Замужем за облаком. Полное собрание рассказов

– Посмотреть на вас в деле, Скотт. Посмотреть, каковы вы вне дома. Я вижу вас только за обедом и за разговорами с Робертой. Вы хороший учитель, и это видно по тому, как вы делаете свою работу. Мне нет дела до Натаниеля Готорна, но вы вызвали к нему интерес. И к тому же я сегодня узнала, что такое антропоморфизм!

Она погладила меня по руке и встала, но, не успев выпрямиться, замерла на секунду и скривилась. Это могло быть вызвано только болью. Увидев, что я заметил, Бини улыбнулась мне.

– Мой постоянный гость. Это ничего, профессор Сильвер. Это ничего. Увидимся через два дня.

* * *

Роберта была на занятиях аэробикой, а я в своем кабинете писал статью. Мою возвышенную мысль прервал стук в дверь.

– Да?

– Скотт, я тут нашла что-то. Вы бы не вышли взглянуть?

Я любил Бини и восхищался ее мужеством, но разве так уж необходимо отрывать меня от работы, чтобы я посмотрел на какую-нибудь старую теннисную ракетку? Состроив гримасу, я вышел.

– Да, Бини, что такое?

Она держала картонную коробку цвета овсянки. Коробка была перетянута куском коричневого ремня, а на крышке большими черными буквами было написано:

«КОРОЛЬ ЗАВТРАШНЕГО ДНЯ».

Я не видел эту коробку двадцать лет, но мне не требовалось открывать ее, чтобы узнать, что внутри.

В аспирантуре, кроме написания диссертации, от меня требовалось еще вести курс по композиции для первокурсников. Это было приятное бремя, и поскольку я был молод, полон идеалов и энергии, то вел этот курс хорошо.

Среди студенток была серьезная девушка по имени Аннетта Тогуолдер. Умная и одаренная, она больше всего на свете хотела стать писателем. Аннетта так прилежно занималась литературой, что зачастую перечитывала заданное дважды. Мне она нравилась, но отталкивало ее сверхусердие. Я тоже любил книги, но у меня сложилось впечатление, что, читая книги, она пожирает их. К тому же в ней чувствовалось высокомерие – она словно говорила: здесь нет никого моего уровня, ребята, так что отойдите в сторонку.

В середине семестра она подошла ко мне после занятий и спросила, не буду ли я так любезен прочесть рукопись ее романа. Я согласился, но сказал, что буду предельно честен, если он мне не понравится. Она ответила, что знает об этом и потому-то и обратилась ко мне, а не к другому преподавателю.

К сожалению, роман был не очень. Еще один Bildungsroman[1] двадцатилетнего автора – в нем встречались хорошие места, но в основном это были перепевы старого, пытавшиеся звучать по-новому. Тем не менее я потратил большую часть выходных, внимательно читая его и делая пометки, чтобы Аннетта знала, что я отнесся к нему добросовестно.

В понедельник после занятий мы сели вместе с ней, и, пустив в ход всю свою хитрость и дипломатичность, я изложил ей, что, на мой взгляд, в ее романе не так. Там были сильные места, но и они требовали доработки, нужно было улучшить характеристики, прояснить перспективу. Она спросила, можно ли, по моему мнению, такую рукопись издать, и я сказал: нет, по-моему, ее всю нужно переписать заново. Она ощетинилась и сказала, что уже отправила ее в одно издательство, откуда получила одобрительный отзыв. Я поздравил ее и сказал, что вполне могу ошибаться. Она переходила от высокомерного пренебрежения к возражениям и обратно. Я увидел, что спор ни к чему не ведет, и через два часа – два часа! – заявил ей, что сказал о книге все, что мог, и, в конце концов, решать ей. Ни разу я не допустил снисходительного или покровительственного тона. Уверен: ни разу. В общем, завершая эту ужасную историю, скажу, что Аннетта вышла из аудитории, оставив рукопись на столе в этой коробке. Я счел это жестом из плохой драмы и не пошел за ней, а решил подождать до следующего занятия, чтобы вернуть ей ее труд. Но больше я ее не видел. Неделю спустя она покончила с собой.

Скажите мне, что с вами связано самоубийство, но вы не чувствуете за собой никакой вины, и я назову вас лжецом. Поначалу мы тверды, но вскоре вина начинает прогрызать в нашей душе невидимые ходы. А к моему возрасту уже вся конструкция должна быть забракована как ненадежная. Я так и не оправился от этого. Не знаю, какое влияние на ее роковое решение оказала наша последняя встреча, если вообще оказала какое-то, но какая разница? Все равно я считаю себя одним из тех, кто вынес ей приговор. Я говорил с Робертой, говорил с психоаналитиком, я пытался говорить с Богом. Но ничего не помогало.

– Где вы нашли это?

– На верхней полке в гараже. Что вы хотите с ней сделать?

Первым моим инстинктивным побуждением было сказать: выбросьте на свалку. Но вместо этого я попросил оставить мне. Еще большее смятение, чем сама новая встреча с этой коробкой, вызывало то, что я твердо знал: в тот день, когда я услышал о смерти Аннетты, я оставил эту коробку в полиции. Я пошел тогда в полицейский участок и поговорил с людьми, с которыми никогда раньше не имел никаких отношений, разве что видел, как они раздают квитанции на штраф за парковку в неположенном месте да болтают с лавочниками. Теперь два типа в синей форме задавали мне вопросы, их лица были серьезны и выражали подозрительность. Один из них взял коробку, открыл и заглянул внутрь, хотя я уже рассказал, что там. Что он ожидал найти? Я рассказал им все, что мог, и ушел. Раскрытая коробка посреди широкого дубового стола смотрелась странно голой. Я вышел из полицейского участка с пустыми руками.

* * *

Бини дала мне эту самую коробку и без лишних вопросов вышла. По всему моему телу хлынул адреналин, дыхание участилось. Все, что я делал прежде, вылетело у меня из головы. Я забрал роман Аннетты обратно в свой кабинет и провел остаток дня, читая его.

* * *

Роберты все не было, когда в четыре часа Бини вошла попрощаться.

– Ну, я закончила. Гараж снова улыбается. Эй, Скотт, с вами все в порядке? Вы посерели, как цемент. Вам бы лучше отложить эти бумаги и прогуляться.

Я прочел две трети. Это по-прежнему была плохая книга – хуже, чем мне запомнилось.

– Вы знаете, что это, Бини? У вас найдется минутка выслушать?

Она сказала: «Конечно» – и я пригласил ее войти. Я подошел к столу, а она уселась в мое пухлое кресло для чтения у окна. Пересказ такого страшного переживания занял на удивление немного времени. Сколько лет я прокручивал его в уме, но вот теперь рассказывал его снова, и рассказ занял не более десяти минут. Когда я закончил, Бини уставилась на свои руки.

– В молодости мы с мужем любили проводить канун Нового года в разных интересных местах. Однажды это оказался поезд, идущий через Канаду, в другой раз – пожарная часть в городишке Москва, в штате Айдахо. Когда появились дети… – Она взмахнула руками, словно разбрасывая на ветру конфетти. – Дети обуздывают нас, верно? После рождения Дина мы обычно на Новый год оставались дома, разве что приносили бутылку шампанского. Иногда устраивали вечеринку, но уже не безумствовали, выходя куда-нибудь в смешных шляпах.

Я смотрел на нее в замешательстве, не видя связи между праздничными шляпками и моим рассказом. Мы сидели молча, думая о смерти тридцать первого декабря.

– Я так и не смогла понять, что мне нравится больше – встречать Новый год верхом на верблюде или сидя в гостиной с детьми, прыгающими вокруг с бенгальскими огнями в руках. И то и другое было хорошо… Какое отношение это имеет к вам? Кто знал больше, Скотт: вы до смерти той девушки или вы после ее смерти? Шрамы не только уродуют лицо, но и делают его выразительным. С моей точки зрения, я бы сделала то же, что и вы тогда. Девушка не нуждалась в вашем мнении, она хотела, чтобы вы похвалили ее, сказали, что она прекрасный писатель. Что ж, она не была прекрасным писателем, и рано или поздно понимание этого добралось бы до нее.

– Возможно, если бы она поняла это позже, то оказалась бы лучше подготовлена…

– Ерунда. Она умерла, Скотт. Где тонко, там и рвется. Но что касается вас, существует нечто, во что я крепко верю: вина – это шлюха. Она ложится с любым, но в постели не хороша. Вы не умираете, но эта штука с девушкой ничем не отличается от моего положения. Мы оба могли бы угробить оставшиеся дни чувством вины за то, что не сделали в жизни, но зачем проводить время в постели с кем-то, кто не приносит вам удовольствия?

– Получается слишком легко, Бини.

– Вовсе нет! На свете нет ничего труднее. Просто отшвырнуть свою вину и двигаться дальше… Как я двигаюсь сейчас. Жаль, что мы по-разному смотрим на это. Знаете, я верю, что старые вещи могут еще пожить. Храните ваши старые бумаги, банки из-под кока-колы, стеклотару. Но не давнюю вину. По-моему, через какое-то время чувство вины портится и им больше нельзя пользоваться.

Мы попрощались, и она ушла. Это было таким разочарованием. Я знал, что Бини – не Альберт Эйнштейн, но мне казалось, что человек, знающий о своей скорой смерти, должен также понимать… что-то еще. А сказанное ею звучало так, будто было вычитано из популярных книжек по психологии, которые продают в аптеках. Вздохнув, я снова надел очки и стал дочитывать роман Аннетты Тогуолдер.

Новый год пришел и ушел, и я подумал, как будет Бини проводить вечера в кругу семьи. Пойдет ли она к Дину с женой? Или к дочери? Почему она так много рассказывает про сына, но почти ничего про дочь? Роберта знала.

– Потому что они не ладят друг с другом. Девочка вышла замуж за подонка, который посеял между ними ссору. Это разрывает Бини сердце.

– И они не помирились, когда она заболела?

– Нет.

* * *

Я не мог выбросить рукопись, но моя сообразительная жена, как обычно, нашла решение. По ее совету я пошел в университетский архив, нашел старый адрес Аннетты и послал рукопись туда с пометкой на упаковке: в случае необходимости переслать ее по новому адресу. Я полагал, что у ее родителей есть экземпляр книги, но какой будет сюрприз, если нет!

* * *

В два часа ночи я разбудил Роберту, чтобы прочесть ей этот фрагмент из Руссо:

«Последние два дня она лишь лежала в постели и продолжала тихо беседовать со всеми до самого конца. Под конец, когда уже не могла говорить и наступила агония, она громко пустила ветры и сказала, повернувшись: „Боже! Женщина, которая по-прежнему может пукать, еще не умерла“. Это были ее последние слова».

– Ну не похоже ли это на Бини Рашфорт? Можешь представить, что она ведет себя подобным образом? Пускает ветры, топает ногами и потрясает перед Богом шваброй!

Роберта взяла с ночного столика очки, что делала всегда, прежде чем сказать что-то важное. Обычно она говорила без очков, но в случае серьезного заявления как бы чувствовала потребность в ясном обзоре.

– По-моему, ты ее неправильно воспринимаешь, Скотт. В чем-то она тверда, но в то же время и очень ранима. Крайне ранима. Только послушай, как она говорит о своей дочери – это же чертовски грустно! Женщина страдает. По-моему, их разрыв ранит ее больше, чем рак. Знаешь, я смотрю на нее и разговариваю с ней и каждый раз думаю: «Как счастливы мы со Скоттом! Мы так счастливы».

* * *

Я сгребал снег с тротуара перед домом, когда к поребрику подрулила «тойота» Рашфорт. Бини вышла в огромном зеленом армейском маскхалате, который после армии подарил ей сын.

– Скотт, нам с вами нужно поговорить.

– Что случилось, Бини?

– Эта книга. Вы не должны были отсылать ее обратно родителям.

– Откуда вы знаете? Роберта сказала?

– Нет, но я знаю. Впредь такие вещи или выбрасывайте, или храните у себя. Никогда не передавайте другим. Это ваши воспоминания, а не их.

– О чем это вы?

– Когда-то я сделала то же самое, и это навлекло на меня большую беду. Можете делать что хотите, но я просто говорю, чтобы вы знали: могут возникнуть проблемы. Храните такие вещи или выбрасывайте. Только так. – Она коснулась моей руки, вернулась в свою машину и вытащила бутылку моющего средства. – Это не так просто, потому что все лишь кажется свободным и открытым. Но на самом деле это не так! Увидимся позже.

Я смотрел, как она идет к дому. Что не так просто? Откуда она узнала, что я сделал с рукописью? Хранить или выбрасывать? Она свихнулась?

Я воткнул лопату в ближайший сугроб и направился к кухне, чтобы поговорить с Робертой о Бини или с Бини обо всей этой чертовщине. Заглянув в окно, я увидел, что обе женщины сидят за столом. Бини смотрела прямо перед собой и плакала. Она начинала что-то говорить, замолкала, мотала головой или понуро опускала ее. Я продолжал следить, не зная, что делать. Наконец Роберта случайно взглянула в мою сторону. Я указал на себя, а потом на дверь. Можно мне войти? Она широко раскрыла глаза и беззвучно произнесла: НЕТ! И я вернулся к своей лопате.

Расчистив тротуар и нескончаемую дорожку к двери, я подумал, не безопасно ли уже войти. Очень много всякого произошло, и все было как-то связано с уборщицей.

– Скотт?

– Что? Я замерз! Можно в конце концов войти в собственный дом? Или мы создаем еще один кризис?

– Заходи.

Несмотря на мое раздражение, мои антенны работали и улавливали нехорошие сигналы. Роберта скрестила руки на груди. Плохой признак. Ее лицо ничего не выражало. Второй плохой признак. Моя жена – оптимист по натуре и добродушный человек. Если она и выходит из себя раз в два месяца, это удивительно – и в большинстве случаев ее гнев полностью оправдан.

– В чем дело, дорогая?

– Дело в том, что тебе придется отвезти меня куда-нибудь на обед и объяснить вот это.

Наша семья четыре года прожила в Хейле, штат Техас. Немногие приятные моменты, которые мне запомнились из того времени, – это как мы с Глендой Ривелл сидим в баре «Одинокая звезда» и пьем пиво. Она была, наверное, самой красивой студенткой из всех, что мне довелось увидеть. Все преподаватели, если достанет честности, призна́ют, что хотя бы раз за их карьеру в аудиторию входила юная особа, способная вывернуть наизнанку и преподавателя, и весь его мир. Для некоторых это имело последствия, для большинства нет. Проблема этого большинства в том, что восхитительная студентка продолжает сидеть перед ними полгода, и одно ее физическое присутствие являет собой эротический вызов: как заманчиво было бы пожить в стране, где разум ничего не значит. В стране, где все решают чувства, где унижение вероятно и за дверью аудитории – ничего. У нас с Глендой не было романа, хотя она недвусмысленно дала понять, что хотела бы этого. Дважды мы оказались совсем рядом, и мною овладело искушение. Она была так близко, что я ощущал ее дыхание и тепло кожи у нее на плече. Но ничего не случилось.

Она была настойчива и послала мне множество писем. Серебристые каллиграфические буквы на черной бумаге. По глупости своей я сохранил два – и Роберта их нашла. Это привело к тому вечеру за кухонным столом, когда она назвала меня подлым неудачником. В конце концов Роберта поверила, что у меня с этой девушкой ничего не было, и мы достигли хлипкого перемирия – лучшее, на что можно надеяться в подобной ситуации.

Теперь Роберта стояла перед плитой, держа в вытянутых руках два черных конверта, словно они были заразны.

– Ро…

– Почему ты хранил их, Скотт?

– Я не хранил. Ты видела, что я сделал с теми письмами. Откуда ты их взяла?

– Их нашла Бини.

– Ах Бини, вот как? Ну и где же она? Я хочу задать ей несколько вопросов.

– Она ушла и придет через день. Она слишком расстроена, чтобы работать. Но это ничего не объясняет. Зачем ты мне врал? Ты писал ей?

Я подошел, взял у нее письма и швырнул в огонь.

– Я ничего не сделал! Я выбросил те письма точно так же, как эти, давным-давно, и ты это видела! С тех пор я вел себя хорошо, Роберта. Я работал изо всех сил, чтобы оправдаться перед тобой и детьми за свой проступок, и, по-моему, вполне исправился. Если ты не веришь мне, думая, что я двадцать лет храню какие-то бестолковые любовные письма от студентки, пряча их в столе, чтобы вздыхать над ними… Где Бини? Я хочу поговорить с ней.

– Она ушла. Я тебе уже сказала. Зачем ты хранил эти письма?

– Я НЕ ХРАНИЛ.

– Тогда как же она нашла их?

– Я НЕ ЗНАЮ.

– Еще как знаешь!

– НЕ ЗНАЮ! ТЫ ВИДЕЛА В ХЕЙЛЕ, КАК Я ИХ СЖЕГ!

– Значит, не все!

– Ради всего святого, Роберта, я говорю правду!

– Тогда как же она нашла их?

– Я не знаю! Откуда она узнала, что я отослал рукопись семье Аннетты? И вообще, где она эту рукопись нашла? Ведь я оставил ее в полиции. ВОТ ПОЧЕМУ Я ХОЧУ ПОГОВОРИТЬ С НЕЙ!

В бешенстве я повернулся к Роберте спиной и направился к двери.

– Куда это ты собрался? Иди сюда и выкладывай всю правду!

Я снова повернулся и посмотрел на нее:

– Что для тебя самое святое, жена?

– Внуки.

– Тогда я клянусь тебе всеми их головами, что ты сама видела, как в Хейле я сжег все письма от Гленды Ривелл. Устраивает? Что еще я могу сказать? Перерезать себе горло в доказательство? Неужели я не заслуживаю никакого доверия?

Это был ужасный момент, потому что мы смотрели друг на друга через кухню, которая вдруг стала в несколько миль шириной. И нас разделяло такое молчание! И оно сказало мне: нет, в ее душе я по-прежнему не заслуживаю доверия. И это так потрясало после стольких лет. Ведь я сошел бы в могилу, думая, что хоть и оступился однажды, но понемногу-понемногу снова занял место в сердце своей жены. Ошибка. Как одна из тех жутких аварий на атомных электростанциях, мое почти с Глендой Ривелл заразило почву вокруг нас на тысячу лет.

– Скотт!

– Что еще?! Я разыщу Бини. Я поговорю с ней и узнаю, что за чертовщину она вытворяет. А потом вернусь и выкопаю весь остальной яд, который она вложила в тебя.

Я не люблю ездить в снег, так как не чувствую, что полностью владею машиной на обледеневшей дороге. Но можете поспорить на собственную задницу: в тот день я поехал. Я ехал слишком быстро, и пару раз меня занесло на повороте. Бини никогда не уходила домой рано, менее чем через десять минут после прихода, но сегодня мне не было дела до ее несчастий. Я оставлю ее в покое, только когда она расскажет мне про рукопись умершей девушки и где она нашла письма, которые я сжег много лет назад.

Как ни странно, мне не приходило в голову, что это было сверхъестественно, за гранью возможного. Я знал, что отдал книгу Аннетты полицейским и бросил черные письма в огонь. И несмотря на это, они появились вновь, чтобы обвинять и тревожить меня. И тем не менее меня не бросило в дрожь, я был в ярости! Кто она такая, эта женщина, чтобы копаться в моем прошлом и вытаскивать на свет божий те единственные вещи, которые я хотел бы как можно глубже похоронить? Я не был негодяем, черт возьми, но эти два воспоминания говорили, что был. Бесчувственным и эгоистичным, педантичным развратником, плюющим на большинство людей и отвратительно ведущим себя по отношению к остальным.

У нас были друзья, жившие на Плам-Хилл. Дома там большие и старые, и от многих к озеру спускается длинная лужайка. Там провел одно лето Граучо Маркс и якобы сказал, что это было бы прелестное местечко, не будь там так красиво. Когда я оказываюсь на Плам-Хилл, меня всегда очаровывают эти здания – они восседают на холме, внушительные, как пожилые властные государственные мужи, и уверенные, что выглядят внушительно, даже если ты не знаешь, кто их хозяева. Время от времени мы с Робертой обсуждали, каково было бы жить на Плам-Хилл, но в глубине души понимали, что это не для нас. Что бы мы делали по соседству с Питером Даусоном – владельцем крупнейшей газеты в штате? Или Декстером Льюисом – королем ломбардов? Этих людей видели в городе по субботам в свежевыглаженных брюках цвета хаки и хлопковых рубашках, когда они приезжали подстричься или купить молоток в скобяной лавке. Все они кивали нам, и порой кто-нибудь мог сказать несколько вежливых, ничего не значащих слов, стоя в очереди к кассе. Но, выйдя из магазина, «Пламы» отъезжали в своих новеньких «мерседесах», пока ты рылся в карманах в поисках ключей от своего несколько недель не мытого «шевроле». Существование неравенства в мире не так уж угнетает тебя, и все же порой задержишься у двери своей машины и вздохнешь.