Помоги проекту - поделись книгой:
Базилиссе на днях сравнялось восемнадцать. Девочка выросла в красивую, молчаливую и порой казавшуюся угрюмой молодую женщину, безукоризненно справлявшуюся с официальными обязанностями жены императора, но никому не поверявшей своих мыслей и своих надежд. Ее единственными друзьями с большой натяжкой считали семейство Мануила, одного из многочисленных отпрысков базилевса. Анна искренне привязалась к двум маленьким сыновьям Мануила, Алексею и Давиду, но, похоже, этой дружбе грозил вот-вот наступить конец: Андроник, подозревавший всех и вся в заговоре либо измене, вряд ли сделал бы исключение даже для родного сына. Императрице же полагалось быть выше обычных человеческих пристрастий. Она не просто жена базилевса, она — символ государства, и не может иметь любимчиков. Долг перед страной превыше всего.
После очередного строгого внушения Анна перестала навещать покои младших Комнинов, целиком посвятив свое время занятиям, считавшимися подобающими сану императрицы. Шепотки за ее спиной прекратились, грозный базилевс сменил гнев на милость, однако никаких заметных изменений в характере Анны так и не произошло.
«Невоспитанная франкская дикарка», — вынесло свой неписаный приговор благородное общество Палатия, и оставило базилиссу в покое.
Похоже, именно этого она и добивалась.
— Итак, Крестовый поход, — голос Андроника, изрядно надтреснутый прошедшими годами и частой необходимостью использовать его во всю мощь, все еще оставался глубокими и звучным. Тишина разбилась настолько неожиданно, что приунывший гость вздрогнул и мысленно выругал себя за потерю внимания. — Крестовый поход, о котором вы твердите уже два года, с самого Тивериадского поражения. Обещаете страшные казни победившему вас Саладину, но до сих пор не можете одолеть стен многострадальной Акки.
Казалось, базилевс рассуждает вслух, не заботясь о том, услышит ли кто-нибудь его речи. Он говорил не на привычном ромеям греческом, а на норманно-французском, языке аристократов Европы, Святой Земли и правителей Византии, в последнее время поддерживавшим с ними тесные отношения. Изгнанный Мануилом из Константинополя, Андроник несколько лет провел при дворах крестоносных рыцарей, став одним из них — если не по духу, то хотя бы внешне. Он узнал, что привело латинян в Палестину и что заставляет оставаться здесь, несмотря на жару, лишения и жизнь, больше напоминающую военный кочевой лагерь. Узнал, посмеялся и накрепко запомнил, как запоминал все полезное.
Поняв франков, базилевс мог теперь уверенно обсуждать их замыслы (как правило, невероятные и построенные на пустом месте) и успешно разрушать их, играя на постоянных сварах вожаков крестоносцев друг с другом и добиваясь главного: франки должны безвылазно сидеть в Европе или, на худой конец, на узкой полоске Святой Земли. Им нечего делать в Империи, где хватает своих забот. Тем более нельзя позволить им протянуть на редкость цепкие руки к сокровищам далекого Востока и караванным путям, завершающимся в Багдаде, Иерусалиме или Константинополе. Пусть носятся по пескам, кичатся подвигами (по большей части выдуманными) и разыскивают потерянные в боях реликвии времен жизни Господа на грешной земле. Они же как неразумные дети: хватаются за все яркое и незнакомое. Хваленый Крестовый поход для них всего лишь очередная игрушка.
Однако привезенные гостем новости заставили базилевса по-новому взглянуть на вроде бы привычных франков. Неужели среди них появились люди, наделенные хоть каплей разума? Настоящего разума, подобного тому, коим одарены владыки Империи? Тогда дело принимает серьезный оборот.
— Акка остается в руках сарацин лишь потому, что армией заправляет это аквитанское ничтожество, — почтительно, но твердо возразил гость, упрямо наклонив темноволосую голову. — Ги не в состоянии даже присмирить собственную жену, подарившую ему вместе с короной Иерусалима рога, как у оленя-десятилетка, не то, что взять штурмом крепость…
Вестник мог позволить себе говорить подобным образом. В конце концов, он отдал три года своей жизни службе Империи и даже принес ей несколько шумных побед над турками и в очередной раз взбунтовавшимися армянами. Кроме того, именно по приказу нынешнего базилевса (хорошо, по
Андроник снова беззвучно хмыкнул. О чем бы не заходила речь, для его гостя все сведется к короне Святой Земли и к бессилию нынешнего правителя, Гвидо Лузиньяна. Гвидо или Ги, как его называли франки, всегда был никудышным государем, а теперь стал королем лишь по названию: Иерусалим находится в руках арабов и они не собираются так просто отдавать священный город. Большинство франков после поражения при Тивериаде покинуло Палестину; те же, что остались, укрылись в Тире и Триполи, боясь нос оттуда высунуть. Бездомный король и его супруга Сибилла стоят лагерем под крепостью Аккой и тщетно пытаются занять ее. Неудивительно, что в Святой Земле и в Европе все идет кувырком. Но устраивать новый Крестовый поход?.. Базилевс на месте правителей франков отложил бы эту дорогую и длительную затею на пару десятилетий. Иерусалим стоял тысячу лет и простоит еще, никуда не девшись с прежнего места. Арабы не в силах сложить его в свои переметные сумы и увести в Багдад.
Гость перестал изучать коричнево-алый мрамор террасы, перевел взгляд оказавшихся неожиданно светлыми глаз на снова умолкшего правителя Византии, и язвительно добавил:
— Как совершенно верно заметило Ваше императорское величество, Акка все еще сопротивляется. Однако в мире существуют вещи, которые под силу одним людям и недоступны другим. Ги не справился, зато его покровитель и сюзерен, Ричард Плантагенет, стоит ему добраться до побережья Палестины и высадить свою армию, завладеет ключами от крепости через два-три дня. Но Ричарда нет, а Лузиньян топчется на месте.
— И где же ныне пребывает король Ричард? — скучающим тоном, словно только из вежливости и для поддержания светского разговора, осведомился Андроник.
— В Марселе, то есть в Массилии, — с готовностью откликнулся его собеседник. — Собирает корабли и поджидает своего союзника, Филиппа Французского. Но мне почему-то кажется, что до конца нынешнего года мы не узрим их кораблей у берегов Святой Земли. Ведь на пути сюда лежат прекрасные и богатые острова. Сицилия, Крит, Кипр… Находящийся, кстати, под покровительством византийской короны. Я слышал, там распоряжается некто Исаак, принадлежащий к вашей благородной фамилии. Или Кипр уже стал его личным владением?
«Мог бы не напоминать, — слегка раздраженно подумал базилевс. — Потомство моего покойного братца до сих пор не угомонится… Значит, молодые волки, Ричард и Филипп, решили, что Европы им маловато и отправились на охоту. По дороге наверняка перегрызутся. Хорошо бы насмерть, но вряд ли небеса окажутся настолько благосклонны… Впереди Святая Земля, что поважнее, нежели дележ добычи и ссоры, сопутствующие любым предприятиям франков».
Гость вежливо кашлянул, напоминая о себе. Не для того он лично примчался из относительно спокойного Тира мимо полных непредвиденных опасностей островов греческого Архипелага в блистательный Константинополь, чтобы созерцать благостно размышляющего над судьбами мира правителя Византии. Он привез не только тревожные новости, о которых, похоже, здесь еще не слышали, но и предложение. Оно должно придтись по вкусу базилевсу. Чтобы не твердилось проповедниками и лично папой Климентом про богоугодные и праведные деяния, явление крестоносной оравы в Святую Землю не слишком по душе тем, кто уже давно и прочно обосновался здесь, как европейцам, так и ромеям. Почему бы императору честно и откровенно не признаться в том, что ему меньше всего хочется узреть в Палестине Ричарда, Филиппа и иже с ними?
Правда, эти двое — угроза отдаленная, они прибудут не раньше следующей весны. Но есть Фридрих, старый, но все еще грозный Фридрих Барбаросса, император Священной Римской Империи Германской Нации, и следующая за ним великая армия. Они отправились в путь в апреле; сейчас, если верить донесениям, войско пересекает гористые земли Болгарии. Конечно, Барбаросса и Андроник прошлым летом заключили через послов мирный договор, и крестоносцы пойдут через Византию как друзья, но какое разорение последует за их приходом! Нарушенная торговля, вытоптанные поля, недовольные крестьяне, и что в итоге? Фридрих известен тем, что дает обещания с такой же легкостью, как нарушает их. Кто поручится, что, следуя в Святую Землю, он не пожелает мимоходом захватить владения Византии? Вернув таким образом Римскую империю почти в первоначальные границы?
Свои соображения гость уже изложил в самом начале встречи, и, посеяв ядовитые зубы дракона, ждал урожая. Сейчас, наверно, ему не ответят ничего, разве что холодно и многословно поблагодарят. Не исключено, что базилевсу все давно известно, и он от души забавляется, выслушивая нерасторопного вестника. Недаром ромейские лазутчики считаются лучшими в мире…
— И вы, мессир, утверждаете, что располагаете возможностями и средствами направить усилия ваших соотечественников, стремящихся освободить Гроб Господень от рук неверных, в несколько, если так можно выразиться, иное русло? — вопрос Андроника был составлен по всем законам византийской дипломатии: спрашивать, не спрашивая, но вынуждая собеседника невольно раскрывать свои намерения, как явные, так и тайные.
— Да, ваше императорское величество, — гость облегченно перевел дух. Рыбка клюнула. — Но, если мне будет позволено уточнить, эти возможности находятся не в моих руках, и я вряд ли смогу лично прибегнуть к ним. Я все-таки верный подданный своего короля (он благоразумно не уточнил, какого именно) и обязан всемерно поддерживать его начинания…
Базилевс понимающе кивнул и знаком разрешил продолжать.
— Кроме того, мне не хотелось бы покидать Побережье. Обстановка может в любой момент измениться и, боюсь, потребуется мое личное присутствие. Поездка же в Европу, где находятся необходимые документы, и переговоры с их владельцем займут не меньше трех или четырех месяцев. Конечно, мы располагаем неким запасом времени — скажем, до полугода. Но будет лучше, если бумаги окажутся в нужных руках не позднее Рождества. Тогда мы все сможем встретить светлый праздник, как положено честным людям — с радостной душой и чистым сердцем. У королей Европы и их вассалов появится множество иных забот, нежели война с сарацинами и Саладином.
«А корона Иерусалимского королевства наверняка сменит хозяина, — мысленно докончил горячую речь своего посетителя повелитель Византии. — Что ж, из двух зол — крестоносцы в Святой Земле или вот этот сорвиголова на престоле — надо выбирать меньшее. Но как он рвется к короне! Медом она, что ли, намазана? У него и так власти больше, чем у кого-либо на Побережье, включая магистров франкских орденов… Или?.. Или корона Иерусалима — только первая ступенька?»
— Как же вы предполагаете осуществить свои замыслы, не расставаясь со столь любезным вам Тиром? — мягко поинтересовался Комнин.
— Я подарю их вам, ваше императорское величество, — еле сдерживаемая ухмылка гостя стала откровенно глумливой и напоминающей морду готовой вот-вот заржать лошади. — За некое, чисто символическое, вознаграждение. Вам станет известно все, что с такими трудами удалось разузнать мне. Далее воспользуйтесь этим знанием по своему усмотрению. Вы, ваше величество, славитесь среди монархов Востока и Запада своей мудростью и предусмотрительностью, так что я целиком полагаюсь на вас. И, смею вас заверить, ваши посланники встретят в лице мэтра Лоншана, в отсутствие короля Ричарда управляющего делами Британии, человека, вполне разделяющего наши общие чаяния…
Глава седьмая
Праздник на чужой улице
Святой Ремигий, коего во Французском королевстве именуют Сен-Реми, как ведомо всякому, дающему себе труд повнимательнее прислушаться к ежедневным чтениям житий святых, прославлен тем, что почти семьсот лет назад обратил в христианскую веру короля франкского племени сикамбров Хлодвига и его дружину. Хотя доселе неизвестно, кому в этом обращении принадлежит большая заслуга — собственно святому или жене короля Хродехильде Бургундке, истинной и верной христианке. Ибо именно Хродехильда (которую еще называли Клотильдой) заставила своего мужа, более занятого войной с соседними племенами и расширением собственных владений, прислушаться к словам посланника Рима, и убедила, что союз с Церковью намного выгоднее войны, и еще один друг намного лучше еще одного врага. Хлодвиг не выдержал двойного натиска со стороны жены и ее исповедника, но, дабы сохранить лицо и не заводить лишней ссоры со жрецами своих богов, заявил, что уверует, когда ему будет представлено неоспоримое доказательство могущества «Бога Хродехильды». Например, если в ближайшем сражении бог Рима дарует ему победу.
«Наверно, в прежние времена Господь внимательнее прислушивался к просьбам смертных, — мрачно размышлял Гай. — Теперь мы стали Ему неинтересны. Впрочем, кто я такой, чтобы рассуждать, что интересно Господу, а что нет?»
Сам сэр Гисборн, как не старался, не мог найти в себе ни капельки любопытства к творившемуся перед его глазами действу, на которое вместе с ним глазела добрая треть населения Тулузы, вкупе с гостями столицы Лангедока, паломниками, солдатами гарнизона, семействами окрестных баронов, съехавшихся на праздник, и бог еще знает кого. На огромном помосте, завешанном трепыхающимися на ветру коврами и цветочными гирляндами, успевшими с утра слегка завянуть, разыгрывалась завершающая часть древней истории короля Хлодвига, его неугомонной супруги и святого подвижника Ремигия. Король собирался в поход на варваров, ослепительно блестели на ярком осеннем солнце надраенные кольчуги, мерно колыхалось окружающее помост шумливое пестрое море людских голов, ловя каждое слово, а мессир Гай из Ноттингама, что в королевстве Английском, пребывал в крайне раздраженном состоянии духа. Повинная в сем троица — Дугал, Франческо и присоединившаяся к ним мистрисс Изабель — наверняка совершенно не испытывала мук совести и в данный миг наслаждалась где-то хорошим днем, праздником и всеми грешными радостями жизни.
Началось все с утра, на постоялом дворе «Конь и подкова», когда развеселившаяся парочка в лицах Мак-Лауда и Франческо, пытаясь разбудить сэра Гисборна, не нашла лучшего способа, как перевернуть топчан, на котором спал помянутый сэр, затем опрокинуть на него таз с предназначенной для умывания водой и сбежать из комнаты прежде, чем Гай успел высказать все, что о них думает. Однако если они ожидали возмущенных криков на всю гостиницу, то просчитались. Сэр Гисборн успел вовремя напомнить себе, что сегодня праздник, который не годится портить руганью и шумным выяснением отношений, а кроме того — таковы уж его попутчики. Он не сомневался, что идея принадлежала шотландцу, но… А, пусть его! В конце концов, это всего лишь вода.
Праздники в Тулузе, как уже успел понять Гай, отличались заметным своеобразием: их начинали отмечать как можно раньше. Вот и сейчас снизу доносились оживленные перекликающиеся голоса, внезапно заглушенные разухабистой танцевальной мелодией. Пока Гай собирался, мелодия успела несколько раз смениться, хотя ее характер оставался прежним, а невнятный шум переместился из нижнего зала в обширный внутренний двор гостиницы, и к нему добавились частый топот и ритмичные хлопки в ладоши. Недовольство утренней выходкой спутников уже успело куда-то испариться, сменившись возбуждением и нетерпеливым ожиданием чего-то захватывающего и прекрасного, потому Гай решил пожертвовать завтраком и, прогрохотав по хлипкой лестнице, по здешним традициям лепившейся к галерее, соединявшей выходившие во двор комнаты постояльцев, очутился на краю яркого людского сборища.
Обитавшая в гостинице молодежь (как позабывшая о своих обязанностях прислуга, так и жильцы) решила, что лучший способ отметить начало праздничного дня — устроить танцы прямо во дворе. За музыкой далеко ходить не потребовалось: кроме Франческо, нашлось еще несколько умельцев дергать за струны, и по вытершимся каменным плитам понеслись два смеющихся кольца — из молодых людей и девушек. Почти сразу вокруг них образовалось третье, из зрителей постарше, азартно хлопавших и выкрикивающих что-то подбадривающее. Шумливые хороводы то разбивались на кружащиеся парочки, то вытягивались в бегущую цепочку, то создавали чинно выступающие шеренги. Гай запоздало сообразил, что девица, выступающая под руку с распоряжающимся сменой танцевальных фигур молодым человеком — не кто иная, как мистрисс Изабель. Она то ли успела вчера вечером навестить лавку готовой одежды, то ли захватила с собой и теперь извлекла из баула на свет новое платье, ярко-синее с розовой отделкой, соорудила замысловатую прическу и, похоже, веселилась от души, способности к чему сэр Гисборн за ней раньше не замечал. Ноттингамец еще успел подумать, что смотреть на принарядившуюся мистрисс Уэстмор довольно приятно, хотя благовоспитанной девице не пристало с самого раннего утра отплясывать в гостиничном дворе неизвестно с кем.
— Гай! — обрадованно заорали неподалеку. — Эй, Гисборн, вот ты где! Иди к нам!
Вопил, разумеется, Мак-Лауд, и Гай, раздвигая успевшую собраться изрядную толпу, направился к компаньону, стоявшему возле дверей конюшни. Впрочем, Дугала было трудновато не заметить в любом сборище — как из-за манеры одеваться, так и из-за врожденной способности привлекать всеобщее внимание. Однако сегодня шотландец наконец-то уделил внимание своей внешности, потрудившись не только вымыться и переодеться, но даже расчесать свою вечно спутанную шевелюру. Массивная серебряная фибула, которой Мак-Лауд закалывал на плече черно-желтый плед — переплетение диковинных растений и зверей, украшенная шлифованными аметистами — вспыхивала в солнечных лучах множеством сверкающих искорок.
Почти добравшись до цели, сэр Гисборн с легким изумлением узрел, что его спутник отнюдь не пребывает в гордом одиночестве. Рядом с ним стояла молодая женщина — высокая, темноволосая, в красно-зеленом платье, несколько откровенно облегавшем пышную фигуру. Шотландец что-то сказал ей на ухо, и девушка беспечно рассмеялась, запрокидывая назад голову и блестя зубами.
«Начинается, — обреченно подумал Гай. За время пути он уже привык к тому, что почти в любом городе и даже в самой крохотной деревушке, где они останавливались переночевать, Мак-Лауд незамедлительно находил такую вот, с позволения сказать, подругу из числа легкомысленных девиц, всегда готовых согрешить с заезжим рыцарем, или торговцем, или все равно кем при условии, что потом им подарят какую-нибудь дорогую безделушку или просто заплатят. Все попытки сэра Гисборна заставить компаньона образумиться натыкались либо на искренне недоумевающий взгляд, либо на утверждение, что никто никого не принуждал и все происходило по обоюдному согласию. Надо отдать ему должное, Дугал умудрялся обстряпывать свои делишки, не попадаясь на глаза как попутчикам, так и разъяренной родне своих мимолетных приятельниц. Гай надеялся, что Мак-Лауд хотя бы ради праздника станет вести себя приличнее, но его помыслы, как выяснилось, не оправдались. — Ему что, не прожить спокойно хоть одного дня?»
— Это Розалин, — невозмутимо сообщил Дугал, а девица скромно опустила глаза и присела в поклоне. — Она здешняя, из Тулузы. Розалин, это мессир Гисборн.
— Очень приятно, — мрачно буркнул Гай, мысленно выругав сначала компаньона, а затем себя: собственно, чего он придирается? Пройтись по людной улице с девушкой — не грех и не преступление.
— Сейчас заберем Френсиса и отправимся, — продолжил шотландец. — Розалин, как у вас тут обычно празднуют?..
— Сначала все сходятся на Рыночную площадь, к собору Нотр Дам де Тор на общую мессу, — воркующим голоском неторопливо заговорила девушка, — если мы поспешим, то сможем занять места поближе. Потом начнется торжественный ход по улицам и еще в этом году обещали дать представление о житии Сен-Реми. После девятого часа начинаются развлечения, танцы и угощение для всех желающих от нашего графа.
Умиротворяющая речь Розалин сделала свое дело: сэр Гисборн смирился с ее присутствием. В конце концов, она наверняка совершеннолетняя и понимает, что делает и с кем связывается. Не прогонять же ее, в самом деле?
Танец наконец завершился, пары замерли в финальном поклоне, не без признательности слушая благодарственные выкрики. Восседавший на огромной бочке Франческо убрал свою виолу в чехол, огляделся, разыскивая попутчиков, и обрадованно замахал рукой, показывая, что вот-вот придет.
Он действительно не заставил себя ждать, но, к тихому отчаянию Гая, явился в сопровождении сразу двух особ женского пола: Изабель и некоего хрупкого глазастого создания с копной золотистых кудряшек. Сэр Гисборн заподозрил, что создание рождено в тех же краях, что и Франческо, что подтвердилось спустя миг, когда незнакомая девица прощебетала, называясь:
— Кателла деи Маччо.
— Ее отец занимает соседние с нами комнаты, — объяснила Изабель, уловив недоумевающие взгляды господ рыцарей. — Мы с ним отчасти знакомы, по прежним торговым делам. Он отправляется на праздник со своими друзьями и потому доверил мне и мессиру Бернардоне присмотреть за его дочерью.
— Да, да, идемте, идемте скорее! — от нетерпения Кателла чуть ли не подпрыгивала на месте и произносила слова с ужасающим акцентом. — А то на площади будет не протолкнуться!
— Конечно, монна, — Дугал ловким движением согнал трех юных дам в хихикающий красочный табунок и подтолкнул к не верящему своему счастью Франческо. — Френсис и вы, леди, сделайте милость, подождите нас на улице, только не уходите далеко.
Изабель и Франческо недоуменно переглянулись, но, не задавая лишних вопросов, вместе с обеими девушками скрылись за распахнутыми воротами постоялого двора. Убедившись, что они ушли, Мак-Лауд резко повернулся к Гаю:
— Не с той ноги встал или живот пучит? Не понравилась Кателла? Да, у нее мякина вместо мозгов, но тебя никто не заставляет с ней разговаривать. Ее будет обихаживать Франческо, и уж поверь, у него это прекрасно получится. Или дело в Розалин?
— Мне не нравится, что за тобой вечно таскается какая-то юбка, — сдержанно ответил Гай. — Мог бы хоть сегодня угомониться. И еще мне не по душе тон, которым ты разговариваешь.
— Когда настанет время, я сам отвечу за свои грехи, — огрызнулся Дугал. — За тон, так и быть, извиняюсь. Но меня ужасно злит, когда кто-то начинает корчить из себя святошу и указывать мне, как жить. Если тебе настолько не нравятся женщины, шел бы в монахи или в тамплиеры — им вроде даже смотреть на слабый пол запрещается!
— Прекрати, — сердито оборвал разошедшегося приятеля Гисборн.
— Тогда сделай одолжение, не строй такую постную рожу, — потребовал Мак-Лауд. — Не хочешь идти с нами? Ступай один. Все-таки это город, а не дремучий лес. Даже если заблудишься, спросишь дорогу. Я не хочу с тобой ругаться, но не желаю, чтобы мне портили праздник.
Проходившие мимо постояльцы и слуги с опаской косились на двух молодых людей несомненно благородного происхождения, стоявших у дверей конюшни и зло глядевших друг на друга. В воздухе явственно ощущался горький запашок близкой ссоры. Первым не выдержал Гай:
— Прости. Не знаю, что на меня нашло. Я по-прежнему считаю твое поведение не совсем достойным, но лучше мы поговорим об этом в другой раз. Если ты полагаешь, что я как-то оскорбил мистрисс Розалин…
— Извинения приняты, — каким-то чужим, холодным и ровным голосом проговорил Дугал. — Пожалуй, ты во многом прав, а я в последнее время позволил себе лишнего.
Он кривовато ухмыльнулся, снова превращаясь в знакомого Гисборну типа по имени Дугал Мак-Лауд, и вполголоса осведомился:
— Правда, она очень даже ничего?
— Лучше не бывает, — хмыкнул сэр Гисборн. — Только не говори, что собираешься захватить ее с собой в дорогу.
— Ни за что на свете! — Мак-Лауд очень похоже изобразил на физиономии выражение панического ужаса. — Так мы идем или будем торчать тут до вечера? Кстати, если нам повезет, мы сможем сегодня увидеть этих якобы потомков Меровея, о которых мы давеча наслушались. Они ведь местные и наверняка приедут на праздник. Только знаешь, чего я до сих пор не могу понять…
— Что? — Гай все еще не привык к манере Дугала перескакивать во время разговора с одной темы на другую, в зависимости от того, какая очередная мысль посещала его беспокойную лохматую голову.
— Зачем папаша Тардье, занятой по уши человек, тратил время, рассказывая совершенно посторонним людям долгую и весьма путаную историю про живших здесь древних королей и их наследников? — задумчиво поделился соображением Мак-Лауд.
— Мы же сами попросили, — напомнил Гай. — Франческо хотел услышать что-нибудь такое, о чем не говорится в летописях, мы ему поддакивали, только и всего. Меня куда больше заинтересовал этот чокнутый менестрель с его нелепицей про катящиеся или какие там камни.
— Он такой же чокнутый, как я или ты, — безапелляционно изрек Дугал. — Просто умеет хорошо прикидываться. Он почему-то хотел сказать нам, именно нам, эти слова… Ладно, забыли. Будем веселиться, пока можем. Загадки подождут, а сейчас надо спасти Френсиса — никто долго не продержится против трех болтливых девиц.
Мессир Бернардоне и порученные ему девушки успели приобрести у уличного разносчика кулек мелких оранжевых слив, и в кратких паузах между сплетнями и новостями быстро расправлялись со своей покупкой. Спустя миг текший вниз по улице людской поток подхватил увеличившуюся на двух человек компанию и повлек за собой, то вверх, то вниз по склонам застроенных домами холмов, устремляясь к сердцу города — базилике Сен-Серпен, обители небесного покровителя столицы, святого Серпена.
Праздник катился по проторенной за несколько столетий дороге, а сэр Гисборн все больше погружался в темную пучину глухого недовольства. Он не собирался оспаривать права горожан отмечать нынешний день так, как заведено здешними порядками и обычаями, но не мог отделаться от ощущения неправильности происходящего. Слишком варварски роскошным, слишком языческим выглядело это празднество, слишком яростно надрывались жестяные трубы и вызывающе сияло золотое шитье на одеяниях здешнего епископа и его свиты. Недавно отремонтированные, еще не тронутые ни копотью, ни налетом времени мраморные стены и скульптуры собора Нотр Дам де Тор отсвечивали такой первозданной, непорочной белизной, что глаза начинали слезиться. Осеннее солнце дробилось в витражах розетки над распахнутыми воротами главного портала и в полукруглых окнах. Теплый ветер перебирал ленты и кисточки на знаменах гильдий, заставлял трепетать узкие длинные язычки разноцветных баннеролей местного дворянства, уносил ввысь сизоватый дымок горящего ладана.
Довольно быстро Гай выяснил две неприятные вещи: во-первых, он не приметил, когда и как потерял в толпе своих попутчиков; во-вторых, от обилия ярких красок, запахов и звуков у него разболелась голова. Ему хотелось выбраться с зажатой между высокими и узкими домами площади, вдруг напомнившей ему загон для овец, однако он терпеливо дождался конца мессы, когда внимание публики перекинулось на начавшееся представление, и только тогда начал проталкиваться ближе к зданиям и темневшим между ними переулкам. Он не сомневался в том, что Франческо, например, не двинется с места, пока не прозвучит последнее «Amen» и последняя реплика с помоста, где идет представление, сознавал, что поступает не слишком хорошо для верного сына Церкви, но просто не мог оставаться дальше среди этой толпы.
Улица встретила его долгожданной тенью и манящим журчанием тоненькой струйки воды, льющейся из пасти позеленелого бронзового льва. С площади несся нестройный, но на редкость единодушный хор, распевающий «Gloria», которому в иное время он с удовольствием бы подпел.
— С непривычки здешние края кажутся просто наказанием, — сочувственно проговорили рядом. — Но потом привыкаешь.
Гай поднял глаза и без малейшего удивления обнаружил рядом мистрисс Изабель. Выглядела девушка слегка встревоженной.
— Все разбежались, — кратко объяснила она отсутствие своих спутников. — Я стояла поблизости от вас, подумала, что вам не слишком хорошо и пошла следом. Если мешаю, скажите, и я избавлю вас от своего присутствия.
— Вы не боитесь ходить одна? — Гай начал приходить в себя.
— Я не впервые в этом городе, — Изабель упрямо наклонила голову с парой уложенных в виде ручек амфоры темно-рыжих кос. — И знаю, каковы местные порядки. Не беспокойтесь, мне ничто не угрожает. Кроме того, сегодня праздник, когда прекращаются любые распри.
Она отступила на пару шагов, критически обозрела ноттингамца и заключила:
— Вам уже лучше, мессир? Послушайте доброго совета: если ищете тишины — не суйтесь в кварталы у подножия холмов, там даже в святые дни небезопасно.
— Подождите! — окликнул неспешно удалявшуюся девушку сэр Гисборн. — Вы возвращаетесь на площадь или куда-то уходите? Если да, то разрешите хотя бы проводить вас.
— Я собиралась навестить кое-кого из знакомых, — после мгновенного замешательства ответила Изабель. — Они живут недалеко отсюда и я вполне могу дойти сама, но если вам угодно…
— Вы рискуете оказаться перед запертым дверями, — сказал Гай. — Неужели ваши друзья не посещают праздники?
— Кто-нибудь обязательно останется дома, — еле заметно и грустно улыбнулась девушка. — В конце концов, я не рассчитываю заводить долгий разговор, просто хочу сообщить, что добралась и хотела бы устроиться у них на зиму. И еще мне нужно как можно быстрее отыскать кого-нибудь из Риккарди — их золото скоро начнет обжигать мне руки. Я уже не могу думать ни о чем, кроме этих проклятых мешков!
— Они, наверное, будут вам очень благодарны? — предположил сэр Гисборн. Изабель коротко хмыкнула:
— Пятнадцатая доля в возможных общих делах. Или двенадцатая — если мой собеседник будет в хорошем настроении, а я смогу убедить его в своей несомненной полезности. Не удивляйтесь, мессир Гай, благодарность торговцев чаще всего выражается в том, что способно приносить доход. Вы по-прежнему уверены, что ничего не хотите за свои труды?
Они остановились на углу перекрестка, пропуская маленькую, но на редкость шумную процессию, и сэр Гисборн после краткого размышления отрицательно мотнул головой:
— Это был наш долг, мистрисс Уэстмор. Кстати, почему вы собираетесь взвалить на себя все грядущие хлопоты? Разве ваш друг Франческо уезжает?
— Он думает, что нет, а я считаю, что да, — маловразумительно отозвалась девушка. — Я бы предпочла, чтобы он уехал и как можно скорее. Ему не стоит задерживаться в этом городе. Пусть едет домой или… — она не договорила.
— Почему? — искреннее удивился Гай. За время пути у него сложилось твердое впечатление, что эту парочку не только не разольешь водой, но не растащишь даже упряжкой тяжеловозов. И вдруг мистрисс Изабель заявляет, что горит желанием расстаться со своим единственным попутчиком и надежным другом!
— Ему не нужно здесь оставаться, — непреклонно повторила Изабель и вдруг заговорила незнакомым, мягким и рассудительным голосом: — Видите ли, сэр Гисборн, Феличите оказался в довольно сложном положении. Он умный и способный мальчик, но не может решить, куда приложить имеющиеся способности. Лично я считаю, что надлежащее место ему — в Болонье, в тамошнем университете. Однако к этому имеются несколько серьезных препятствий. Во-первых, пять или шесть лет учебы вылетят семейству Бернардоне в приличную сумму, а мессира Пьетро заботит только собственное дело, а отнюдь не дарования сына. Он не даст Франческо ни флорина, а если тот будет настаивать, доказывая, что неспособен к управлению сукновальней и ведению торговли — выставит его из дома и проклянет. Его отец из породы тех людей, что предпочтут искалечить судьбу своих близких, но сделать все по-своему. Второе. Болонская школа, конечно, не парижское Ситэ, но в Италии при выборе будущих студентов тоже отдают предпочтение людям благородного сословия. И, наконец, третье. Королям Европы угодно позвать своих подданных в поход против неверных. Для таких, как Франческо — молодых и предприимчивых — это серьезный шанс изменить не только свою жизнь, но и положение. Феличите мечтает заслужить дворянство, хотя никогда об этом не скажет, и я верю, что он вполне достоин такого звания. Но гербы, как известно, на простонародье с неба не валятся, а добываются с боем и кровью. Поэтому, как ни жаль, я хочу отправить Феличите в Марсель. Так я больше не буду ему постоянной обузой, а он получит возможность серьезно обдумать, чего хочет добиться от жизни. Если он задержится в Тулузе — зря потеряет год. Сейчас настали такие времена, когда все решает одно-единственное вовремя сказанное слово или совершенный поступок. Здесь он ничего не добьется, только будет сорить деньгами и пускать пыль в глаза. В Тулузе любят жить на широкую ногу, а мы не сможем позволить себе такого.
Гай посмотрел на мистрисс Уэстмор, будто увидел ее в первый раз. Ему не приходило в голову, что у Франческо, сына вроде бы процветающих родителей, могут быть такие сложности в жизни, но еще больше удивила и поразила неожиданная связь между возможностью попасть в университет и начинающимся Крестовым походом. Сэр Гисборн с трудом понимал, как люди могут добровольно предпочесть радость жизни возне с замшелыми книгами и вонючими колбами. Ладно, монахи — это понятно, привычно и вполне объяснимо. Но с таким усердием рваться в студенты, тратить лучшие годы на зубрежку и пребывание в четырех стенах? Точно, неисповедимы пути Господни и причуды ближних твоих.
— Хотите, мы возьмем его с собой? — неуверенно предложил Гай. — В Марселе наверняка отыщется желающий заполучить в свою свиту еще одного оруженосца или пажа.
— Хочу, но не могу настолько злоупотреблять вашим хорошим отношением, — бледно улыбнулась девушка. — Нет, благодарю. Постараюсь отыскать иной способ отправить Феличите навстречу его собственной судьбе. Это дело не одного дня, ведь мне еще придется выдержать настоящее сражение, доказывая, что меня не похитят сразу после его отъезда… Ой, глядите! Вам, наверное, еще никогда не доводилось встречать такое?
Улица, по которой шли сэр Гисборн и Изабель, выводила на склон холма и резко обрывалась, завершаясь огражденной медными поручнями площадкой. Под ногами громоздилось скопление крыш — черепичных, сланцевых и соломенных, и всех оттенков розового и красного камня, из которого тут предпочитали возводить стены. Над ними возвышалось здание непривычного вида: мрачноватый серый куб, прорезанный черными щелями узких зарешеченных окон и выступами плоских колонн. Над ним поднимался удивительно плавно очерченный купол, выложенный крошечными синими и белыми кусочками мозаики, образовывавшими прихотливый узор, и нестерпимо блестевшими. В самой верхней точке купола искрилось золотом некое украшение или символ, установленное на тонком, почти неразличимом штыре. По бокам строения возносились две остроконечные башенки, тоже украшенные мозаикой и похожие на наконечники копий, грозящих небесам.
— Что это? — полюбопытствовал Гай, внимательно осмотрев непонятное сооружение и придя к выводу, что оно напоминает маленькую крепость, которую очень трудно взять.
— Мечеть, — спокойно сказала Изабель. — Самая настоящая мечеть, дом детей Аллаха. Доберетесь до Палестины — узрите их во множестве. Эта принадлежит мавританскому кварталу. Знаете, многие называют Тулузу «Вавилоном наших дней». Ее построили римляне, захватили вестготы, потом она перешла к маврам, а сейчас принадлежит франкам, но я не рискнула бы пересчитывать все народы, обитающие в ней. Вон там, левее, начинается иудейский квартал, за ним лежит греческий, потом владения итальянцев, с ними соседствует еще кто-то, уже не помню кто именно… У всех — свои церкви, и знаете, что самое забавное? В Тулузе можно праздновать целый год, потому что на каждый день выпадает чье-нибудь торжество.
— Но разрешить неверным содержать посреди города языческое капище… — ошарашено проговорил Гай, наконец разглядев, что макушку купола венчает повернутый рожками влево полумесяц. Как ни странно, зрелище мусульманского храма не вызвало в его душе ожидаемого отвращения, только смутное любопытство, что сэр Гисборн старательно попытался скрыть.
— Они точно также платят налоги королю и правителю города, — пожала плечами Изабель. — Не заставляют никого насильно принимать свою веру и, насколько я помню, никогда не пытались вредить христианам. Если дело порой и доходит до драк, так не из-за веры, а потому, что все мы люди, с одинаковыми слабостями и пороками.
Поделиться книгой: