно. Но сначала ты должна сделать чертеж, используя образчики, которые я тебе показывал. Мы с Жозефом отправимся к мебельщику. Когда вернусь, проверю, насколько ты преуспела.

Отец ушел. Вероника сидела в раздумье, разглядывая отцовские наброски и чертежи движущихся кукол. Она листала книгу «Руководство по изготовлению кукол». Затем, взяв большой лист бумаги, стала рисовать кукольное лицо. Первыми тщательно нарисовала глаза. До чего же здорово и радостно создавать свой первый автомат под наблюдением и при помощи самого искусного во Франции мастера! Вероника догадывалась: создание куклы – часть испытания, которое никак нельзя провалить. После случая с кроликом у нее закралось подозрение: а не являются ли все отцовские действия своеобразной проверкой и нет ли причины в каждом его поступке? В голове весьма некстати зазвучали слова сестры Сесиль: «Помни, Мадлен, Он подвергает нас испытаниям. Только так мы можем показать Ему свою силу». Ей вспомнилась статуя Христа в монастырской церкви и кровь, струящаяся из его глаз.

У входной двери звякнул колокольчик. Кто откроет? Мадлен? Или Эдме? Вероника поспешила в холл, где Мадлен уже открывала дверь. В переднюю вошла высокая женщина, одетая в серебристое и голубое. Ее одежда отражала свет, отчего она сама казалась светящейся. «Таких красивых женщин я еще не видела», – пронеслось в голове Вероники. Да, женщина была очень хороша, но не только за счет миловидного лица, бледного, с широкими глазами и искусно наложенными румянами. Свою лепту вносили длинная шея, грациозная фигура, манера держаться и, конечно же, одежда. «Какая у нее одежда!» – восхищенно подумала Вероника. Серо-голубой тончайший шелк с серебристым отливом, белая меховая накидка, как у сказочной королевы. Изысканная и хрупкая, словно фарфоровая кукла, но вполне живая.

Около минуты Вероника могла лишь смотреть на женщину и гадать, кто она такая и почему явилась к ним. Девушка невольно сравнивала себя с незнакомкой: простенькое платье, волосы без завивки, лицо не припудрено. Спохватившись, Вероника сделала запоздалый реверанс:

– Доброе утро, мадам. Чем можем вам служить?

Женщина разглядывала часы в передней, водя наманикюренными пальцами по золоченому корпусу часов на пьедестале. Позади стояла невысокая смуглокожая девушка, вероятно ее служанка. Женщина повернулась к Веронике и Мадлен, ослепительно улыбнувшись отрепетированной улыбкой:

– Я слышала, доктор Рейнхарт делает хитроумные штучки. Движущихся кукол. Это правда?

Голос у нее был ровным и плавным.

– Да, мадам, – ответила Вероника, справившись с оторопью. – Позвольте показать вам кое-что из уже готовых вещей.

Она повела женщину в комнату, служившую демонстрационным салоном, открыла шкаф и достала серебряного паука.

– Если его завести, он бегает как настоящий.

Женщина взяла паука в руку и довольно засмеялась:

– Какое чудо! Это сделал доктор Рейнхарт?

Вероника кивнула и, не удержавшись, добавила:

– Я ему помогала.

Женщина изогнула брови и снова посмотрела на Веронику, теперь уже внимательнее, скользя взглядом по ее лицу и фигуре.

– Так ты его дочь, – сказала она, и в словах не прозвучало вопроса. – Я ищу что-нибудь очень искусное, – продолжала гостья. – Что-нибудь необыкновенное и редкое.

– Понимаю, мадам. И чего бы вам хотелось?

– Пока сама не знаю. Это будет подарок. Подарок для очень дорогого мне человека, который любит забавы и развлечения.

– Тогда… может, какую-нибудь механическую игру?

– Нет-нет, – отмахнулась женщина. – Игр у нас предостаточно.

– Желаете украшение? Пожалуйста, загляните сюда. Это облегчит ваш выбор, – предложила Вероника, открывая иллюстрированную книгу.

– Нет. Подарок должен быть чем-то уникальным… А что это там? На полке, над мышью. Это что?

Вероника на негнущихся ногах вернулась к шкафу и достала эмалированную коробочку, увенчанную цветком. Тот был весь усыпан мелкими драгоценными камнями. Вероника завела механизм. Заиграла музыка, лепестки цветка раскрылись, показав миниатюрную танцовщицу, наряженную в венецианские кружева. Танцовщица подняла руки. Женщина захлопала в ладоши:

– Чудесная вещица! И тем не менее… – Она вздохнула и равнодушно перелистала несколько страниц книги, остановившись на изображении каминных часов с серебряной птицей.

– Птица. Он любит мелких птичек. Да! Птица в шкатулке – это то, что надо. Поющая птица, а шкатулка вся отделана драгоценными камнями. Какой совершенный выйдет подарок! Правда, Амаранта? – спросила она служанку.

Та лишь кивнула. Темные глаза девушки оставались равнодушными.

– Птичка тоже должна быть вся усыпана самоцветами, – продолжила женщина, обращаясь к Веронике. – Сапфиры. Бриллианты. Опалы. Изумруды. Твоему отцу предстоит сделать самую удивительную из всех его механических птичек. Понимаешь?

– Да, мадам, – лаконично ответила Вероника.

Ей не понравилось, что с ней разговаривают как со служанкой. Женщина явно считала ее ниже себя. Каково Мадлен постоянно это выдерживать, чувствуя себя существом низшего порядка?

– Хорошо.

– Нам понадобится закупить необходимые материалы.

– Да, конечно. – Женщина вынула из кармана платья бархатный кошелек и достала оттуда золотые луидоры и бумажные деньги. – Амаранта заглянет к вам через неделю узнать, как подвигается работа. Если этих денег не хватит, скажете ей.

Вероника молча смотрела на горку золотых монет. Должно быть, здесь тысяча луидоров, если не больше. Кто же эта заказчица, готовая платить неограниченные деньги мастеру, которого никогда не видела? Приглядевшись, Вероника заметила, что глаза женщины лихорадочно блестят, а на белоснежной шее проступают вены.

– Я уже говорила, что птичка предназначена в подарок, – сказала женщина. – Времени на работу – две недели.

В голосе прозвучали приказные нотки.

Вероника выдержала ее взгляд. Возможно ли за две недели сделать такую шкатулку с автоматом? Она понятия не имела, однако заказчице незачем об этом знать.

– Через две недели подарок будет готов. Отец спросит, кто заказал ему птичку. Как мне вас отрекомендовать?

– Скажи, что заходила мадам де Мариньер. И передай отцу: если работа мне понравится, я сделаю новые заказы.

Женщина вышла в прихожую, с любопытством взглянув на Мадлен. Вновь звякнул колокольчик. Дверь закрылась. В воздухе остался легкий аромат жасмина. Вероника посмотрела на Мадлен. Некоторое время обе молча смотрели друг на друга, затем, не сговариваясь, засмеялись.

* * *

– Две недели?! Ты пообещала все закончить за две недели? Боже мой, о чем ты только думаешь!

Вероника никогда еще не видела отца таким сердитым. Лицо посерело, глаза были полны темного огня. Она вонзила ногти в мякоть ладоней, сказав:

– Отец, эта женщина заплатила нам золотом. Сотни ливров. Она сказала, что мы можем запросить больше. Это наверняка очень богатая и знатная особа.

– Никакие деньги не помогут мне за две недели создать сложный автомат.

– А я уверена, что ты сможешь. Обязательно сможешь. Я тебе помогу. Необходимые детали закажем у златокузнеца и других мастеров, – сказала Вероника, улавливая в своем голосе страх.

Доктор Рейнхарт расхаживал по мастерской, доставая из ящиков разные предметы.

– И что я скажу другим заказчикам? Они тоже ждут. Я должен выполнить их заказы!

– Отец, не знаю почему, но я почувствовала, что отказать ей было нельзя. Эта женщина не просто богатая аристократка. Если ей понравится твоя работа, она может стать постоянной заказчицей.

– Но как мне успеть за две недели? Я ведь ремесленник. Каждая моя вещь – единственная в своем роде. Я не пеку их, как пирожки. Pardieu![10] Неужели за эти недели ты ничему не научилась?

Он достал из бюро лист бумаги и начал писать. На мгновение сердце Вероники сжалось от страха: вдруг отец пишет в монастырь, прося их подготовиться к ее возвращению? Из-за приказного тона мадам де Мариньер она опрометчиво согласилась и испортила ему все дела. Но потом доктор сказал:

– Нам потребуются самые миниатюрные оси, шестеренки, рычажки и валики. Надо будет приспосабливать шкатулку, которую я уже начал делать. Мне одновременно понадобится помощь эмальера, камнереза и изготовителя пружин. Жозеф, возьми письмо. Перво-наперво отправляйся к месье Вильеру. Время у нас на вес золота.

– Да, месье, – ответил Жозеф, протягивая руку за письмом.

– Теперь задание для тебя, Мадлен. Эту записку отнесешь золотых дел мастеру. Растолкуй ему, что мой заказ сейчас важнее всех прочих.

Взяв другой лист, Рейнхарт обмакнул перо в чернильницу, написал несколько слов и посыпал песком.

– И конечно же, нам нужна живая птица. Птица в клетке. Самая очаровательная и волшебная, какая попадется тебе на глаза. Мы должны опираться на живые образчики.

– Да, доктор Рейнхарт, – пробормотала Мадлен.

Взяв записку, она собралась уйти, как вдруг Вероника сказала:

– Я пойду с Мадлен. – Веронике хотелось потрафить отцу, но еще больше ей хотелось выскользнуть из дому. – Мы найдем что-нибудь великолепное.

– Хорошо. Иди. А потом будешь мне помогать. – Рейнхарт смотрел на дочь, но казалось, он смотрит сквозь нее. – Раз уж ты согласилась, мы сделаем птичку для этой мадам де Мариньер. Такую, каких ее приятель отродясь не видел. И не простую, а с маленьким сюрпризом.

Доктор Рейнхарт как-то странно засмеялся. Веронике отцовский смех не понравился.

Молча одевшись, Мадлен с Вероникой вышли из дому. Их путь лежал на набережную Мажисери. С площади Дофина они свернули на Пон-Нёф. Мост пульсировал жизнью, вбирая в себя самые светлые и темные потоки парижской жизни. Навстречу шли продавцы песенников, торговцы рыбой, шарлатаны, выдающие себя за лекарей, продавцы сомнительных снадобий. Все они громогласно расхваливали свои товары, перекрикивая грохот колес и цоканье копыт. В воздухе удушливо пахло конским навозом, шкурами, человеческим потом и щелоком. Невдалеке высился бронзовый памятник Генриху IV. Конная статуя была плотно облеплена нищими, среди которых встречались безногие, безрукие и одноглазые. Тела многих покрывали отвратительные струпья. Кто-то протягивал миски, рассчитывая на подаяние, иные склонялись в молитве.

После возвращения в Париж Вероника покидала дом всего несколько раз, и то в карете. Сейчас она оказалась в людском водовороте. Люди шли, бежали, лавировали, чтобы не столкнуться с портшезом и не попасть под колеса фиакров, телег и под конские копыта. Веронике стало тревожно. Взглянув на Мадлен, она увидела, что и горничная не в лучшем состоянии. Наверное, испугалась отцовского гнева. Впрочем, Мадлен с самого начала показалась ей нервной, всегда держащейся начеку, словно ожидала быть пойманной. Они шли мимо нескончаемых столов, прилавков и опрокинутых ящиков, где продавали каштаны и яблоки, кастрюли и поварешки, мыло, духи, ремесленные орудия, ковры, потертые книги и изрядно поношенную одежду. Людской поток становился все гуще, а кучеры – все раздраженнее. Веронику удивило, что люди почему-то вылезали из карет и шли пешком, вливаясь в общую сутолоку: женщины в ярких атласных платьях и мужчины в пурпурных камзолах и башмаках на высоком каблуке пробирались сквозь грязь и истоптанную солому. Между ними пастух гнал стадо коров.

Достигнув конца моста, Вероника и Мадлен увидели опрокинувшийся фиакр. Его остов треснул, а то, что находилось внутри, вывалилось на грязную землю. Двое мужчин с красными лицами орали друг на друга, размахивая руками. На обочине сидела женщина, прижимая к лицу окровавленный платок. Вокруг нее собралась небольшая толпа зевак.

– Это случается сплошь и рядом, – сказала Мадлен, взглянув на место происшествия, потом на оторопевшее лицо Вероники. – Есть даже плата за увечья: столько-то ливров за сломанную ногу и столько-то – за сломанную спину. – Казалось, горничную совсем не ужасает столь обыденное отношение к человеческому телу. – Сами виноваты. Смотреть надо, куда едут.

Сойдя с моста, они очутились на набережной Мажисери, где смыкались восточная и западная оси города. Веронике казалось, что сюда стекались и съезжались все парижане, и теперь ей предстояло проталкиваться сквозь эту живую стену, двигаясь чуть ли не впритык. Здешние толпы были далеки от элегантности. Разинутые рты, полные желтых или сгнивших зубов, обрюзгшие или изъеденные оспинами лица, носы, красные от злоупотребления выпивкой, а то и вовсе отвалившиеся по причине сифилиса. Воняло немытыми телами, табаком, затхлой пудрой для париков и газами, исторгаемыми голодными желудками. Все это ударяло ей в ноздри, смешиваясь со зловонием Сены и едва позволяя дышать.

– Теперь уже недалеко, – заверила ее Мадлен и взяла за руку, дабы Вероника ненароком не попала под лошадь и не ступила ногой в отбросы.

Рядом с горничной Вероника чувствовала себя увереннее. Она вовсе не была напугана, скорее потрясена, удивлена и возмущена тем, что ее так долго держали вдали от реальной жизни.

Середину дороги занимала сточная канава, несущая в реку отбросы растительного и животного происхождения. Вскоре в воздухе запахло серой. Вероника и Мадлен приближались к дубильным мастерским, стоящим по берегу Сены. Девушку затошнило. Мадлен невозмутимо вела ее дальше. Через какое-то время к человеческим крикам и плеску воды добавились птичьи трели. Здесь находились магазины и лавки продавцов птиц. В клетках помимо канареек и голубей прыгали белки и тощие, жалкого вида обезьянки. Место показалось Веронике знакомым. Из всех магазинов она выбрала самый впечатляющий, с позолоченными буквами вывески, сообщавшей, что заведение принадлежит некоему Анж-Огюсту Шато, Oiseleur du Roi[11]. Они вошли. В изящных клетках щебетали зяблики, канарейки и какаду. Рядом кричали попугаи ара.

Увидев посетительниц, владелец снял позолоченную клетку и, держа перед собой, сказал:

– Перуанский соловей. Таких сладкозвучных песен вы еще не слышали.

Заглянув в клетку, Вероника увидела заурядную коноплянку.

– Благодарю, месье, но нам нужна птичка покрасивее. Желательно с разноцветными перьями.

Он тут же достал клетку с попугаем ара, в оперении которого перемежались ярко-желтый и голубой цвета.

– Прекрасный экземпляр, только мы рассчитываем на еще более редкую птицу. Меньше этой.

Такую, которая грациозностью может соперничать с заказчицей и которую доктор Рейнхарт воспроизведет в серебре и украсит сапфирами.

Владелец стал показывать им разных птиц. У одних перья были таких причудливых расцветок, что закрадывалась мысль, а не раскрашены ли они. У других мутные глаза намекали на скорую кончину. И вдруг Мадлен заметила в самом конце магазина голубую птичку, тихо сидящую в серебряной клетке.

– Как насчет вон той птахи?

– Прекрасный выбор, мадемуазель! Это луизианская сапфировка. Очень редкая.

Он принес клетку. Основное оперение у птицы было яркого лазурного цвета с оттенками голубых тонов, а хвост и головка – черно-белыми.

– Если не ошибаюсь, это сойка, – сказала Мадлен. – Очень похожа на сойку, только не коричневая, а голубая.

Владелец раздраженно нахмурился:

– Да, но такое оперение встречается крайне редко.

Птичка смотрела на Веронику блестящим черным глазом.

– Сколько?

Птицелов назвал непомерно высокую цену, явно взятую с потолка. Мадлен фыркнула и покачала головой, тихо сказав Веронике:

– Птица не стоит и половины.

– Месье, предлагаем вам за нее десять луидоров, – сказала Вероника.

– Двенадцать.

– Десять, и ни сантима больше.

Вероника сделала вид, что собирается уйти, хотя знала: она купит голубую сойку. Такой удивительной птицы она еще не видела.

– Одиннадцать, и птичка ваша.

Вероника кивнула, снова взглянув на сойку. Какое чудесное, совершенное создание!