Помоги проекту - поделись книгой:
– Ну что ж, спасибо надежному «Эвертону», – лорд Вулси неожиданно охнул. – Робер, я запамятовал – отнеси этот конверт капитану Мак-Мёрфи, дополнительное вознаграждение команде…
Следующим днем – ясным, солнечным и теплым – Джералд с Евангелиной отправили прочих концессионеров осматривать «достопримечательности», а сами поехали с деловым визитом на Петербургскую сторону, где находилась штаб-квартира его сиятельства графа. Предстоял серьезный разговор.
Извозчик, кликнутый швейцаром «Виктории», заметил, что седоки – иностранцы, и нарочно повез неторопливо, вывернув с Казанской на Невский проспект и далее к набережной и бело-желтому зданию морского министерства с высоким шпилем.
– Дворец – официальная резиденция императора, – просвещала Ева лорда Вулси, указывая на темно-красную громаду Зимнего. – Штандарта над главным фасадом не видно, значит, двор уже переехал за город… На противоположном берегу крепость Санкт-Петербург,[2] нам как раз туда, через мост.
– В крепость? – вздернул бровь Джералд.
– Нет-нет, пока мы ничего не успели натворить и в тюрьму нам рано; это сооружение в России выполняет роль Бастилии, там же стоит часть городского гарнизона. На северном берегу реки построены новые, современные кварталы, отличающиеся от старого центра.
– Слово «старый» к этому городу неприменимо, ему чуть больше двухсот лет, если не ошибаюсь. Бесспорно, Петербург весьма красив, но с Лондоном все-таки не сравнишь – мы недавно праздновали тысячу восемьсот семьдесят лет с момента основания при Цезаре Клавдии.
– Не придирайтесь, милорд, – император Петр, перенесший сюда столицу из Москвы, создал истинный шедевр: регулярная застройка, широкие улицы, никакой тесноты или кривых узких улочек, которых предостаточно в более древних городах. Луи Бонапарт, приказавший снести парижские трущобы и проложивший бульвары по лучевой схеме, частично использовал опыт строительства Петербурга – как наиболее прогрессивный на те времена. Вы заметили, насколько чист воздух в городе, в отличие от The Great Smog?[3] Крупные фабрики находятся в предместьях, множество парков…
– Справедливо, атмосфера здесь здоровая.
Коляска проехала по Троицкому мосту, сразу за которым начинался Каменноостровский проспект. Алексей Григорьевич обитал в новом, построенном всего год назад доме Бенуа под нумером 26 – огромном шестиэтажном здании, занимавшем целый квартал и оборудованном по последнему слову европейской и американской техники. Позволить снять здесь квартиру могли только очень обеспеченные петербуржцы, но за свои деньги они получали любые услуги – телефон, электрические элеваторы, своя прачечная и даже гаражи для частных авто.
Ева, кстати, сразу заметила, что автомобилей в Петербурге меньше, чем в Европе, зато встречаются не только немецкие и английские машины, но и производимые в Риге «Руссо-Балты» конструкции инженера Жюльена Поттера.
Коляска остановилась в парадном дворе-курдонёре дома. Плохо разбиравшийся в русских деньгах Джералд поручил расплатиться с извозчиком Евангелине (британские фунты поменяли на местные ассигнации и серебро еще вчера, в гостинице). Поднялись на второй этаж, позвонили в квартиру. Открыл, как и ожидалось, Прохор.
– …Вы сразу в столовую проходите, – сказал камердинер. – Стол накрыт, с самого утра ждем, ваше сиятельство…
– Стол? – не понял лорд Вулси. – Ева, простите, но разве сейчас время обеда?
– Привыкайте к местным обычаям, Джералд. Вести беседу полагается непременно за трапезой, и вы обидите графа, если пренебрежете его гостеприимством. Забудьте о расписании, это Россия…
Барков предполагал, что устраивать киприаново пиршество будет не совсем уместно и ограничился тем, что с большой натяжкой можно было назвать «легким ланчем» – красная рыба, икра, фазанчик, пироги и батарея бутылок с наилучшими крымскими винами. Хватило бы накормить целый драгунский платунг после дневного перехода. Джералд тихонько вздохнул.
…Ева еще в Слоу-Деверил высказала уверенность, что старый знакомец не откажет в просьбе и наверняка примет живейшее участие в предстоящих разысканиях. Во-первых, Барков человек увлекающийся, а по увольнению со службы граф потерял свое место в мире и первейшей целью ставит избавление от всепоглощающей скуки. Во-вторых, у него есть «способности», вполне сопоставимые с необычным даром самой Евангелины – это значит, что Алексея Григорьевича можно посвятить в тайны концессии, он поймет и не станет смеяться. И в-третьих, он попросту не сможет отказать даме, посчитает это неприличным и оскорбительным.
Каковы были «способности» Баркова, Ева объяснила довольно смутно – она и сама плохо понимала истоки собственных талантов. Граф тоже мог замечать «невидимое», владел даром убеждения и никталопией – абсолютным зрением в темноте. Умел сразу утихомирить раздраженную лошадь или злую собаку, остро чувствовал изменения погоды и обладал феноменальным чутьем на опасность, благодаря которому чудом остался жив во время войны с Японией десять лет назад, попав в кошмарную переделку, из которой живым не вышел никто, кроме самого Баркова, отделавшегося потерей глаза и ранением в ногу.
Существует и более насущное преимущество: граф, как отпрыск старинной и влиятельной фамилии, вхож к нужным людям и обладает широкими связями, что может снять большую часть затруднений с легальностью концессии в Российской империи. Если, как предлагал законопослушный Монброн, действовать строго в рамках правил, бумажная волокита может затянуться на долгие недели, что совершенно недопустимо, особенно в размышлении о возможном появлении конкурентов – этого Джералд опасался больше всего…
В письме, отправленном Баркову из Англии Ева намекнула, что предстоящий визит напрямую связан с «взаимоинтересующими вопросами», обсуждавшимися во время прежних рандеву в Вене, Будапеште и Петербурге – а именно, об их «даре», встречавшемся чрезвычайно редко. Вспыхнувший у графа интерес был незамедлительно подтвержден – он сразу заметил тихого Ойгена и понял, что его сила значительно превосходит все виденное доселе. Теперь оставалось выяснить, как господин Реннер оказался в компании Евангелины и британского дворянина, не говоря уже о прочих: банкире и джентльменах из САСШ, один из которых говорил с выраженным немецким акцентом.
– …Я право не знаю с чего начать, – развел руками Джералд. – История длинная и довольно запутанная, во многом невероятная. Но поверьте – мадемуазель Чорваш тому свидетель, я не фантазирую и не преувеличиваю. Как бы вы не относились к явлениям, обычно называемым «мистическими», все что я скажу, чистейшая правда.
– Сэр, жизнь научила меня воспринимать со всей серьезностью даже самые невероятные истории, а к тому, что привычно называется «мистикой», стоит приглядываться с особенной внимательностью. Ученые разъяснили, как появляются молнии или отчего поднимается вода во время прилива, но как понять, допустим… Прохор, окажи любезность, принеси из кабинета алебастровую статуэтку. Ту самую.
Камердинер поджал губы, выражая недовольство, – этого увлечения барина он не одобрял еще больше, чем поэтов, – но молча развернулся и ушел. Вернулся спустя минуту.
– Купил в Бухарском ханстве, на рынке Чарджуя. По случаю. С виду ничего особенного – работа, судя по всему, индийская…
Барков утвердил на столе небольшую фигурку женщины в сари, высотой от силы три дюйма. Ева нахмурилась, сразу почувствовала, что от скульптуры короткими импульсами исходит непонятная холодная сила, вызвавшая ассоциации с голубоватым пламенем газового фонаря.
– Разбудить эту красотку я не могу, да и желания не испытываю, – сказал граф. – Мало ли, чревато… Но кое-что занятное показать возможно. Глядите внимательно.
Джералду почудилось, что с пальцев Баркова соскользнул бледный огонек, будто на мгновение вспыхнула фосфорная спичка. Появился запах озона и в столовой стало прохладнее – такие неприятно знакомые явления всегда сопровождали безобразия, учиняемые духом Фафнира после обнаружения рейнского клада. Над столом распустился призрачный синий венок, в центре его появилось странное лицо: почти нечеловеческое, вытянутое, с узкими монгольскими глазами. Раздался громкий шепот – Нечто говорило на древнем, жутковатом языке с угрожающими интонациями.
Вскоре видение исчезло.
– Как хочешь, так и понимай, что это за диво дивное, – Барков отодвинул статуэтку подальше. – Но выглядит довольно зловеще, как некое предупреждение. Уж и в университет вещицу носил, к профессору Бонгарду… Толку никакого.
– На мой взгляд, это был ведический санскрит, – поразмыслив, сказал лорд Вулси. – Но смысла фразы я не уловил. И много у вас таких… кхм… уникумов?
– Десятка три, один другого чуднее. Отчего совсем не кушаете, милорд? Прохор, «Масссандру» открой… Вы, ваша светлость, тоже увлекаетесь редкостями? Не уверен, что смогу дать совет – я сущий профан, коллекционирую лишь из интереса.
– Дело обстоит несколько иначе, – сказала Евангелина. – Видите ли, Алексей, наши затруднения выходят за рамки скромных загадок наподобие этой фигурки. Его светлость не знает с чего начать? Прекрасно, извольте выслушать предысторию. Вы знакомы с «Песней о Нибелунгах»?
– Отчасти. Древняя литература пускай и входила в курс, но я человек военный, больше тактикой да картографией интересовался. Огнедышащий дракон, герой Зигфрид, несметные сокровища – верно?
– Мы нашли эти сокровища, – произнес Джералд. – Я, вместе с компаньонами. Мадемуазель Чорваш присоединилась к нам отчасти случайно, отчасти… Волею провидения, если угодно. В подобных историях случайностей никогда не бывает. Я в них не верю.
– Клад Нибелунгов? – Барков поставил бокал на стол и подался вперед. – Неужто не сказка?
– Некоторые сказки значительно реальнее и правдивее, чем принято считать, – хмуро ответил лорд. – Я запомнил, как вы вчера смотрели на мистера Реннера, полагаю это закономерный интерес?
– Ничуть. Юноша меня заинтриговал – в нем ощущается немалый талант, Ева это наверняка подтвердит.
– Вы очень удивитесь, если я скажу, что Реннер в действительности является Хранителем Клада? Хагеном из Тронье, мажордомом Бургундской династии?
– Сударь, давайте начнем с самого начала, – граф откинулся на спинку стула. – Не верить вам и Евангелине я не вижу оснований, однако с каждым словом запутываюсь все больше. Клад – это прекрасно, но люди не живут по тысяче лет! Хаген?
– Да, Хаген, – подтвердил Джералд. – Собственно, началом послужило невинное юношеское увлечение, забава, которая впоследствии обернулась трагедией. Именно поэтому я… Мы хотели бы просить вас о всей возможной помощи. Это очень, очень серьезно.
– Пока я не знаю, в чем суть затруднений и каковы ваши цели. Больше того, не вижу взаимосвязи между древнегерманской легендой и визитом вашей светлости в Россию. От Питера до Рейна – расстояние порядочное. Рассказывайте подробно, я привык относиться к легендам с надлежащим пиететом. Иногда выглядящие нелепыми слова значат куда больше, чем кажется.
Граф напрасно скромничал, упоминая о недостатках своего образования. Курс Пажеского корпуса безусловно отличался от обычного университетского, незачем сравнивать философский или исторический факультеты статского учебного заведения с высшей офицерской школой, но качество и объем классических знаний, получаемых камер-пажами ничуть не уступали уровню выпускников Сорбонны, Оксфорда или Болоньи – в корпусе воспитывалась элита империи, будущие генералы, министры и губернаторы, а так же наследники августейших фамилий дружественных держав. Статус требовал самой блестящей подготовки, а преподаватели обязательно прививали слушателям привычку к самообразованию.
Увы, Алексей Григорьич сияющих вершин на военном или дипломатическом поприщах не достиг – так сложились обстоятельства. Когда началась война с японцами, граф попросил перевода из гвардии в действующую армию, участвовал в сражении под Мукденом и Порт-Артурской эпопее, потом был двухмесячный плен и бессрочный отпуск по ранению. Большую роль сыграла репутация человека неуживчивого, с твердым характером – шесть дуэлей, несколько скандалов, которые удалось замять исключительно благодаря родственникам и влиятельным покровителям. В итоге – отставка из Гвардейского корпуса «с мундиром».
Была возможность поступить на службу по Азиатскому департаменту министерства иностранных дел и отправиться в составе посольства в Сиам, но призвания к гражданской службе граф не чувствовал – велик ли труд, перекладывать бумажки? Да ни в жизнь! Оставалось найти занятие по душе.
На семь с лишним лет граф уехал из России: объездил Европу, побывал в Британской Индии и Африке, начал сотрудничать с Императорским географическим обществом, отправляя подробные отчеты о своих походах маршрутами Ливингстона и Ричарда Бёртона. Добрался до Вест-Индии, поучаствовал в качестве военного советника в мексиканской гражданской войне, осаде Сьюад-Хуареса и последующем свержении тирана Порфирио Диаса. Словом, особо скучать не приходилось.
Долгое кругосветное путешествие и пребывание в экзотических странах положило начало страсти к собиранию курьёзных вещиц, от которых в большей или меньшей степени исходил незаметный другим людям магнетизм. Голова ацтекского божка, вырезанная из серого песчаника, рубин из Пенджаба, способный чувствовать «невидимое» и предупреждать владельца легким подрагиванием (камень потом вправили в перстень, который Барков не снимал), «ледяная табакерка» – небольшая коробочка темного серебра, мгновенно замораживающая до инея любой предмет и прочие артефакты – иногда безобидные, иногда пугающие.
Удивительнее всего было другое: ради пополнения коллекции лишних усилий прикладывать не приходилось – древние склепы, заброшенные гробницы и пещеры, охраняемые призраками, пускай остаются на страницах повестей Шеридана ле Фаню или Стивенсона. Большинство редкостей граф купил в лавках антикваров, на базарах или у частных лиц, ничуть не подозревавших, какими сокровищами владеют, – видеть истинную сущность вещи дано единицам и проявить свои качества артефакты могут, только когда их «подтолкнет» знающий человек.
После знакомства в Вене с Евангелиной граф обрел родственную душу – раньше он полагал, что его дарование уникально и, возможно, сходно с неким душевным расстройством. Ева эти заблуждения развеяла: правильнее будет говорить о чрезвычайной, исключительной редкости феномена, а не об уникальности. Один на миллион. Может быть, и на сто миллионов. До встречи с Барковым мадемуазель Чорваш видела лишь одного обладателя «дара» – дервиша в Бомбее, поговорить с которым не вышло…
И вот Евангелина привозит в Петербург Ойгена, чей талант к «волшебству» несоизмеримо сильнее, а лорд Вулси рассказывает историю, которой ни один человек в здравом уме верить не должен.
Однако, как писал поэт Пушкин, «сказка ложь, да в ней намек». Джералд вовсе не выглядел завзятым сказочником. Кроме того, в газетах было много статей про аварию «Титаника» в апреле 1912 года, и тогда граф был уверен, что причиной происшествия стали ошибки капитана и команды корабля.
– …Несколько вопросов, с вашего позволения, – Алексей Григорьевич встал, прошелся по комнате, заложив руки за спину. – Вы твердо убеждены, что нашли именно клад Нибелунгов, а не сокровища с затонувшего варяжского судна или казну безвестного немецкого князька, выбросившего в реку свое золото, лишь бы не досталось врагам? Наподобие английского короля Иоанна Безземельного?
– Доказательств этому предостаточно, – кивнул Джералд. – Летопись, предоставленная аббатом Теодором Клаузеном, принадлежащее Зигфриду оружие. Наконец, мистер Реннер, в тело которого воплотился Хаген из Тронье, и сам дракон…
– Но ведь это не настоящий дракон? В каноническом понимании данного слова? Вы упомянули, будто Дух несколько раз обретал материальную форму – карлик-дверг с секирой, ледяной великан, айсберг, на который налетел корабль. Верно? Затем: если бы не тайное общество мистиков, названное вами «Сионским приоратом», и упомянутый аббат, сокровища никогда не были бы обнаружены? Они использовали вас. Но зачем? Разве не проще было снарядить экспедицию на свои средства и провернуть дело без привлечения людей посторонних? Вы не задумывались над этим обстоятельством, сэр?
– Пытался. Аббат Теодор открыто предложил мне вступить в Приорат, вероятно рассчитывая получить нового сторонника из числа британской аристократии. У меня значительное состояние, отец не раз занимал посты в правительстве…
– Возможно, возможно. Объяснение разумное, но не полное – тут есть что-то еще, ускользнувшее от вашего внимания. Ладно, пока оставим. Далее: вы утверждаете, что целью Приората является радикальное изменение существующего мироустройства через искусственное создание смут в Европе? Якобы они не брезгуют поддерживать революционные движения и анархистов, что тоже составляет часть заговора, опутавшего большинство государств Старого Света. Звучит довольно грозно, но все-таки нелепо – особенно утверждения об использовании организацией неких «мистических сил».
– Но зачем тогда они хотели заполучить Фафнира? Аббат уверял, будто сумеет обуздать дракона!
– Не дракона, – Барков поднял палец к потолку. – А ту силу, которую вы условно обозначаете этим термином. Дракон, проклятие, дух Разрушения – как угодно! Если Нечто реально существует, следовательно, оно познаваемо или же имеются способы хотя бы отчасти узнать, что оно такое и откуда взялось… Это опять же до поры до времени не важно. Следующий вопрос: вы непоколебимо уверены, что история разыскания клада неким чудесным образом повторяет легенду о Нибелунгах? Что это не цепь невероятных совпадений?
– Чересчур невероятных, граф! Прослеживаются самые прозрачные аллюзии: смерть археолога, мистера Роу, убитого в спину копейным наконечником, вонзенным в родимое пятно в форме березового листа – точно так же умер король Зигфрид. А убил мистера Роу Ойген, когда не мог отвечать за свои действия: его рукой управлял Хаген, alter ego… Я и господа Монброн с О’Донованом – трое братьев-королей, Евангелина – Кримхильда, в конце концов сокровища тоже оказались там, где и в старинной поэме, на дне…
– Ева, а вы что скажете? – Барков повернулся к венгерке. – Неужели правда?
– Боюсь, это так, граф. Легенда ожила. В других декорациях, в другом времени и с другими людьми, больше того – моя родословная по мужской линии восходит к той самой Кримхильде Бургундке и византийскому кесарю Юстину, по линии валашских Цепешей. Я прямая наследница героини эпоса в двадцать втором колене.
– Вот как? – прищурился Барков. – Ор-ригинально… Кажется, это зацепка. Милорд, ответьте, до какого века прослеживается ваша родословная?
– Приблизительно до начала одиннадцатого, – не раздумывая ответил Джералд. – Далекий пращур пришел в Британию с войском Вильгельма Нормандского, был шерифом одного из городов Чеширской марки у графа Гуго д’Авранша, есть упоминания в летописях… Вы к чему клоните?
– Значит, предки родом с континента, – задумчиво сказал Барков. – Кто угодно: саксы, норманны, салические франки… Вероятнее всего, салические франки. Никогда не задумывались над тем, что мадемуазель Чорваш может оказаться вашей родственницей?
– Род… Что? Господи Иисусе! Вы не шутите? – потрясенно выдавил Джералд.
– Лишь предполагаю, комбинирую, высказываю не озвученные ранее версии. Раз вы уверены, что совпадения и случайности невозможны, это единственное логическое объяснение повторения легенды в большинстве значимых деталей. Я могу и ошибаться, разумеется.
– В голове не укладывается, – выдохнула Евангелина. – Хорошо, пускай… Зато становится понятно, отчего Приорат не стал вредить нам в дальнейшем: с их точки зрения мы неприкосновенные особы, кровь Хлодвига Меровея…
– А Робер? Тимоти? Доктор Шпилер? Их происхождение… э-э… Явно не столь благородно.
– Откуда вы знаете? – осведомился Барков. – Кровь частенько замысловато шутит, и я не удивлюсь, если среди ирландских крестьян, дожей Венеции или купцов Толедо отыщется законный потомок Рюриковичей и мой брат в десятой или пятнадцатой степени родства. Что ж, я удовлетворен объяснениями, для первой беседы вполне достаточно. Остался последний и самый важный вопрос: какова моя роль в этом спектакле? Я ведь не имею ровным счетом никакого касательства к саге о Нибелунгах… Почему вдруг вы решили просить помощи именно у меня? Причина? Зачем вы в России и к чему такая спешка?
– Мания кладоискательства, – невесело улыбнулась Ева, опередив лорда Вулси. – Граф, у нас на руках неопровержимые доказательства: найденный на Рейне клад Нибелунгов лишь одна из составляющих иного целого. Чего-то большего. Часть другой, более глубокой и древней легенды, восходящей к дохристианским временам и зарождению христианства как такового.
– Милая Евангелина, вас не затруднит объяснить более просто? Без эпического пафоса? Здесь не древняя сказка, а самая обычная петербургская квартира. Даже с телефонным аппаратом. Что вы опять отыскали? И где?
– Могилу Аттилы, короля гуннов. Проклятия Европы и Бича Божьего, – глухо сказал Джералд. – Очередная неслучайная случайность. Если быть точным, то само место захоронения известно лишь приблизительно, не хватает лишь одной частицы мозаики, самой важной.
– Ого! – Барков рассмеялся. – Достойная заявка на вхождение в пантеон археологии! Милорд, неужели это не шутка? Ну скажите же, что вы решили меня разыграть!
– Нисколько. События времен королей Бургундии и Зигфрида разделяют со смертью Аттилы всего сто тридцать лет, по меркам истории – ничтожно мало. Буквально вчерашний день. Я сумел проследить взаимосвязь между двумя проклятиями: Фафниром и гуннским вождем… Понимаю, дело еще больше запутывается, но если клубок не размотать полностью, мы никогда не сумеем избавиться от дракона и тяготеющей над нами силы Духа Разрушения!
– Прекрасно, вы сумели меня заинтриговать, но в данном случае я обязан потребовать убедительных доказательств, о которых вы только что упоминали, милорд…
Джералд не зря применил к Аттиле характеристику «проклятие Европы» – полтора тысячелетия тому этот человек, появившийся в истории внезапно и настолько же неожиданно покинувший этот мир, сокрушил последние столпы античной цивилизации, приблизив вступление в права новой, не менее великой эпохи – Средневековья, начавшего свой отсчет спустя всего четверть века после смерти великого рикса гуннов.
Римская империя доживала свои последние годы, за Босфором восходила звезда новой могучей державы – Византии. С северо-востока нахлестывали волны варваров-германцев, начавших прочно и надолго обустраиваться на землях бывших римских провинций, готы Эрманариха создали огромное государство на территориях нынешнего Крыма и Малороссии, а знаменитый Меровей, основатель династии «длинноволосых королей», уже осел в Бельгике на реке Шельде и провозгласил эти владения собственностью племени франков, не подозревая, что заложил первый камень в фундамент, на котором спустя века будет воздвигнуто великое королевство Франция.
Варвары стали для римлян привычным, и даже в чем-то необременительным злом – германцы служили в римской армии, заключив федератский договор, защищали границы империи от враждебных соплеменников, постепенно перенимали италийскую культуру, учились говорить и писать на латыни, некоторые из них – к примеру вандал Стилихон – становились консулами и первыми советниками принцепсов, значительная часть варваров успела принять христианство арианского и кафолического толка.
Вполне возможно, что Западно-Римская империя и уцелела бы, со временем превратившись в германо-латинское государство под традиционным правлением цезарей или став провинцией набирающего силу Константинополя, но во второй половине IV века от Рождества грянул гром: откуда-то с востока, из-за земель аланов явилась несметная орда прежде невиданных дикарей-кочевников.
Вот как говорит об этом летописец:
«…Обширные территории севернее Дуная ощутимо потряхивало предвестие большой беды. Надвигалось – и уже не первый год – поистине чудовище обло, озорно, огромно, стозевно и, главное, лаяй.
Гунны.
Первыми приняли на себя удар аланы – племя кочевое и свирепое. Но куда аланам до тех раскосых чудовищ, что будто приросли к своим уродливым коням! Дрогнули аланы…
Если уж аланы дрогнули, то что о других говорить! И выскочили-то неожиданно, так что между опозорившимися от страха племенами решено было считать, будто из-под земли они появились, а до той поры таились в недрах праматери Геи.
Происхождение же этих гуннов было самое низменное и устрашающее. Был некогда король. И вот обнаружил он, что среди народа его завелось много зловредных ведьм, и ведьмы те непотребства колдовские творят. Осерчал тут владыка и прогнал сквернавок прочь, в непроходимые болота. Там снюхались они со злыми духами и породили от них потомство – как на подбор, плоскорожее, косоглазое, с черными волосьями, кривыми ногами… Таилось это потомство в недрах праматери Геи и там умножалось в тайне и скверне, часа своего ожидая.
И вот грянул час, и вырвались на волю. Уродливые, бесчисленные, беспощадные – лучшая на свете конница, непобедимая, как явление природы.
Нежданно-негаданно загремели копыта их коней от края и до края.
Наскочили на аланов, будто лавина с гор. Часть алан в битвах полегла, часть признала над собой власть победителя и вошла в союз гуннских племен. Ну а часть бежала.
Бежали они к ближайшим своим соседям – готам. Хоть и цепляли порой друг друга, а все же общего у них было больше, чем различного. Столетний же глава остроготов, король Эрманарих, даже сопротивляться новой напасти не стал. Его еще старые напасти утомили. И покончил с собой король, чтобы избежать позора от гуннов, через непроходимое болото Мэотийское в Таврию перешедших…»
Начался сущий потоп. Готское государство гунны уничтожили за год, вытеснив германцев из Крыма за Дунай. По счастью, тогдашние гуннские вожди решили повернуть на юг через кавказские горы, опустошили Сирию и Каппадокию, после чего на время затихли – лишь некоторые из гуннов пришли в провинцию Паннония, где заключили с римлянами мирный договор. Основная же их масса до поры до времени кочевала в бескрайних степях между Днепром и Волгой, растя сыновей-воинов и выжидая.
Согласно историку Сократу Схоластику, молодой вождь Аттила и его братья Бледа с Оптаром были отпрысками некоего Мундзука, гунна царского рода, но и тут не обошлось без загадок – «Мундзук» имя не германское, не булгарское и не славянское, а трое братьев носят имена обычные для готов или вандалов. Больше того, «Аттила» – это, без сомнений, прозвище, переводимое как «отец» или «батюшка». Так что неизвестно, был ли сокрушитель Европы природным гунном или вел род из другого варварского корня, но это ничуть влияет на историю его сомнительных подвигов.
Аттила за неполные двадцать лет создал колоссальную варварскую империю в границах от Днепра до Рейна, объединил под своей рукой десятки племен, изрядно потрепал Византию, и только вмешательство святых апостолов Петра и Павла, внявших молитвам папы Льва I Великого и спустившихся с небес, помешало Аттиле взять Рим.
Гунны пошли на запад, в Галлию. Поочередно пали Августа Треверум, Колония Агриппы, Дурокорторум и Трикасез, началась осада Аврелиана,[4] еще немного – и орда пересекла бы Луару, вторгнувшись в Толозское королевство везиготов и затем в Испанию. Катастрофа угрожала не только западным областям империи, но и зарождающимся варварским государствам.
Император Валентиниан уговорил рикса Толозы Теодориха-гота на военный союз, командующим собранной огромной армией стал Флафий Аэций, консул и один из самых талантливых полководцев позднего Рима. В июне 451 года состоялась последняя великая битва античности, сражение на Каталунских полях, где объединенное войско римлян, готов, бургундов, аланов и франков разгромило армию Аттилы и вынудило его отступить на восток. По сведениям Иордана, число убитых превышало сто шестьдесят пять тысяч человек с обеих сторон – а Иордану верить можно, он был летописцем дотошным, не приплетающим к фактам плоды своей фантазии.
Тем не менее Аттила продолжал бесчинствовать вплоть до 453 года – совершил очередной набег на Италию (отступить его заставили не только святые апостолы и папа римский Лев, но и разразившаяся эпидемия чумы), напал на аланов, был бит везиготами, в конце концов отступил в Паннонию, а вскоре неожиданно скончался – по преданию, вождя зарезала очередная наложница…
Аттила навсегда остался в истории – как символ бедствий, разрушений и беспощаднейшей войны. Святой Исидор Севильский так писал о его племени:
Любого человека, многократно превосходящего современников масштабностью свершений, окружают загадки, но когда речь заходит об Аттиле, их число лишь возрастает. Его происхождение, причины невероятной, неслыханной удачливости на военной стезе, окружающий вождя гуннов ореол мистики (ни один другой полководец-язычник не удостаивался внимания сразу двух апостолов, и не каких-нибудь, а первейших!), странная смерть и секрет погребения…
Вы скажете – «Темные века»? Эпоха, о которой мало что известно? Ничего подобного, хроники тех времен сохранились преотлично, копиями с творений Кассиодора, Марцеллина, Иордана и десятков других летописцев располагает любой университет Старого и Нового Света. Но мрак не рассеивается. Жизнь, деяния и смерть Аттилы по-прежнему укрыты завесой тайны – тайны, как кажется, зловещей.
Поделиться книгой: