Де Бюсси и инфанта

Похмелье пробудило во мне паранойю. Чуть ироничная манера речи витязя, подтрунивавшего над моим алкогольным пике, вызвала желание его взгреть… Когда сил наберусь. Он, словно почувствовав грядущую бурю, поспешил исправиться.

– Вы совершенно правы, сеньор. Их было слишком много. И, должен сказать, испанцы вас зауважали. Сказали, так долго наравне с генералом никто ещё не продержался.

Оглянувшись, на рожах Альфредо, Мурильо и солдат я не заметил ни тени насмешки или осуждения. Ладно… На глаза попалась тщедушная фигурка слуги, комичная верхом на огромном буцефале покойного полковника.

– Павел! Как там новенький? Не сбежал от сеньора, пьющего до потери пульса?

– И речи нет. Помог вас отнести, стянул сапоги. Всё наше исподнее перестирал и высушил утюгом. Служит!

– Ну-ну. Приглядывай за ним.

Впрочем, юнец не создал проблем. Переправившись по опасно тонкому льду на правый берег реки Маас, мы углубились в протестантскую часть Нидерландов.

Северные провинции произвели гораздо более благоприятное впечатление, нежели окрестности Брюсселя и Антверпена. Здесь не встречались банды оголодавших испанских военных. К северу от Мааса наш отряд неоднократно останавливали на заставах, с расспросами приставали и конные патрули, всадники с подозрением рассматривали моих спутников в испанской форме. Я, избавившийся от шлема и армейского плаща, неизменно заводил разговор на французском. Пусть меня хуже понимали, чем испанцев, враждебная атмосфера тут же улетучивалась. Француз, скачущий в Амстердам по торговым делам, воспринимался местными на два порядка менее подозрительно по сравнению с беспризорными вояками Филиппа II.

Неудобство создавало только высокомерное отношение испанцев к автохтонам. Проклятый комплекс великой расы из великой империи! Стоило кабатчику в очередном заведении чуть запоздать с напитками и едой либо крестьянину недостаточно проворно убрать подводу с нашего пути, солдаты тотчас набрасывались на них с бранью, оба лейтенанта молчали, не пытаясь удержать подчинённых. Раз мне пришлось сбить с лошади самого ретивого из солдат – Гонзалеса. Пока тот барахтался на земле, я орал, что отправлю урода пешком обратно в Антверпен! Хрен он туда дойдёт живым, среди зимы без денег и без лошади в самой неприветливой для испанцев провинции.

На седьмой день после выезда из Антверпена мы увидели городские стены Утрехта с торчащей до низких облаков башней Домского собора. Стража на воротах пустила внутрь без особых препятствий, содрав только мзду серебряной монетой. Был базарный день. Несмотря на холод, на улицах бурлило оживление. Мы втягивались внутрь, увлекаемые потоком людей и подвод к центральной-базарной площади, в старинных городах Европы обычно это одно и то же.

Крупный мужик в военном кафтане, стоя на перевёрнутой повозке без колёс, что-то вопил голосом рекламного агента. Единственная рука сжимала древко трёхцветного флага Вильгельма Оранского. Человечек поменьше сидел рядом, приготовив свиток бумаги и перо.

– Дон Альфредо! Что он талдычит? – я прихватил под уздцы лошадь своего лейтенанта и указал на однорукого краснобая.

– Призывает записываться в армию Утрехтской провинции, идти на войну за свободу Нидерландов от кровавого тирана Филиппа II, – хмыкнул испанец. – Смотрите, зверем на нас смотрит.

Значит, Гентское умиротворение не продлится долго. Армия не собирается по воле горлопанов-крикунов. Кто-то подумал, как её вооружить, как содержать. Время играет на пользу северянам, Испания слабеет.

К однорукому подошла пара мужчин. Один махнул в нашу сторону и что-то воинственно гавкнул. Из толпы прилетел ком грязи – прямо на плащ Альфредо. Кидали какие-то чумазые пацаны. Я скомандовал подопечным свернуть на боковую улочку, сам направил Матильду к озорникам и замахнулся плёткой, поганцы убежали. Если испанские солдаты будут молча терпеть оскорбления, на них обрушатся не только комья лошадиного навоза, но и булыжники, причём по стадному инстинкту к детишкам присоединится толпа взрослых.

Поиски ночлега затянулись. Так и не удалось найти приличное место, чтоб разместиться всем. Павел, Жозеф и три испанца устроились в таверне неподалёку.

Новый слуга меня откровенно разочаровал. Отдам должное – всю мою одежду и ногтевскую он действительно вычистил и починил, пока я отлёживался в беспамятстве после встречи с генералом, до блеска надраил сапоги. Заботился и в пути, не высохшее за ночь хозяйское бельё выглаживал чугунными утюгами, выпрошенными у хозяев очередного постоялого двора. За лошадьми ходил, став любимчиком Матильды, не очень-то жаловавшей посторонних, мелкий холуй втёрся ей в доверие пригоршней морковок. Зато научиться его сражаться было совершенно невозможно. Я заставил Жозефа взять шпагу и едва не убил его первым же выпадом, юная бестолочь совершенно не умела защищаться! Он таскал за поясом небольшой кинжал, но, сдаётся мне, чисто для видимости. Всем моим слугам рано или поздно приходилось участвовать в передрягах, этот же представлял собой обыкновенный балласт.

– Ты Жозефа, а не Жозеф! Дерёшься как баба! – я обезоружил его вышибкой и ушёл, плюнув на землю от досады. Обладая такой женственной рожицей и тонкими ручками, пацан скорее смахивал на пассивного педераста, чем на члена боевого отряда.

К моему удивлению, Павел горой вступился за новенького, оттого Жозеф практически не отходил от воеводы, при звуках моего голоса пытался спрятаться за широкой русской спиной и только посматривал влажными оливковыми глазками. Ссыкло! Я грозился бросить это недоразумение в ближайшем городе, но потом плюнул, окончательно спихнув на Павла надзор за подростком.

Если мы не ночевали в одной большой зале, юнец занимал одну комнату с Ногтевым, ставшем мишенью для шуточек – не только моих, но и испанских. Мол, без женщин добра молодца на мальчиков потянуло? Тот хмурился, но не отвечал. И отказался принять от меня угощение в виде оплаты услуг голландской красотки. Правда, от такой красотки и я бы не пришёл в восторг, даже год пробыв на необитаемом острове.

О женщинах. Раньше в видениях ко мне приходило лицо Эльжбеты. Я беседовал с ней, угадывал её ответы. Теперь она молчит, только смотрит грустно. Мёртвые не разговаривают.

А ещё несколько раз в мыслях и во сне появлялась вдруг синеглазая принцесса Исабель, девственная жена принца, не более мужественного, чем мой Жозеф. Невольно сравнивая двух молодых дам, я поймал себя на мысли, что если Эльжбета родилась не в том мире и не в то время, чтобы приспособиться к обстоятельствам и быть счастливой, то инфанте мир конца XVI века подходит идеально, однако ей чужда роль супруги безвольного святоши, лишённого права претендовать на какой-либо престол, даже самый захудалый, как у Генриха Наваррского. В её лице, в уголках глаз затаилось что-то резкое, дерзкое, порочное, невзирая на детскую невинность тела. Испанке нужно только немного времени и чуть-чуть влияния, Исабель ещё покажет себя, тогда, быть может, в сравнении с делами инфанты всё коварство Медичи или королевы Луизы померкнут. Или, с равным успехом, мадридская звёздочка тихо угаснет, сосланная в монастырь или запертая в замужестве со своим никчемным Альбрехтом.

Конечно, у меня изрядный опыт превращения жён во вдов, но не каждом же шагу пользоваться этим методом!

Отдохнув на широкой кровати за этими мыслями, я спустился вниз в трапезную. Как раз вечерело, что-то потягивали из кружек оба моих офицера. Ногтева с дружком я нигде не увидел и пришёл в раздражение. Не то чтобы общество Павла мне требовалось круглосуточно. Но мы в незнакомом городе, где наша испанская свита – отличный предлог попасть под раздачу, поэтому лучше держаться вместе.

Альфредо прикоснулся пальцами к железной шляпе, приветствуя нанимателя. Я пристроился за соседним столиком, чтобы слышать разговор двух английских купцов, оживлённо болтающих о делах. Любопытно было попытаться понять фразы на языке Шекспира при жизни самого драматурга, и, должен сказать, это довольно легко удалось. Собеседники выговаривали слова гораздо более чётко, чем я привык в прежней жизни, не глотали R, и вообще речь здорово напоминала письменную. Как и французский, английский развивался по пути удаления письменного и устного друг от друга.

Англичане радовались, что война мешает Провинциям развивать торговое мореходство, погром Антверпена вообще оказался подарком богов – крупнейшие конкуренты ослабили и продолжают ослаблять друг дружку. Одна лишь беда – медленный оборот капитала. Судно, идущее вокруг Африки, требует перед отправкой вложения изрядных средств, а экспедиция в Юго-Восточную Азию длится до года. Там возможна встреча с испанцами и португальцами, жуликами и грабителями, английским судам от них защиты нет, королевский флот не в состоянии защитить весь огромный маршрут, его держат близ Альбиона на случай новой «непобедимой» Армады…

– Уважаемые! – я обратился к ним, стараясь говорить медленно и с предельной чёткостью артикуляции как плохой школяр, выговаривающий «Ландан ыз зэ кэпитл оф Грэйт Брытн». – Прошу прощения, что вмешиваюсь в ваш разговор. А не пытались ли достопочтенные джентльмены снарядить экспедицию на запад? Открыть обходной путь в Индию или новые земли?

Ответом были смех и предложение не морочить голову. Да, снаряжали как-то пару судов, на одном через две недели плавания моряки взбунтовались, не увидев ни клочка земли. Они заставили капитана повернуть назад, потому что была истрачена ровно половина запасов воды и провианта. Другой уплыл вперёд, и больше о нём никто никогда не слыхал.

– Говаривают, там край земли и водопад. Попавшие в него суда низвергаются вниз. Никто в здравом уме не рискнёт собой, кораблём и командой, чтобы проверить это на собственной шкуре, – заявил господин с обстоятельной лопатообразной бородой, и оба снова затряслись в гоготе, будто островитянин сказал что-то весёлое.

М-да… К сожалению, подобные космогонические представления наверняка преобладают и в умах амстердамских судовладельцев, коих хочу соблазнить предложением. Вот что я упустил – вид копии «старинной карты» не столь убедителен, как её фрагмент. А поскольку радиоуглеродного и химического анализа здесь никто не знает, то никто и не вычислит подделку. Решено! В Утрехте задержимся.

Нужен большой кусок старой кожи. Не пергамента, а чего-то брутального.

Краски, которые затвердеют от нагрева и не будут мазаться, если намочить.

Не только карта, к ней ещё требуются надписи на непонятном языке. Например – на русском XXI века! Он и для Ногтева – тарабарский, что же взять с местных, никогда кириллицу не видавших. Эх, жаль, не владею арабской вязью.

Мне очень сложно будет объяснить своей гвардии, отчего потребовалась столь большая пауза. Не знаю, как купить такую кожу, не обладая никакими познаниями в языке, тем более – красками. Да и художник из меня ниже среднего.

Но и другого варианта нет. Не хочу услышать от будущих владельцев Вест-Индской компании «никто в здравом уме…» и получить от ворот поворот.

На поиски материалов для подделки я отправился следующим утром, захватив Ногтева и его пацана, второго – в качестве переводчика. Заодно порадовался своему авторитету, никто из них двоих не заподозрил предводителя в сумасшествии. Вождь принял решение – выходит, так нужно.

Алхимические опыты затянулись более чем на неделю, хозяин грозился выселить меня за вонь химикатов и палёной кожи. Закупки сырья для фальшивки пришлось повторить, весь первоначальный запас я честно испортил… В итоге Матильда получила в нагрузку ещё одну сумку с «древними» документами, а маршрут наш круто свернул: вместо Амстердама мы двинулись на Роттердам. Там я надеялся встретиться с человеком, в наибольшей степени подходившим для реализации грандиозных и, что греха таить, достаточно авантюрных планов.

А ещё казалось, что откуда-то издали за мной следит пронзительный взгляд инфанты Исабель. С детским максимализмом она осудила бы изготовление кожаной обманки, но точно бы вдохновилась размахом задуманного. Обожди, девочка, я скоро сумею удивить. И не тебя одну.

– Сеньор, отчего такое изменение планов?

Вынырнув из своих дум и грёз, я с любопытством глянул на напарника. Последние дни Паша пребывал в некой прострации, витал незнамо где. Ладно – у меня безумные прожекты. Что же затеял мой единственный друг? Но отвечать вопросом на вопрос – это не по-еврейски, а по-хамски.

– Общаясь с купцами, когда кожи закупал, слышал несколько раз такую фамилию – Йохан ван Олденбарневелт.

– Ага… И я слыхал.

– Славят его в Утрехте. Желают видеть штатгальтером всех северных Провинций. Главное же, считается он человеком решительного склада, настроен вести войну с Испанией, Англией и Португалией за доступ Нидерландов к заморским колониям.

– И вы намерены соблазнить его походом к западным землям? Не знаю…

– И я не знаю. Но расчёт у меня созрел. Я сам добуду золото на снаряжение четырёх или даже пяти кораблей. Но верхом на золоте не поплывёшь. Нужны сами корабли, обученные команды и небольшая армия, сорок-пятьдесят морпехов на каждом. Легкие пушечки, чтоб можно было ствол и лафет на шлюпках отвести на берег. Лошади, на том берегу их не знает никто. Я уверен, золото там в избытке. Но кто же отдаст его? А под дулами пушек с зажжёнными фитилями – добровольно и с песней.

– А у них пушки есть?

– Правильно ставишь вопрос. Нету. Не знают они ничего огнестрельного. Поэтому пальнуть придётся поверх голов, для острастки.

А если полезут драться, то и в толпу, по живым людям, присвоив себе мрачную славу Кортеса и конкистадоров. Заодно и Христофора Колумба с Америго Веспуччи. Назовут Новый Свет не Америкой, как-то иначе. Например – Дебюссией… Нет, не звучит, слишком похоже на Дебилию. Лучше от д’Амбуаз – Амбуазией. И аббревиатура США будет расшифровываться как «Соединённые Штаты Амбуазии».

Ещё одна фальшивка.

Глава 14. За други своя

– …Не менее двадцати! – выкрикнул дон Альфредо, вырвав меня из легкомысленных мечтаний, какое из своих имён дам двум материкам.

Дорогу перегородили всадники, числом превосходящие нас раза в два или более.

Мы за пару часов отмахали от Утрехта приличное расстояние. Копыта крушили тонкий ледок на лужах, вокруг простирался сельский пейзаж с убранными полями и ветряными мельницами. Таких проверок на дорогах мы перенесли уже около полудюжины, но вдруг среди этой пасторали сердце сжалось от гадкого предчувствия. С момента, как я заколол испанского полковника, всё складывалось слишком уж гладко, везение – штука статистическая, рано или поздно заканчивается, несчастные случаи рано или поздно компенсируют счастливые совпадения.

– Альфредо – все назад! Ногтев – справа! Жозеф – слева, будешь переводить. Если начнётся заварушка, тикай и смотри издали.

– Stoppen! – крикнул предводитель, исчерпав запас понятных мне слов, и что-то ещё повелительно буркнул.

– Требует назваться, мой господин.

– Полномочный представитель его величества короля Генриха Наваррского граф Луи де Клермон, сеньор де Бюсси д’Амбуаз. Кто посмел преградить мне дорогу?

Жозеф послушно что-то пробормотал, повторив моё имя, кавалерист не расслышал и потребовал повторить. Весь эффект от громко заявленного титула, а они имеют значение где угодно, полностью растаял из-за мямли-слуги. Удавлю сопляка!

Командир отряда, светловолосый детина с непокрытой головой и длинными светлыми волосами, более похожий на скандинава, нежели уроженца Фландрии, о чём-то быстро переговорил с товарищами. Мой вопрос он проигнорировал.

– Тот господин спрашивает, что за испанцы с нами, мой господин.

– Это – нанятая мной охрана. Я повторяю – кто посмел стать на моём пути? Прочь с дороги!

На этот раз конный викинг не дождался, пока Жозеф закончит мямлить перевод, и произнёс короткую энергичную речь. Тут уже помогал подъехавший дон Альфредо.

– Говорит, они – граждане свободных Провинций Севера и убивают всех увиденных испанцев. Вас пропустят, а нас… Мы будем сражаться.

Ясно. Непримиримые экстремисты хуже ирландских католиков из ИРА.

– Все мы будем сражаться. Жозеф! Объясни этому белобрысому недоноску, что испанцы находятся под покровительством короля Генриха Наваррского, союзника нидерландских кальвинистов. Мы возвращаемся к пенсионарию Утрехта, он гарантировал нам свободный проезд. Переводи! И сразу тикай в сторону, не мельтеши.

Я круто развернул Матильду и дал шенкелей. Пацан, заговаривая зубы конникам, подарит нам несколько секунд форы. Пашка-паскудник придержал коня и обернулся в тревоге за нашу бестолочь…

– Не зевать! Всем приготовить пистолеты!

Когда лошади идут рысью, подсыпать порох на полки крайне неудобно, много просыпается мимо, но особого выбора нет…

– Лейтенант Альфредо, приготовьтесь! По моей команде все разворачиваемся, несёмся назад и стреляем, потом выхватываем шпаги! – я оглянулся и убедился, что отряд противника плотным табуном кинулся в погоню. – Альфредо! Мурильо! К атаке развернуться цепью!

Весьма слабенькая, но хоть какая-то тактика, викинг точно не успеет проинструктировать свою команду.

– Придержать лошадей! Скоро… – я ещё раз оглянулся, убедившись, что партизанская братия погнала во весь опор, рассчитывая догнать нас до города. Но в Утрехт мы точно не едем, надоел он мне… – Павел, Альфредо… Атака!!!

Круто осаженная Матильда едва не выкинула меня из седла и, возмущённо заржав, рванула в лоб кавалькаде. На мгновение вспомнился старый фильм, где навстречу несутся два поезда, не отвернуть и не затормозить, и надо же мне оказаться машинистом такого поезда… Я вскинул пистолеты и выпустил четыре пули в самую гущу, целясь пониже. Лошадей жалко, но сложно промазать, а слетевший с коня на такой скорости наездник – точно не боец. А то и не жилец.

Грохнули пистолеты моей гвардии, произведённый эффект превзошёл ожидания: задние налетали на упавших передних, топтали их копытами, всё новые лошади переворачивались или становились на дыбы, роняя седоков.

Выхватив шпагу, я отбил выпад и оказался в тылу нападавших. Броситься обратно в схватку? Как бы не так! Шпагу в ножны. Считанных секунд хватило, чтобы перезарядить хотя бы один пистолет. Теперь повоюем!

Как и следовало догадаться, наши обидчики сражались в седле хуже профессиональных военных. После обстрела и свалки осталось человек десять боеспособных, никто из них не успел достать пистолеты. Я хладнокровно застрелил в спину двоих – сцепившегося с Павлом и с лейтенантом Мурильо. Испанец поблагодарил меня взмахом шпаги, я не успел ответить на любезность, как из горла у него выскочил вперёд кончик клинка. Проклятый белобрысый, уцелевший под обстрелом и даже не потерявший коня, всадил шпагу между панцирем и задником шлема.

Я объехал лошадь Мурильо, с седла которой съехало бездыханное тело, ногой застрявшее в стремени.

– Ты, дерьма кусок! Слезай и скрестим шпаги!

Переводчик не потребовался. На роже викинга проступила гадкая усмешка, он спрыгнул с лошади, когда увидел, что спешился и я.

Бой затих. Павел и трое испанцев встали у меня за спиной. Местных партизан оказалось лишь немногим больше, остальные валялись на земле, кто-то без движения, кто-то катался и выл от боли, подтверждая хреновую испанскую репутацию в этих краях: где испанцы, там кровь и смерть.

Вождь побитого войска что-то торжественно пообещал. Так как мой сопляк смылся подальше, вновь переводил дон Альфредо.

– Он говорит, что против французов ничего не имел. Но вы, сеньор, убивали наших. Значит, вы ничем не лучше. Сейчас вы умрёте, потом то же самое они сделают с остальными, – мой лейтенант хмыкнул и провёл перчаткой по влажным усам. – Пусть попробуют! Он у меня попрыгает, этот аскеросо…

Не знаю, что означает последнее слово, вряд ли что-то вежливое. Переспросить я не успел – мой противник бросился в атаку.

Он швырнул мне левой в лицо ком грязи и тут же сделал глубокий выпад шпагой, от которого я предпочёл уклониться броском в сторону, правильно поступив: подонок выхватил кинжал и попытался продублировать удар.

Честная игра не котируется? Да пожалуйста! Ты не с тем противником решил мериться хитростью, малыш. Я обозначил две ложных атаки, а когда тот приготовился поймать меня на противоходе, если провалюсь, без затей всадил ему звёздочку в бедро.

Дальше пошла игра в одни ворота. Викинг наседал, пытаясь достать меня с двух рук, я отступал и только защищался, готовый пятиться хоть до Роттердама. Враг мой продолжал атаковать и одновременно слабеть. Понемногу стремительность его движений падала, пропорционально кровище, стекающей по тёмным штанам на сапог. Наконец, он опустился на колено и что-то проскрипел.

– Он спрашивает, что вам нужно, – подсказал дон Альфредо.

– От покойника – ничего. Можешь не переводить.

Я заколол его ударом в глаз, совершенно неспортивно – человека, лишённого возможности обороняться. Но и Мурильо не мог защищаться, сидя к убийце спиной. Высшая справедливость бывает жестока.

– Всем бросить оружие! Живо!

Не дожидаясь, пока Альфредо растолкует приказ, я с одной шпагой против десятка крепких мужиков, на одном только эмоциональном порыве, ткнул окровавленным остриём в саблю ближайшего спешенного кавалериста и повелительно указал на землю. Дважды просить не пришлось, звякнул металл, члены совсем ещё недавно боевой команды превратились в стадо испуганных пленников. Иногда слишком многое завязано на командира.

Мы с испанцами обыскали горе-вояк, забрали золотые и серебряные монеты. Я великодушно позволил им взять по лошади и валить на все четыре стороны.

Когда принялся за подпругу Матильды, сзади подошёл дон Альфредо, с ним двое соотечественников.

– Позвольте поблагодарить вас, сеньор де Бюсси.

– Вот как? За что? Я увлёк вас в страну, где испанцев ненавидят и желают им смерти. Не смог защитить. Дон Мурильо погиб, Гонзалес тяжело ранен. Не вижу причин для благодарности.

– Позвольте посмотреть на дело иначе, сеньор, – голос лейтенанта стал немного торжественным. – Мы получаем свои эскудо и в дни опасности, и в дни праздности, такова наша участь – рисковать шкурой и иногда её терять. Но вы нас не бросили, когда получили возможность спастись. Ввязались в неравный бой, по странному выражению вашего русского спутника, «за други своя», могли погибнуть.

– Мог. Но не погиб.

– Наш король требовал от нас службу, подвергал опасности. И даже не платил. Уж точно сам ничем не рисковал у себя в Мадриде.

– У королей есть свои привилегии. Лейтенант, я не ровняю себя с королями.

– Если король – последний мьерде, нам плевать на королей. Мы клянёмся служить лично вам, сеньор де Бюсси.

Испанское «мьерде» напоминает французское «мерде», то есть дерьмо, крайне неожиданное слово в клятве верности. Ну, за неимением лучшего…