Де Бюсси и инфанта

Ногтев был того же мнения.

– Сюда, брат!

Найденная им дорожка привела к небольшому оврагу, сырому, но не топкому, с лужами на дне. Мы спешились, привязали лошадей. Я потрепал Матильду по влажной от скачки шее. По крайней мере, наши копытные друзья не схлопочут здесь шальную пулю.

Главное – чтобы ржанием не выдали наше местоположение. Испанцев слишком много. Если повезёт, преследователи проскочат поворот. Тогда осторожно пойдём снова на север через лес, вдоль дороги, поиграем в партизан, скрывшихся от карателей.

Не повезло. Сначала со стороны дороги послышалась дробь копыт, потом – собачий лай, и он приближался.

Если отдать им оружие, деньги, лошадей, короче всё, кроме бумаг Радзивиллов, испанцам они точно без надобности, есть шанс, что отпустят… А против большого отряда шансов у нас совсем чуть.

Но в лесу без денег, без вещей, без лошадей – пиши пропало. Пока рука держит шпагу, ты хоть как-то управляешь ситуацией. Я буду биться. А Павел?

– Паша, ты мне уже спасал жизнь. Я у тебя в долгу. Бери обеих лошадей и возвращайся в клоповник, где ночевали. Выкручусь, не впервой, и приду туда пешком.

Он даже спорить не стал. Вытащил седельные пистолеты и принялся их заряжать.

– Брат, давай так начнём. Я заряжаю, ты стреляешь. Из тебя лучший стрелок. Звёзды я ловчей кидаю. А навалятся со всех сторон – рубимся спиной к спине до последнего… Не возражай. Я без тебя в этом краю пропаду. Коль помирать – так вместе. Но мы ещё поживём. Бог не выдаст…

Ждать пришлось долго, не менее часа. Без солнца на низком свинцовом небе и без часов я определял его плохо. Собаки брехали поблизости, но не подбегали, кто-то их держал на поводке и не спускал.

Потом прозвучали команды по-испански, донёсся звон многочисленных железяк. Думаю, конные доны кихоты дождались пеших санчо панс, выстроились и пошли в лес.

– Приближаются, с-суки, твари гнойные, мать их… в…

Павел, как истинный русский, для поднятия боевого духа взбодрился непечатными выражениями. Я тоже что-то проскрипел подобное, слова вроде «благослови, Господь, оружие наше ради дела праведного» показались фальшивыми.

Первыми на нас выскочили две собаки. Стремительные узкие туловища мелькнули среди кустов. Я узнал их. Гальго, превосходные испанские борзые, такие принадлежат только грандам. Обе заливались истеричным лаем.

Люблю собак. Поэтому пистолет поднял с тяжёлым сердцем. Под сводами леса грохнул первый выстрел.

Гончая завизжала, закрутилась, раненная легко. Второй благоволила собачья фортуна – пистолет дал осечку. Но яростное гавканье затихло, когда морда показалась между двух осинок, Ногтев всадил ей звезду прямо в раззявленную пасть. Лай сменился хрипом.

– Прости меня, Боже, – смурно обронил воевода. Он, как и я, за безответных животин переживал куда более, чем за людей, часть из которых непременно сейчас умрёт. Человек выбирает, идти ли ему в бой, собака лишь следует выбору человека…

Я заколол обеих шпагой.

Собачий лай стих, но уже послышался треск веток, ломаемых солдатскими сапогами. Всё, нас обнаружили!

Мы вдвоём – не шестьсот ронинов-самураев. Но и лес – не палуба корабля. Здесь не выстроишь копейную фалангу, не бросишься шестеро на одного, деревья мешают и родельеросам, и аркебузирам. А у нас осталась только партизанская тактика – стрелять и тикать.

Я стремительно опустошал запасы пороха и свинца, стараясь выпустить пули из четырёх стволов очень быстро, чтоб потом за клубами порохового дыма уйти кувырком с линии огня – в ответ тут же грохотали аркебузы и мушкеты. Стрелял с колена и лёжа, испанские пули сшибали кору с деревьев прямо над головой, тонкие стволы перешибало пополам. С-с-суки, сколько же вас?!

Мои остроконечные пули под нарезные стволы закончились. Глаза разъедало, руки почернели от пороховой гари, уши не слышали вообще ничего. Ногтев жестами показал – со своими гладкоствольными он лучше управится, заряжай! Мы поменялись ролями, но только мой спутник разрядил оба ствола, как за спинами я заметил просвет. Лес кончается, там – поле. Мы выскочим и будем как на ладони, а стрелки с длинноствольными мушкетами начнут лупить по нам под прикрытием деревьев!

Я дёрнул Пашку за рукав, мы опрометью побежали вдоль опушки леса, во фланг испанской цепи. Сейчас любое, пусть самое мелкое ранение… Да что ранение – даже подвёрнутая лодыжка обрекает на смерть! Сдаваться на милость победителя поздно, испанский предводитель немедленно казнит нас – не только за своих людей, но и любимых собак. И формально прав будет, мы же пролили первую кровь.

На последнего испанца в цепи я налетел неожиданно для себя и для него, а спасся только благодаря стремительности шпаги – выхватил и всадил её под козырёк шлема, пока тот только поднял меч. Собачья кровь смешалась с человеческой.

Сбоку раздался крик, Павел вторично метнул звезду и вынужден был отбиваться от раненого родельерос. Шпага влетела в щель между кирасой и шлемом, я потащил Пашку прочь, пока не окружили. Ввязываться в индивидуальные дуэли смерти подобно!

Мы носились по лесу дотемна. Я выбился из сил, да и витязь начал сдавать. Думаю, закованным в панцирь пришлось ещё хуже. Крики преследователей неслись со всех сторон, но уже не образовывали плотного кольца. Кто-то устал, да и прорядили мы их. Главное – не позволили приблизиться.

– Что дальше, брат? – просипел Пашка.

– А я знаю? Сидел бы ты в таверне и ждал меня.

– И зря ждал, потому что ты бы уже кормил ворон, – резонно возразил витязь. – Надо бы к лошадям вернуться.

Легко сказать. За всей суматохой я начисто утратил чувство направления. Постоянные стычки, зигзаги, необходимость огибать многочисленные болотца привели к тому, что никто из нас даже примерно не знал, где дорога от Брюсселя на Амстердам. В сапогах хлюпало.

– Паша, там вроде поле, куда нас едва не выдавили в начале.

– Верно. И чо? – он вытер рукавом потную физиономию, не заботясь о куртуазных манерах.

– Пошли вдоль поля направо. Выйдем к дороге. Ещё раз направо. Там до поворота на овражек, где лошади. Если не заблудимся в темноте.

Мы пошли, осторожно пригнувшись. Испанцы всё ещё что-то кричали, но это уже были не крики загонщиков, преследовавших дичь. Скорее «ау, заблудился я» или командиры собирали своих солдат, часть из них уже никогда не откликнется.

Встретили двоих, тащивших третьего – раненого. Доли секунды им не хватило, чтобы выхватить мечи, истекавший кровью товарищ помешал. Раненого я тоже упокоил.

– Если напялить кирасы и шлемы, в темноте среди испанцев сойдём за своих.

– Не, брат! – взмолился Павел. – Тогда веди меня под конвоем, как испанец пленного. Нет сил железяку тащить.

Медленно-медленно и почти на ощупь мы выбрались из лесу к дороге и оттуда к повороту на овраг. Испанские крики умолкли окончательно, я надеялся услышать ржание узнавшей меня Матильды… Но овражек был пуст.

– Паша, вдруг мы место перепутали? – я прикусил язык, потому что сапог угодил в конские каштаны, поднявшийся запах ни с чем не спутать. Здесь действительно долго стояли лошади. Их увели.

С ними вещи. И бумаги Радзивиллов, без которых в Амстердаме делать нечего.

Глава 11. Кабацкая драка

Ко времени, когда мы доковыляли обратно к таверне, где-то над облаками взошла луна. Мы же созерцали черноту. Уже не думалось о судьбе империй, грандиозном плавании в Америку вроде Колумба, изменении истории… Даже тоска по Эльжбете ушла куда-то вглубь и молчала. Полцарства за миску мясного супа у горящего огня и тёплую постель, всё!

Если бы дорога раскисла, и мы волочили ноги по грязи, я предпочёл бы свернуться калачом в плаще где-нибудь в развилке дерева, чем тащиться в потёмках.

– Трактирщик, хмырь криворотый, глянулся мне подозрительным. Вот те крест, он это пострелёнка отправил коней прибрать. И потом загадал бежать к испанцам.

– Может, ты и прав, Паша. Сейчас важно отдохнуть. Утром разрешаю нанизать его на вертел и крутить над огнём, пока не скажет, где у бандитов лёжка и куда они могли лошадей умыкнуть.

Матильду, верой и правдой служившую мне столько лет, я бы не отдал и не продал за целый испанский галеон золота. Правда, никто столько не предложил.

Надежда, что в трактире удастся что-то узнать об испанцах, оправдалась более чем. Приблизившись к низкой оградке из жердин, заменившей здесь нормальный забор, мы услышали перекличку испанских часовых. Сучьи дети сами сюда припёрлись!

Собак нет. Проникнуть вплотную просто. Но стоит ли искушать судьбу во второй раз?

Среди лошадиных голосов я вроде как узнал ржанье Матильды. Действительно она, или выдаю желаемое за действительное? Способ узнать – один.

Мы осторожно, стараясь не греметь оружием, пролезли между жердин. Куда делась усталость! Желание разделаться с дорожными разбойниками, закипевшее под адреналиновым соусом, на время вернуло боевую форму.

Справа донёсся легчайший шорох. Паша снял перевязь с саблей и кафтан, притронулся пятернёй к моим губам, призывая к тишине. Да я и не собирался шуметь! А стрелец приник к земле и словно змея скользнул к ближайшему часовому.

Единственный факел у входной двери больше слепил этого часового, чем освещал пространство. Воевода угадывался на земле чернильным пятном, испанец узнал о его приближении, только когда Ногтев воткнул ему в горло кинжал над кирасой и придержал, чтоб ничего не звякнуло, пока тело опускалось к земле.

– Рамирес, дондестас?

Не знаю, что сие означает по-испански. Думаю, второй часовой окликнул напарника. Не услышав отзыв, солдат выдернул факел из петли у входной двери и двинул нам навстречу. Держал его низко, больше себя слепил, чем освещал дорожку от таверны к сеновалу. Я преспокойно, как на тренировке, прицелился и метнул звезду.

Оказалось – не слишком удачно. Она звякнула о морион, очевидно, зацепив козырёк, и вошла в лицо часовому. Испанец закричал, вскинув руки к лицу, и не увидел, как Ногтев метнулся к нему, занеся кинжал. Уложив и второго часового, напарник обернулся ко мне, в полумраке при свете упавшего факела на его лице читался упрёк: что же ты, учитель!

Прислушались. Изнутри доносились громкие пьяные голоса. Пока никто не спохватился.

– Пересчитай лошадей. Я покараулю.

Паша метнулся к коновязи и сеновалу, тут же вернулся.

– Четырнадцать. Наши обе тут. Две совсем плохих, может – других постояльцев или хозяйские.

– Предположим, испанцев десять, – рассудил я вслух. – Три смены часовых, значит – шестеро, офицер над ними и главарь с двумя сообщниками. Плюс-минус. Нормальный расклад. Делаем ставку и вскрываемся.

Мы шагнули внутрь с пистолетами в руках. Павел выстрелил с двух рук вместо «здравствуйте», я повелительно махнул своими незаряженными двустволками и объявил:

– У меня четыре выстрела. Остальных заколем шпагами. Сидеть-дрожать!

Одному из испанцев, сидевших за столом, пуля вошла в затылок, собеседников изрядно забрызгало красным. Второй получил свинец в грудь и грохнулся навзничь, конвульсивно дёргая ногами. В общем, получилось впечатляюще. Оставшиеся в живых замерли, не пытаясь схватиться за оружие.

Кривомордый трактирщик, не приглянувшийся Павлу в прошлый раз, что-то нервно зашептал самому представительному испанцу, тот, пожилой седоусый господин, единственный из их банды восседал в широкополой шляпе французского образца, с заломленными спереди справа полями, чтоб пламя при выстреле из мушкета не пропалило шляпу насквозь. Выслушав перевод, главный начал говорить сам, медленно, весомо и негромко. Так предпочитают «вести базар» криминальные авторитеты, кем, собственно, благородный дон сейчас и являлся.

– Сеньор Фуэнтес спрашивает вас, кто вы такие, зачем вторглись на его землю и убили девять… – криворожий оглянулся на трупы и поправился: – Убили одиннадцать его человек.

– Двух во дворе не забыли? Часовых. Итого тринадцать, чёртова дюжина. Нехорошее число, надо добавить.

Трактирщик перевёл мой наглый спич. Количество вопросов убавилось.

– Что вам надо?

– Спокойно и мирно проехать в Антверпен. Чтобы никто не перегораживал дорогу пикинёрами и не гонял нас по лесу, как борзые зайцев.

Предводитель обвёл глазами свежие трупы, я был вынужден признать его правоту: на мирные дела сотворённое Павлом не смахивает. Но у напарника есть детское оправдание – вы первые начали.

– Главарь, слушай меня. Мне нужны наши лошади и все наши вещи. А ещё твои люди, чтоб сопроводили нас до Голландии. Плачу хорошо.

От предложения такой сделки испанец ошарашенно открыл рот. Рядом засопел Павел. Видеть рядом с собой эти благородные, но хорошо потрёпанные морды он не очень-то желал. Можно, конечно, перебить всех «джентльменов удачи». Но тогда с каждой встреченной бандой придётся играть в партизан, и никто не знает, насколько у нас хватит везения, а у Бога – терпения.

– Ты смеешь предлагать мне такое…

– Не тебе, – я схватил убитого за шиворот и опрокинул назад со скамьи, взобравшись на его место. Брызги крови, костей и мозгового вещества сейчас волновали меньше всего. – Я намерен забрать твой отряд. Тебя, естественно, убить. Так у вас появляется новый начальник, сеньоры?

– Мои полномочия дал мне король Испании его величество Филипп Второй! – гордо отрезал бандит.

– Он же благословил вас грабить путников на дорогах? Признаться, о Филиппе я был лучшего мнения.

Стук шомпола за спиной и звук возводимых курков сообщили, что Павел зарядил оба пистолета. Невзирая на его приготовления, испанец встал, положив руку на рукоять меча. Глаза излучали благородный гнев.

– Как твоё имя?

Он добавил ещё что-то, для меня вряд ли лестное, но кривой предпочёл не переводить на французский от греха подальше.

– Я же не спрашиваю ваше! Вы сейчас умрёте, какая, к дьяволу, разница.

Предводитель огляделся, оценивая ситуацию. Их всё же больше, он явно приготовился дать команду «фас».

– Не верти башкой, бандит. Вызываю тебя на поединок, здесь и сейчас. Вас шестеро, у нас шесть пуль, перестреляем вас как куропаток, раненых добьём. Трусишь сражаться? А мы ведь убили тринадцать ваших людей, я лично – обеих твоих собак. Обещаю отпустить остальных живьём, пусть только сложат оружие. Ну? Или обоссался?

Последние слова трактирщик вытолкнул из себя с трудом и очень тихо. Но упоминание про урину услышали все. Дон с силой отшвырнул стол, опрокинув его. Бурда в глиняных и деревянных мисках полетела на пол.

– Хорошо! Больше места! – я скинул перевязь, плащ, шляпу, обнажил шпагу.

Мы по-прежнему стояли ближе к двери, поле брани расчищали три солдата-испанца. Офицеры что-то вполголоса обсуждали со своим главарём.

Он оставил кирасу, снял только шлем. Узкий прямой меч описал круг – пожилой воин вращал его, будто держал лёгкую рапиру. Если собирается заняться фехтованием, он – сразу труп, я моложе лет на десять, выдохнется… Но дон бросился в атаку с подкупающей простотой и рубанул справа на уровне груди, ухватив рукоять меча двумя руками. Я не рискнул парировать, лёгкая шпага запросто треснет при соприкосновении с массивным клинком, и резко присел, заметив торжествующую усмешку на седоусой испанской роже, он тут же махнул мечом слева направо, взяв гораздо ниже.

Если не знать этот трюк и потерять драгоценную долю секунды, никуда не денешься, скрюченный от ухода после удара. Но я знал, угадал его движение, когда меч ещё не тронулся по смертельной траектории, и шустро выпрыгнул вверх. Остриё шпаги вонзилось ему в лицо, поднять свой клинок для защиты он уже не успевал никакими силами ада.

Затылок предводителя звонко брякнулся на доски. Испанцы замерли, обескураженные столь быстрой развязкой. Надо ковать железо, не отходя от кассы!

– Сеньоры, повторяю предложение. Переходите ко мне на службу. Жалованье обещаю регулярное. Впоследствии – если не прощение короля Испании за разбой, то законное место у другого трона, где ваши мечи получат достойное применение. Или валите на все четыре стороны. Оружие, естественно, на пол!

– Мерси, сеньор, – отозвался офицер, оказывается, прекрасно понимавший французский. Зачем тогда клоунада с трактирным переводчиком? – Нам надо минуту посоветоваться с доном Альфредо.

Тем временем я отобрал Пашины пистолеты, сунув свои за пояс, и приказал обыскать трупы, затем, без стеснения – живых солдат. На поднятом столе с потёками баланды образовалась горка золотых монет, достаточная, впрочем, чтобы купить три или четыре подобных таверны. Практически все были сняты с тела моего противника. Рядом легли бумаги Радзивилла, стянутые лентой, покойник вряд ли читал по-польски и по-старорусски, но догадался – просто так с собой не возят иностранные документы с кучей печатей, в том числе из французского аббатства.

При виде золота лица двух донов вытянулись. Видно, их убеждали, что «золотой запас пана атамана» давно исчерпан. И моя платежеспособность подтвердилась – хотя бы на ближайший месяц.

– Сколько вам нужно людей, сеньор? – также по-французски спросил второй, названный доном Альфредо. – И как, прошу простить великодушно, к вам обращаться?

– Граф де Бюсси. Со мной Павел Ногтев. Па-вел Ног-тев, кто исказит его имя, немедля получает от него пулю в лоб. Эти… – я не слишком почтительно ткнул пальцем в сторону пехотинцев. – Они хорошие солдаты? Да что я говорю, мы вдвоём перебили четырнадцать ваших, на нас – ни царапины.

– Лучшие из наших, ваша светлость, – тон Альфредо не внушал оптимизма. – Дон Паскуале брал с собой самых верных.

– Пусть будет так – хорошие в сравнении с остальным сбро… – чувствуя, что перегибаю палку, я осёкся и уточнил: – По сравнению с остальным составом.

Второй офицер подтвердил слова дона Альфредо.

– Меня зовут дон Мурильо… – он перечислил свои титулы, равные, вероятно, количеству закопанных в землю его славных предков, но я запомнил только «Мурильо».

– Пусть будет Мурильо. А Паскудале – что был за фрукт? – я нарочно исказил фамилию дона с дыркой под глазом, очень уж ему идёт слово «паскуда».