Помоги проекту - поделись книгой:
Аня упала. Кожа слезала с нее рваными окровавленными лохмотьями. Сползали волосы, обнажая череп. Жижа дымилась и растекалась вокруг. Она протянула ко мне руку – ее тонкие красивые некогда пальцы оказались в нескольких сантиметрах от моего лица. Я видел, как растворяется кожа, сползают ногти, плавятся золотые кольца, как кровь и мясо перемешиваются с желтой жижей и все это капает на пол. Вывалились глаза, отслоились мышцы, глазницы наполнились жидкостью.
– Помоги! Пом…о…ги…
Я стоял на коленях и наблюдал, как Аня растворяется. Ее нижняя челюсть отвалилась с чавкающим звуком, повисла на лоскуте мышц и упала. Хлюпнул на ковер язык.
Старушки разом захохотали. Коридор пришел в движение, содрогнулся в спазме, сжался и с силой протолкнул вопящую Аню куда-то вглубь себя, в темноту. Я вскочил было следом, но желудок свело вновь, голова закружилась, меня стошнило раз, второй, третий, пока изо рта не потекла тонкая струйка едкой желчи.
Дрожащей рукой вытащил из кармана мобильник – связи не было. Отшвырнул. Схватил зажигалку. Чиркнул. Пламя дрожало, но не гасло. Повернулся к сидящей в углу старушке. Она продолжала хохотать.
Коридор задрожал, сжался и разжался вновь, будто это был пульсирующий сосуд. Анин крик оборвался. Я повернулся и понял, что Ани больше нет. Куда-то в черноту уходил кроваво-желтый след, тянулись ошметки кожи и волос – и все.
– Ну, с-суки, получайте! – Я поднялся, пошатываясь, подошел к старушке и ткнул огнем прямо ей в волосы.
Пламя схватилось мгновенно. Старушка продолжала хохотать. Огонь пожирал ее волосы, с хрустом проглатывал вязаный свитерок, перекинулся на подол старого платья, на руки и лицо. Я стоял и смотрел. Когда же она заткнется? Когда перестанет смеяться?
Старушка уже превратилась в сплошной комок огня. Из-за моей спины кричали:
– Не положено людей убивать! Это же музей, а не Патриаршие!
К этому голосу присоединились другие голоса, скрипучие, кашляющие и хрипящие.
– Вызовите пожарную!
– Тут вандалы! А еще культурные люди, по музеям ходят!
– Зажигалку кто разрешил? Билет предъявите, говорю!
Внезапно старушка начала медленно погружаться в пол. Как будто ее заглатывали – резкими толчками, сантиметр за сантиметром.
Точно.
Заглатывали.
За спиной хохотали.
Я обернулся и увидел, что коридор был забит старушками. Какая-то безумная, сюрреалистичная картина. Старушки, сидящие на стульях и табуретках, свисали с потолка, торчали из стен, из пола, между углов, запутавшиеся в проводах и задевающие головами лампы. Некоторые выглядывали из-за штор. Другие сидели спиной или наполовину вылезали из стен. У самых ног из пола торчала голова с седыми редкими волосами и добрым лицом.
– Не надо мусорить!
– Смотрели уже экспозицию?
– Вам налево сейчас!
– В следующем зале реставрационные работы!
– Приносим извинения за неудобства!
– Ахаха! Ахаха! Ахаха!
Горящая старуха всосалась в пол с чавкающим и хлюпающим звуком. Бубнеж старушечьих голосов слился в один монотонный гул, от которого заложило уши.
Я бросился бежать.
Пол под ногами дрожал. По стенам прошла волна. Дыхнуло смрадом и гнилью. Старушки протягивали в мою сторону морщинистые руки в пятнах, усеянные густыми темно-синими прожилками, с зажатыми кроссвордами, очками, ручками, карандашами, вязальными спицами, перьями.
Я прыгнул на дверь, вышиб ее, вкатился в следующий коридор и обнаружил, что он пуст и чист. На стенах здесь висели картины. Где-то вроде бы даже играла тихая музыка. Страшные звуки как отрезало, а от резкой тишины заболели уши.
Я поднялся, не в силах надышаться и прийти в себя, потом дрожь немного унялась, я пошел вперед. Ботинки оставляли на зеленом ковре темные и грязные следы.
Картины были спокойные и красивые. В основном пейзажи. Я разглядывал их и чувствовал, как гулко бьется в груди сердце. Во рту пересохло, очень хотелось пить.
– Вам немного осталось, – проворковал откуда-то старческий голос.
Коридор заканчивался дверью, а у двери на табурете сидела маленькая сгорбленная бабушка. Она была очень стара – морщины искромсали ее лицо, а волос на голове осталось немного. Нижняя челюсть у бабушки дрожала, будто была на шарнирах, а глаза были водянистые, как у всех здесь.
– За дверью направо, и окажетесь прямо в экспозиции, – сказала она тихо.
Я подошел ближе.
– Это сон, или я просто сошел с ума?
– А вы можете проснуться? – спросила старушка.
Я пожал плечами:
– Есть сны, в которых кажется, что проснуться не получается.
– Тогда я не смогу вам помочь. Разве что давайте проведу, куда положено. В последний путь.
Она протянула руку. Я не без сомнений взял ее влажную и холодную ладонь и сжал. Старушка ответила. Это было знакомое рукопожатие.
– Аня?
В ее седых волосах все еще оставались клочья вязкой желтой жижи. Она подняла на меня выцветшие глаза, рассматривала несколько секунд, потом сказала:
– Пойдемте! – и повела за дверь.
Мы вышли в квадратный холл, и на мгновение меня ослепил яркий солнечный свет, врывающийся в единственное окно. Я сощурился, стер выступившие слезы, увидел сквозь окно вход в музей. Туда мы вошли бесконечно долгое время назад…
Вход был укрыт от посторонних глаз густыми изумрудными деревьями, колоннами и кирпичной аркой с забором. Со стороны дороги можно было разглядеть только крыльцо и стеклянные двери. Отсюда же я видел гораздо больше.
Я различил огромный немигающий глаз, прячущийся в листве. И еще изгиб стен, похожий сначала на гигантскую приплюснутую голову, а затем на изгибающееся тело. И еще я увидел, что вход в музей был распахнутой пастью. Крыльцо – нижняя челюсть. Перила – ряд зубов. Красный кирпич на входе – раздвоенный язык.
Сейчас кто-то шел к музею, держа одной рукой велосипед. Оксана. Приехала за нами. Склонилась над телефоном и, видимо, пыталась до нас дозвониться. Она остановилась у крыльца, прямо на красном языке, прицепила велосипед к перилам, небрежно убрала телефон в задний карман и поднялась по ступенькам.
– Не надо…
Она зашла за стеклянную дверь. Пол под ногами вздрогнул в очередном спазме. Я увидел, как стремительно сомкнулись челюсти-вход, а когда разомкнулись, велосипеда у перил уже не было.
– Пойдемте, – сказала старушка знакомым голосом и потянула.
У меня не было сил сопротивляться и соображать. Мы прошли через еще одну дверь и остановились в ярком проходе перед дверью с табличкой, на которой было написано: «Экспозиция № 1».
Старушка отпустила мою руку и села на табурет в углу.
– Пойдем со мной, – предложил я. – Ань, пойдем. Тебе здесь делать нечего. Только посмотри, что оно с тобой сделало…
– Ходят тут, ходят, работать мешают. А в искусстве ноли без палочек, – пробормотала Аня скрипучим голосом, достала откуда-то из тряпья моток ниток и принялась его распутывать. С кончика ее носа капала на подол густая жижа. Капля за каплей.
Я взялся за ручку, понимая, что выхода больше нет, и потянул. Дверь отворилась. Проход наполнился звуками. Это были крики, вопли, хрипы, треск, кашель, безумный истеричный смех. Тяжело дыхнуло смрадом. Сначала я не увидел ничего, но потом в густой бордовой темноте проступили овальные стены и овальный же потолок, закругленный порожек, заканчивающийся чернотой, а еще вокруг были силуэты. Множество силуэтов. Они изгибались, извивались, дрожали, размахивали руками, вертели головами, выгибались в криках, стонах и воплях. Они лежали, стояли, сидели, будто сваленные в кучу, набросанные друг на друга, сцепленные в общий клубок тел.
Кто-то мягко толкнул меня внутрь. Я сделал шаг-второй по мягкому и податливому полу, а затем ноги запнулись, и я упал. Мир закружился. Я падал к другим людям, на мне сгорала одежда, а зловоние раздирало ноздри и легкие. Я закричал. Мой крик слился с остальными.
Прежде чем упасть в переплетение обнаженных, потных, сочащихся кровью, обезвоженных и умирающих людей, я вдруг понял, куда попал.
Это и была экспозиция.
Она могла переварить всё.
Восхищение
Мастерство заключается в восхищении. Это вам любой скажет. Пишете ли вы книгу, сочиняете стихи или музыку, снимаете фильм. Главное, чтобы продукт творчества вызывал восхищение. Финальная фраза, точка, намек, недомолвка – все это должно заставить стороннего человека воскликнуть: «Обалдеть!» или «Ничего себе!», вскочить со стула, ударить ладонью по лбу, сбросить эсэмэску друзьям или отписаться на профильном сайте. Что-нибудь вроде: «Я в невероятном восторге от этого фильма!»
Как любят писать в Интернете? +100500
Порог удовольствия современной молодежи.
Ее пик.
Муза как-то сказала, что люди не способны восхищаться объектом в целом. Они обращают внимание на детали. Человек может безучастно рассматривать картину великого художника, но, только когда его взгляд привлечет какая-нибудь мелочь, крохотная черточка, та, что крючочком затронет струны души (персонально, понимаете?), он вдруг получит удар током в центр собственного удовольствия и загорится необыкновенным чувством. Это чувство способны испытать немногие. И уж совсем редко кому удается его простимулировать.
В современном искусстве разучились восхищать. Все поверхностно и однообразно.
Муза права. Детали важны. Если вы наберете в Интернете ее ник – muse_ravish – узнаете очень много о деталях и о том, как они приближают творческого человека к высшему мастерству.
Мы ведь о творческих людях говорим, верно?
Муза – блогер. Что-то вроде писателя, только с короткими мыслями. Краткость, говорит она, сестра таланта. В небольшую фразу на пять слов можно заключить деталей на сто лет вперед. Между прочим, я ничего не имею против.
Так вот, надо стремиться к тому, чтобы деталей было как можно больше. Чтобы каждый человек зацепился за что-то свое. Как будто ваш рассказ, картина, мелодия или скульптура – это сеть, полная острых и цепких крючков. Представили? И на каждом крючке болтается колокольчик. Чтобы вы точно знали, если кто-то в нее угодил.
Посмотрите что-нибудь из классики, и вы поймете, о чем я.
Раз! – попался еще один восхищенный поклонник.
Муза говорит, что это оргазм.
Я склонен ей верить.
Коротко обо мне, чтобы было понятно.
Мой творческий псевдоним – Слав. Ник в Интернете – classic_.
Я обожаю классику. Фильмы, книги, музыку, все дела. Классика, конечно, понятие растяжимое, но вы должны понимать, что я имею в виду. Сейчас так не делают. В современном искусстве нет восхищения, а есть штампы, ремейки, сиквелы, триквелы, переписки, заимствования, постмодерн, твиттер, новое видение и черт разберет что еще.
А я влюблен в те старинные химические реакции, которые на экране телевизора или со страниц книги набрасывают сеть с крючками и колокольчиками. Да, раньше знали толк в деталях. Наверное, и в оргазмах тоже. Сложно приблизиться к идеалу, но я пытаюсь.
Муза говорит, что нет ничего лучше финала. Когда вы и произведение искусства сливаетесь воедино, мнете друг друга, впиваетесь пальцами, взглядами, не в силах оторваться, вот-вот, еще секунда, еще одна страница, еще одна нота – и финальный аккорд, точка, титры вышибают сознание похлеще пули, размазывают мысли по стене, выдергивают нервы и играют на них что-то остервенело-ритмичное!
Это и есть мастерство, улавливаете?
Первое – детали
Второе – финал
Третье – восхищение
Скажу сразу: я не гений. Если разматывать кинопленку, а на каждом кадре будет стоять имя какого-нибудь известного режиссера, то мое имя вы вряд ли найдете в первых десятках тысяч негативов. Но я стараюсь. Забираюсь выше по ступенькам-дырочкам пленки.
Во-первых, у меня есть дар.
Когда мы впервые встретились с Музой, она сразу это подметила. Сказала:
– Общаемся всего пять минут, а ощущение, что мы знакомы лет десять, не меньше.
Я ответил:
– Это потому, что мне известны твои мысли.
Я действительно вижу мысли чужих людей. Это срабатывает, когда человек сидит напротив меня и смотрит в глаза. Мы встречаемся взглядом. Щелк! Включается проектор, и в темноте зрачков зарождается свет, а в нем мелькают картинки.
Я будто смотрю кино из ваших мыслей. Не отрывайте взгляда, и я буду знать о вас все!
Щелк-щелк-щелк! Это кадры бегут один за другим. Не верьте тем, кто говорит, что двадцать пятый кадр гипнотизирует. В кино давно снимают и сорок восемь кадров и даже восемьдесят шесть. Гипнотизируют они все. В руках гениев, конечно.
Поделиться книгой: