Клятва рода

— Возможно.

— А ещё родня.

— Родня по мыслям ближе.

— Но не всегда крепче.

— Но ты же прилетел.

— О, от меня не так-то легко избавиться. Вопрос можно?

— Валяй.

— Рысь. Ему чуть больше тридцати только и уже кандидат на демиурга?

— Младшего.

— Большое различие со старшим?

— Как у Старшего с Творцом.

— Мой мозг не способен это сравнить. Ты бы на примере муравьёв и слонов.

— Не упрощай.

— Значит, он стал Отшельником для собирания энергии и теперь копит её тихонько под куполом для рывка.

— Почти так.

— Так дед берёг это место для него?

— Возможно.

— Тем не менее, бонус этого места оказался таким, что на место одного из Пятнадцати не нашлось никого сильнее.

— Именно.

— И сильно я получу за сорванный купол?

— Соразмерно содеянному.

— А ты, значит, за баланс?

— Кто, если не я?

Смысловые пакеты закончились. В реальном мире прошло секунд двадцать, две трети из которых заняло ожидание нападения между невербальными диалогами.

— Ладно, давай руку, пойдём, — Обронил Скорпион вполне вербально.

— Зачем руку? Я давно вроде не маленький. Или ты так рад меня видеть, что решил проявить братские чувства в такой крайней форме?

Скорпион, смеясь, взял за руку. По брату соскучился не меньше, чем по матери.

— Не тупи, Сёма. Просто так быстрее. — И положив вторую руку на голову Когтя, все трое исчезли.

Тигрица Марта задумчиво посмотрела из кустов на опустевшее место и тихо вздохнула.

Запах другого тигра остался витать в воздухе и манил, как медведя мёд.

Настоящее. Атлантический океан

Серая птица лишилась управления и разрезала небо одинокой, дымной линией. Металлический монстр класса «Боинг» последней модели больше не подчинялся ни первому пилоту, ни второму. Экипаж не мог объяснить отсутствие связи с землей. Силовой кокон окутал корпус махины, и все двигатели вышли из строя. Всё что оставалось делать самолёту без управления и мощностей — падать. Чем он и занимался, всё ближе и ближе приближаясь к поверхности спокойного океана. Светлого и солнечного, какой и должна казаться дорога в рай после падения…

Кислородные подушки и спасательные жилеты не спасли пассажиров от гибели. Самолёт, с высоты более чем десяти километров, с такой силой ударило о водную гладь океана, что корпус развалился на несколько частей. Хвост и задняя часть самолёта успели вспыхнуть недожжённым в баках керосином, прежде чем пошли ко дну. Но этот прощальный всполох ритуального огня вряд ли кому повредил — люди погибли при столкновении. Силовое поле добавило мощи, приложив конструкторское изделие о поверхность с утроенной силой.

Непотопляемый мусор всплыл с салона и закачался на волнах. Всякая мелочь: части кресел и обломленное с двух сторон крыло с внутренними пустотами медленно расползались по океану, подгоняемые течением. Среди мусора всплывали тела тех, кто успел надеть жилеты. Кровь быстро растворялась в солёной воде и акулы за десятки километров уже знали, где будут пировать.

Над одним из тонущих частей корпуса материализовалась тело, нелепо шлёпнулась о воду, и ухватилось за тонущий кусок металла. Крик смешался с бульканьем в воде:

— Будь ты проклят, Мёртво! Ты за это ответишь!

Этот странный пассажир, кривясь от боли в отшибленной при падении спине, набрал в грудь больше воздуха и нырнул в морскую гладь. На поверхности показался же спустя три с половиной минуты. И не один.

Парень с татуировками скорпиона и орла на предплечьях вытащил брата из воды и затащил на обломок крыла. То не собиралось тонуть, выглядывая из воды, забитое полостями воздуха внутри.

Давить на грудь на крыле, что плохо держалось на воде и грозило перевернуть пассажиров, а то и вовсе пойти ко дну, едва начнётся хоть малейший шторм, было неудобно. Вихрастый дрожащими руками подтянул к себе тело брата, обхватил грудь и сдавил. Затем ещё раз, крепче.

Из лёгких блондина брызнула вода. Затем тело странно затрясло, словно от электрического разряда. От рук к груди пошло тепло. Диафрагма сжалась, надавливая на лёгкие, разряды запустили остановившееся сердце. Отдельным потоком энергия устремилась к мозгу, чтобы лишённые кислорода клетки не спешили умирать. Без контроля со стороны хозяина они безвозвратно умрут и тогда спасение напрасно. Тело жить будет, откаченное, а вот бывшее сознание угаснет.

Губы черноволосого побелели, словно от обезвоживания или слабости, а спасённый открыл глаза. Зрачки расширились — не мог дышать. В лёгких по-прежнему оставалось немало воды, а чтобы закашляться требовался воздух, который никак не хотел проходить внутрь. Паника возобладала над спасённым.

— Замри! — Послал Скорпион.

Невербальная, воплощённая в слово, повелительная команда тараном прошлась по сознанию. Блондин остановился, усмиряя страх. Скорпион схватил за шею, подтянул к себе и прокачал в лёгкие немалую порцию воздуха. Искусственное дыхание позволило вытолкнуть из лёгких остатки воды.

Спасённого стошнило остатками завтрака и морской водой. Желудок отчистился, забрав последние силы. Обессиленный Леопард распластался по крылу и отключился. Рядом отключился истощённый спасатель.

Океан, словно в раздумьях, кидал кусок крыла по волнам, намереваясь то ли потопить, то ли выбросить на берег. Старики Посейдон и Тритон ещё не решили, что делать с жертвами искусственной катастрофы.

Свершённое 6500 год от Сотворения Мира. (992 от Рождества Христова) Окраина Переяславля

Сёма очнулся посреди поля. Тела не ощущалось, и морской плот был где-то далеко. Блондина после клинической смерти выкинуло в дебри родовых снов или астральных наведений. Сёма, в отличие от Скорпиона, в этом не слишком разобрался. Судя по рассказам брата, это была проекция прошлого. А по ощущениям так и вовсе, словно сторонний наблюдатель.

«Неужели каждый момент прошлого сохраним? И вселенная помнит всё, что когда-либо происходило? Но для кого эта память? Или прошлое и будущее так же неразрывно связано, как всё в зримом и незримом мире? Если всё связано и предопределено, Творец когда-нибудь устанет от бесконечных повторений бесконечных комбинаций прогнозируемого мироздания. Или когда Великий в депрессии, за дело берётся Хаос?»

У стен незнакомой крепости, на большой поляне, друг напротив друга замерли противоборствующие рати. Одна, что больше, сплошь состояла из конных. Всадники были облачены в лёгкие, кожаные доспехи. Через плечи были перекинуты короткие луки и ятаганы, да редкие булавы были подвязаны у сёдел, рядом с округлыми щитами. По школьному курсу и рисункам в учебниках, Леопард признал степняков. То ли хазары, то ли половцы, а может и вовсе печенеги. Свита лучших телохранителей сгрудилась вокруг чернявого предводителя. Он посмеивался и переговаривался со своими. Видимо, предстояли переговоры, но войско на случай их неудачи, вооружалось и готовилось к битве. Луки легли поперёк сёдел и тулы за плечами были полны коротких стрел.

Вторая рать была более знакома глазу: длинные волосы торчат из-под яловидных шлемов, широкие плечи несут кольчугу, в руках топоры, мечи, булавы, реже луки. Русовласые, светловолосые, хмурые русичи. Частью конными, частью пешими. В небо взмывает стяг с бородатым мужиком в ореоле света и нимба. В центре войска хмурый, бородатый князь в сияющих неполных доспехах. Шлем и сбруя сияют золотом, глаза странно пустые — витает мыслями где-то далеко.

Сёма заинтересованно захотел приблизиться к русичам, но от обоих войск отделились представители-дипломаты. По трое. Один впереди и двое чуть поодаль. Сёма не особо удивился, когда оба приблизились к тому месту, где он стоял, и застыли в пяти шагах друг от друга. Первым заговорил моложавый степняк с серьгой с красным камнем в ухе.

Сёма понял каждое слово.

— Печенежский князь мудр. Не обнажая мечей, решит он исход битвы. Велит он Владимиру: «Выпусти ты мужа своего, а я своего, пусть борются». Как наш победит вашего, данью откупитесь.

Седой воевода, правая рука Владимира, загудел густым басом:

— Не престало собаке велеть Красно Солнышко. Как наш богатырь поборет вашего, по конурам попрячетесь.

Моложавый засмеялся:

— Кто богов своих предаёт, силы теряет. Так и вы, русичи, слабы теперь.

— Не слабей степных псов, что и крова своего не имеют. Мы же дома имеем и будем защищать их, не жалея животов.

— Нет при вас больше Святослава, погубит вас Владимир. Сегодня богов меняете, завтра ножи друг другу в спины вонзите. Погубит вас далёкий бог незнаемый. Как можно мёртвому кланяться?

— Больно длинный у тебя язык — жизнь укоротит. Чего попусту молоть? Пусть всё решит поединок. Выбирай оружие, а там и посмотрим, наш распятый возьмёт или ваши живые.

— Мой князь выбирает битву без оружия. Пусть могучие воины борются один на один. Сам на сам, по-вашему.

— Быть посему, — отрезал воевода, и дипломаты развернули коней.

Сёма, как бесплотный дух полетел следом за воеводой.

«Владимир? Византийский агент уже надоумил принять христианство и в мнимом величии князь рассорился с побратимами? Эх, а ведь ещё с десяток лет рука об руку на Константинополь ходили. Оттолкнул от себя степняцкую конницу, что как остриё копья служило прошлым князям. Бр-р… и когда я уже начал рассуждать, как Скорпион?».

Воевода, добравшись до Владимира, с ходу бросил:

— Бороться желают. Выбирай кого из дружины, кто в борьбе умел.

Едва слова воеводы прокатились по строю, как со стороны печенегов вышел в поле могучий богатырь, поперёк себя шире. Голая грудь, волосатая, как медвежья, перевита жилами. Вышел в поле, покачиваясь. Умелый глаз зрел поступь могучего борца. Видно по тому, как переступает, словно медведь перекатывается. Одет в одни лишь портки, ноги босые. Выглядит великаном. Степняк выделялся не только среди собратьев, но и на фоне рослых русичей возвышался почти на голову, если поставить всех в ряд.

Сёма расслышал по рядам шёпоток дружины:

— Богумир…

— Знатный борец…

— Со Святославом на Царьград ходил…

— Воротился без царапины…

— Заговорён, не иначе…

— И печенегов едва ли не единственный воротился…

— Эх, в дружине Святослава знатные борцы сгинули…

— Волхвы бы указали на борца, да нет больше божьих посланников…

К князю пробился сухонький старичок, залепетал, кланяясь:

— Княже, вели слово молвить!

— Ты почто, холоп, на колени не падаешь?! Али не христианин?! — Взревел бородатый лысый мужик подле князя в чёрной рясе и жирный, как не престало человеку, что должен держать себя в узде. Конь под ним едва спину не прогибал.

Старичок упал в ноги коню, достал из-за пазухи деревянный крест, лопоча:

— Как можно, святой отец, христианин. Как есть, христианин. И ноги распятью целую и на коленях перед старшими… Бог поставил людей в разные условия: одним кланяться, другим поклоны принимать. Одним слушаться, другим поучать, слово божье нести нам, неучам малограмотным.

Сёма услышал звуки сплёвывание среди рати, недовольный шёпот. Родные боги издревле другому учили — почитанию мудрых, равенству и уважению к тем, кто проявил доблесть, кто делами своими заслужил похвалу и честь. А грамоте волхвы учили всех желающих, коли желание было, и к тому стремление. Но, то ли не слышат старые боги, то ли Дый глаза на повязку набросил. Не видят, что с внуками их делается и позволяют учителям-волхвам на кострах гореть, да под лезвиями кровью истекать, когда в диспутах с чёрнорясенными у тех слова заканчиваются.

Не все ещё приняли нового бога и не свыклись с унижением. На их лицах читалось, что князь теперь всех вокруг в грязь вбивает, а новую свиту свою превозносит. А на лице князя читалось — который недовольно посмотрел на сплёвывающих — что в бой радетели старой веры пойдут в первых рядах. Так скоро и сгинут, забираемые в Ирий детьми Рода. Если вначале в дружине христиане были в диковинку, то со временем состав обновлялся.

— Говори, раб… божий, — без эмоций ответил Владимир.

— Сын мой меньшой, борец добрый. С детства положить на землю его никто не мог. Вели ему бороться. Твоего слова не ослушается. А коли не веришь, испытай его.

И старичок, подскочив с колен, подбежал к строю и выхватил за руку ничем не выдающегося мужа. Был парень в светлой рубахе и кольчуге поверх её. Отдёрнул он руку старика и отбросил с презрением:

— Не отец ты мне, прихвостень иудейский. Умер отец мой, а тебя леший привёл. Нашёл бы того лешего — как есть убил бы.

По строю прокатился здоровый, раскатистый смех. Плечи подтянулись, спины расправились. Словно светлее стало.

Священник новой веры поднял к небу здоровый золотой крест, инкрустированный драгоценными камнями, заорал, брызжа слюной:

— Ты борец? Да этот старик больший борец, чем ты!

Дружина снова поникла.

— Испытай его, великий княже, — процедил сквозь зубы старик с земли.

— Ведите быка. — Ровным голосом приказал Владимир, поглядывая на нетерпеливых степняков. Те начинали разогреваться недовольными выкриками. Ждать не любили.

Гридни стеганули коней к стенам Переяславля и через некоторое время смерды вели в четыре руки здорового чёрного быка. Глаза того были красны и размах рогов поражал.

— Победишь быка, выйдешь против степняка, — обронил воевода борцу.

— Не велика честь животину заломать. Почто тварь родову мучить? Не велит бог, кабы не обряд, — раскатисто обронил борец и скинул кольчугу, оставшись в рубахе, да закатав рукава.

— Так и скажи, что борец только на словах, — хмыкнул священник. — Может бог твой и слова твои подтвердит?

Борец лучезарно улыбнулся и подошёл к быку. Дружина расступилась, давая круг для боя. Смерды опустили верёвки и разбежались.

Бык вырвал копытом дёрн земли и ноздри выпустили тяжёлый воздух. Борец хлопнул в ладоши, растёр ладони и пошёл на быка. Дал бык резвый старт на жертву и Сёма едва не вскрикнул, когда рога почти что поддели мужика. Борец извернулся, обхватил одной рукой за рог быка, а другой рукой схватил за мохнатый бок. Рогатый застыл, затем взревел — в руке борца оказался кусок бока: кожа с мясом и обломки ребёр. Внутренности посыпались наружу. Жалобный вскрик копытного прокатился по округе, бык припал на колени и завалился в траву, истекая кровью. Борец обошёл быка, взял за рога и, шепча, вывернул шею, избавляя животное от мучения долгой смерти.

Борец повернулся к князю и бросил кусок мяса под ноги коню. Коника повело в сторону и гридням пришлось подскочить к Владимиру, чтобы удержать.