Помоги проекту - поделись книгой:
Я обещал сделать все возможное, и на этом мы расстались. Я осознал, что Моргесон гораздо проницательней, чем я думал раньше, и его замечания дали мне пищу для не совсем приятных размышлений. Если моей книге, как он утверждал, недостает «притягательности», то как она может укорениться в сознании читающей публики? Ее ждет эфемерный успех на один сезон, один из непродолжительных литературных «бумов», к которым я испытывал полнейшее презрение, а слава останется по-прежнему недостижима, если не принимать за нее фикцию, которую обеспечили мои миллионы.
В тот день я был в дурном расположении духа, и Лусио это заметил. Вскоре он выведал содержание и итог моей беседы с Моргесоном, после чего долго хохотал над предложением «заполучить» грозного Мак-Винга. Потом взглянул на список имен пяти других ведущих критиков и пожал плечами.
— Моргесон совершенно прав, — сказал он. — Мак-Винг дружит со всеми этими господами. Они посещают одни и те же клубы, обедают в одних и тех же дешевых ресторанах и держат в любовницах похожих накрашенных балерин. Они составляют маленькое братство, где один угождает другому в журналах, как только представится случай. О да! Я бы на вашем месте постарался заполучить Мак-Винга.
— Но как это сделать? — спросил я.
Имя Мак-Винга было мне знакомо, поскольку оно до отвращения часто мелькало во всех газетах в виде подписи под литературными статьями, однако я сам никогда не встречал этого человека.
— Не могу же я просить об одолжении газетного писаку!
— Разумеется, нет, — снова весело рассмеялся Лусио. — Если бы вы прибегли к столь глупому приему, можно представить, какую брань вы получили бы взамен! Нет более приятного развлечения для критика, чем извалять в грязи автора, который совершил подобную ошибку: обратился с просьбой о благосклонности к тому, кто стоит гораздо ниже его в умственном отношении. Нет-нет, мой дорогой друг! Мы поступим с Мак-Вингом совсем иначе: ведь
— Ах вот как, это прекрасная новость! — воскликнул я. — Честное слово, Лусио, похоже, вы знакомы со всеми на свете!
— Полагаю, что я знаком с большинством из тех, с кем стоит знакомиться, — отвечал он спокойно. — Хотя я ни в коем случае не отношу этого критика к числу стоящих людей. Мне довелось лично познакомиться с ним при весьма интересных и примечательных обстоятельствах. Это было в Швейцарии, на опасной скале, называемой местными жителями Опасный Шаг. Я приехал туда по делам и провел там несколько недель. Поскольку я уверенно чувствовал себя в горах и не испытывал страха, то часто предлагал другим свои услуги в качестве проводника. Капризная судьба доставила мне удовольствие сопровождать робкого и желчного мистера Мак-Винга через пропасти Ледяного моря. Я обращался к нему на изысканнейшем французском языке, в котором он, несмотря на похвальбы ученостью, был прискорбно слаб. Должен вам сказать, я интересовался ремеслом, которым он занимается, и давно знал о нем как об одном из критиков, которым общество доверяет убийство честолюбивых гениев. Когда я повел его на Опасный Шаг, у него закружилась голова. Я крепко взял его за руку и обратился к нему на чистом английском: «Мистер Мак-Винг, вы написали оскорбительную и непристойную статью о творчестве некоего поэта, — я назвал его имя, — статью, лживую от начала до конца, статью жестокую, которая отравила жизнь подававшего блестящие надежды человека и сокрушила его благородный дух. И если вы не пообещаете опубликовать в известном вам журнале по возвращении в Англию —
Я был озадачен.
— Но ведь он знал, — возразил я. — Вы ведь упомянули, что обменялись визитными карточками?
— Верно, но это было потом! — рассмеялся Лусио. — Уверяю вас, мой дорогой друг, что мы сможем «заполучить» Мак-Винга!
Мне очень понравилось, как он рассказывал: это была настоящая сценическая манера речи, и жесты его помогали представить всю сцену наглядно, как картину. Я не удержался и сказал:
— Из вас определенно вышел бы великолепный актер, Лусио!
— Откуда вам знать, что я не актер? — спросил он, сверкнув глазами, и тут же добавил: — Но нет. Чтобы достичь театрального величия, нет нужды краситься и скакать по доскам перед рампой, как делают платные лицедеи. Лучший актер — тот, кто в совершенстве сыграет комедию жизни, и это моя цель. Надо уметь хорошо ходить, говорить, улыбаться, плакать, стонать, смеяться — и надо уметь хорошо умирать! Все это чистая игра, потому что в каждом человеке гнездится безмолвный и ужасный бессмертный Дух, совершенно настоящий. Он не может действовать, но он есть, и он постоянно выражает бесконечный, хотя и безмолвный протест против лжи тела!
Я ничего не ответил на это внезапное откровение, поскольку уже начал привыкать к его переменам в настроении и странным высказываниям: они усиливали мое таинственное влечение к нему и делали его характер загадочным, что было не лишено тонкого очарования. Время от времени я осознавал с некоторым испугом и долей самоуничижения, что нахожусь полностью под властью князя, что он управляет всей моей жизнью и способен внушить мне что угодно. Однако, уверял я сам себя, это ведь хорошо, все так и должно быть: у моего друга гораздо больше жизненного опыта и влиятельности, чем у меня.
В тот вечер мы ужинали вместе, как это часто случалось в последнее время, и разговор наш был целиком посвящен денежным и деловым вопросам. По совету Лусио я совершил несколько крупных вложений, и это дало нам почву для многих разговоров. Вечер был погожий и морозный, подходящий для прогулок, и около одиннадцати часов мы направились в частный игорный клуб, куда мой спутник вызвался ввести меня в качестве гостя.
Клуб располагался в конце таинственного тупика, недалеко от респектабельных кварталов Пэлл-Мэлл. Снаружи он выглядел довольно неприхотливо, но внутри был обставлен роскошно, хотя и безвкусно. Судя по всему, заведением руководила дама — женщина с подведенными глазами и крашеными волосами. Она встретила нас в освещенной электричеством великолепной англо-японской гостиной. Ее внешность и манеры безоговорочно выдавали принадлежность к полусвету. Это была типичная дама «с прошлым», которых принято изображать жертвами мужских пороков. Лусио что-то шепнул ей, после чего она почтительно поглядела на меня, улыбнулась и позвонила. Явился вышколенный слуга в строгой ливрее и, повинуясь едва заметному знаку своей хозяйки, поклонился мне и проводил нас наверх.
Мы шли по ковру из мягчайшего войлока, и я заметил, что в этом заведении все было сделано так, чтобы производить как можно меньше шума, и даже двери были обиты толстым сукном и бесшумно поворачивались на петлях. На верхней площадке лестницы слуга тихо постучал в боковую дверь, ключ повернулся в замке, и нас впустили в длинную залу, ярко освещенную электрическими лампами.
Зала на первый взгляд казалась битком набитой людьми, игроками в rouge et noir[8] и баккара. Одни, завидев входящего Лусио, улыбались и кивали, другие вопросительно посматривали на меня, но в целом наше появление почти не было замечено. Лусио увлек меня за собой и сел так, чтобы было удобнее смотреть спектакль. Я последовал его примеру и вскоре обнаружил, что мне передается волнение, которое было буквально разлито в этой зале, словно напряжение в воздухе перед грозой. Я узнал лица многих известных светских людей, известных политиков и общественных деятелей. Нельзя было и вообразить, что они способны своим присутствием и авторитетом поддерживать существование игорного клуба. Однако я позаботился о том, чтобы не выказать никаких признаков удивления, и спокойно наблюдал за ходом игры и игроками почти с таким же бесстрастным видом, как и мой спутник. Я был в настроении играть и проигрывать, но не мог предвидеть той странной сцены, в которой я вскоре по воле случая оказался одним из главных участников.
X
Как только закончилась партия, за которой мы наблюдали, игроки встали, чтобы горячо поприветствовать Лусио. По их поведению было понятно, что его здесь считали влиятельным членом клуба и человеком, который, по всей вероятности, может одолжить денег для игры или оказаться полезным в каком-то ином финансовом отношении. Князь представил меня присутствующим, и я заметил, что мое имя произвело на них большое впечатление. Меня спросили, не присоединюсь ли я к игре в баккара, и я охотно согласился. Ставки были столь высоки, что могли многих разорить, но меня это ничуть не смущало.
Рядом со мной сидел красивый светловолосый молодой человек с аристократической внешностью. Мне представили его как виконта Линтона. Я обратил на него особое внимание из-за того, что он то и дело безрассудно удваивал ставки — по-видимому, из чистой бравады, а когда проигрывал, что случалось довольно часто, громко хохотал, словно был пьян или находился в горячке.
Начав играть, я совершенно не боялся проиграть. Лусио остался сидеть в стороне, спокойно наблюдая за мной. Как мне показалось, он обращал на меня больше внимания, чем кто-либо в зале. По счастью, удача мне сопутствовала, и я постоянно выигрывал. Чем больше мне везло, тем больше я испытывал волнение, пока мое настроение не изменилось и меня не охватило странное желание проиграть. Полагаю, это произошло из-за молодого Линтона и было проявлением чего-то лучшего в моей природе.
Виконт, казалось, обезумел от моих постоянных выигрышей и лихорадочно продолжал делать безрассудные и отчаянные ставки. Его юное лицо осунулось, а глаза блестели от страсти, как от голода. Другие игроки хотя тоже проигрывали, но лучше переносили свои неудачи, а может быть, более умело скрывали свои чувства. Во всяком случае, я поймал себя на том, что очень искренне желал бы, чтобы мое дьявольское везение прекратилось и перешло к молодому виконту. Но это желание не исполнялось: я снова и снова собирал ставки, пока наконец не поднялись из-за стола все игроки, в том числе и виконт Линтон.
— Все проиграл! — сказал он с громким принужденным смехом. — Вы должны завтра дать мне возможность отыграться, мистер Темпест!
— С удовольствием, — поклонился я.
Он подозвал официанта и велел ему принести бренди с содовой, а меня тем временем окружили остальные игроки. Все они повторяли предложение виконта о завтрашнем реванше и убеждали меня в необходимости вернуться в клуб, чтобы дать им возможность отыграть потерянное. Я охотно согласился. Когда мы разговаривали, Лусио вдруг обратился к юному Линтону.
— Не хотите сыграть со мной? — предложил он. — Начнем вот с этого!
И князь положил на стол две хрустящие пятисотфунтовые банкноты.
Повисла пауза. Виконт жадно пил бренди с содовой и столь же жадно поглядывал поверх стакана на банкноты. Глаза его были налиты кровью. Однако затем он равнодушно пожал плечами.
— Мне нечего поставить, — сказал он — Как я уже имел честь сообщить, я проиграл все. Разорен в лоск, как говорят игроки. Не смогу составить вам компанию.
— Садитесь, садитесь, Линтон! — обратился к нему один из стоявших рядом с ним. — Я одолжу вам, чтобы вы могли продолжить.
— Спасибо, но я предпочту отказаться! — ответил виконт, немного покраснев. — Я и так слишком много вам должен. Разумеется, это очень любезно с вашей стороны. Ступайте, господа, а я посмотрю спектакль.
— Позвольте мне повторить свое предложение, виконт Линтон, — сказал Лусио с ослепительной и непостижимой улыбкой. — Сыграйте просто ради забавы! Если вы не чувствуете себя вправе ставить деньги, поставьте какой-нибудь пустяк — только для того, чтобы узнать, не вернется ли удача. — И он показал игральную фишку. — Вот это обозначает пятьдесят фунтов. Но пусть сейчас фишка значит нечто эфемерное — например, вашу душу!
Эти слова были встречены взрывом смеха. Лусио негромко рассмеялся вместе со всеми.
— Надеюсь, современная наука научила всех нас тому, что такой вещи, как душа, не существует в природе, — продолжил он. — Поэтому в качестве ставки при игре в баккара она стоит меньше, чем волос с вашей головы, поскольку волос — это все-таки нечто, а душа — ничто! Соглашайтесь! Рискните ничем ради шанса выиграть тысячу фунтов!
Виконт осушил последнюю каплю бренди и повернулся к нам. В глазах его сверкали искорки насмешки и вызова.
— Идет! — воскликнул он.
Игроки сели за стол.
Все произошло очень быстро, можно сказать, молниеносно. Прошло не более пяти минут, и Лусио вышел победителем. Он улыбнулся, указав на фишку — последнюю ставку виконта.
— Итак, я выиграл, — сказал князь негромко. — Но вы мне ничего не должны, дорогой виконт, поскольку вы… ничем не рисковали! Мы сыграли просто ради забавы. Если бы души существовали, я, конечно, потребовал бы вашу в свое распоряжение… Интересно, кстати, что бы я стал с ней делать? — Он добродушно рассмеялся и продолжил: — Что за вздор! Мы должны быть благодарны судьбе за то, что живем во времена, когда поступь прогресса и чистого разума сметает со своего пути глупые суеверия! Спокойной ночи! Завтра мы с Темпестом предоставим вам возможность отыграться, Фортуна наверняка вам улыбнется, и вы одержите победу. Еще раз — спокойной ночи!
Он протянул руку, в его блестящих темных глазах светилась какая-то особая, быстро исчезающая нежность, а в его манерах — внушающая доверие доброта. Что-то — я не мог понять, что именно, — на мгновение словно заворожило всех нас, и несколько игроков за другими столами, услышав о нелепой проигранной ставке, с любопытством смотрели на нас издалека.
Виконт Линтон, однако, объявил, что прекрасно провел время, и сердечно пожал протянутую Лусио руку.
— Вы необыкновенный человек! — торопливо проговорил он срывающимся голосом. — И уверяю вас с полной серьезностью, что если бы у меня была душа, то в настоящий момент я был бы рад расстаться с ней за тысячу фунтов. Душа не принесет мне ни малейшей пользы, в отличие от этой суммы. Но я уверен, что завтра выиграю!
— Я уверен точно так же, — любезно ответил князь. — Между тем мой друг, мистер Джеффри Темпест, не будет жестким кредитором: он может позволить себе подождать. Но в случае с потерянной душой, — тут он сделал паузу, глядя прямо в глаза молодому человеку, — я, конечно, ждать не стану!
Виконт неопределенно улыбнулся этой шутке и направился к выходу. Как только дверь за ним закрылась, несколько игроков обменялись многозначительными взглядами.
— Разорен! — заметил кто-то вполголоса.
— Его карточные долги превышают все, что он когда-либо сможет выплатить, — добавил другой. — И я слышал, что он проиграл пятьдесят тысяч на скачках.
Все это говорилось равнодушно, словно разговор шел о погоде, — ни малейшего сочувствия, никакой жалости. Каждый из игроков был эгоистом до мозга костей, и когда я вгляделся в их равнодушные лица, меня охватила дрожь искреннего негодования, смешанного со стыдом. Я еще не до конца зачерствел и ожесточился, хотя, вспоминая те дни, которые сейчас кажутся мне скорее каким-то диким видением, чем действительностью, я осознаю, что с каждым часом мною все более и более овладевал эгоизм.
Тем не менее я еще не сделался подлецом и потому решил в тот же вечер написать виконту Линтону и объявить ему, что он может считать свой долг передо мной погашенным, так как я отказываюсь его требовать. Пока эта мысль проносилась у меня в голове, я встретился взглядами с Лусио. Он улыбнулся и поманил меня за собой.
Мы вышли из клуба и оказались на холодном ночном воздухе, в небе над нами морозным блеском светились звезды. Мой спутник положил руку мне на плечо и сказал:
— Послушайте, Темпест, если вы собираетесь проявлять великодушие и сочувствие по отношению к мерзавцам, то нам с вами придется расстаться! — сказал он со странной смесью сарказма и серьезности в голосе. — По выражению вашего лица я заключаю, что вы обдумываете какой-то идиотский бескорыстный поступок. С тем же успехом вы могли бы встать на колени на этой брусчатке и начать публично молиться. Вам захотелось простить Линтону его долг, и я вынужден констатировать, что вы ведете себя глупо. Линтон прирожденный негодяй и ни разу в жизни не предпринял ни малейшего усилия, чтобы встать на правильный путь. Так к чему его жалеть? С момента поступления в колледж и до сего дня он только и делал, что поддавался всевозможным соблазнам. Это никчемный повеса, который заслуживает меньше уважения, чем честный пес!
— Но ведь кто-то любит его, я полагаю? — возразил я.
— Кто-то любит его! — с неподражаемым пренебрежением повторил Лусио. — Ба! Он содержит трех балерин, — может быть, вы это имеете в виду? Его любила мать, но она умерла, потому что он разбил ей сердце. Он негодяй, повторяю я вам, так пусть отдаст свой долг сполна, включая душу, которую он так легко поставил на карту. Если бы я был сейчас Дьяволом и выиграл бы эту странную игру, то, если верить священному преданию, я бы уже с ликованием раздувал пламя для Линтона. Но поскольку я тот, кто я есть, то могу сказать только одно: пусть человек встретит свою судьбу, пусть все идет своим чередом. А раз он решил рискнуть всем, так пусть всем и заплатит.
Мы медленно шли по Пэлл-Мэлл. Я хотел было ответить, но тут заметил на противоположной стороне улицы, недалеко от Мальборо-клуба, одинокого мужчину, и невольно вскрикнул.
— Зачем он здесь? Это же Линтон!
Лусио крепко сжал мне руку:
— Вы ведь не хотите заговорить с ним сейчас?
— Нет. Но куда он идет? Посмотрите, какая у него нетвердая походка!
— Должно быть, он пьян!
На лице моего спутника мелькнуло то беспощадное выражение презрения, которое я часто видел у него и которому каждый раз удивлялся.
Мы остановились, наблюдая, как виконт бесцельно прохаживается туда-сюда перед дверью клуба. Но вот он, похоже, на что-то решился и крикнул:
— Извозчик!
Мгновенно подъехал рессорный кабриолет. Назвав извозчику какой-то адрес, Линтон вскочил в кеб, и тот двинулся в нашу сторону. Когда экипаж проезжал мимо, тишину нарушил оглушительный пистолетный выстрел.
— О Боже! — вскричал я, отшатнувшись. — Он застрелился!
Карета остановилась, возница спрыгнул на землю. Швейцары, официанты, полицейские и бесчисленное количество неизвестно откуда взявшихся людей в одно мгновение столпились вокруг экипажа. Я бросился вперед, чтобы присоединиться к быстро растущей толпе, но, прежде чем успел это сделать, сильная рука Лусио схватила меня и потащила прочь.
— Сохраняйте спокойствие, Джеффри! — приказал князь. — Или вы хотите, чтобы вас вызвали на опознание трупа? При этом вы поставите под подозрение весь клуб! Нет, пока я здесь, этого не будет! Прошу вас, друг мой, умерьте свои безумные порывы, они не приведут ни к чему, кроме затруднений. Если человек мертв, это значит, что он мертв, — вот и все.
— Лусио, у вас нет сердца! — воскликнул я, изо всех сил пытаясь вырваться. — Как вы можете рассуждать при таких обстоятельствах! Подумайте, что произошло! Я причина всех бед! Это мое проклятое везение сегодня вечером нанесло последний удар несчастному юноше. Я убежден в этом и никогда себя не прощу!..
— Честное слово, Джеффри, ваша совесть слишком чувствительна! — сказал он, еще крепче сжимая мою руку и увлекая меня прочь. — Вам следует немного укротить ее, если хотите добиться успеха в жизни. Вы думаете, что ваше «проклятое везение» стало причиной смерти Линтона? Называть везенье «проклятым» — явное противоречие, а что касается виконта, то ему не нужна была последняя партия в баккара, чтобы осознать собственный крах. Вы не виноваты. И я не намерен впутывать в дело о самоубийстве ни вас, ни себя. В заключении коронера о подобных инцидентах все обычно сводится к паре слов, которые устраивают всех: «Временное помешательство».
Я вздрогнул. Мне становилось не по себе, когда я думал, что в нескольких ярдах от нас лежит истекающий кровью труп человека, которого я только что видел живым и с которым разговаривал. Я старался понять доводы Лусио, но чувствовал себя так, как будто убил Линтона.
— Временное помешательство, — повторил князь, словно обращаясь к самому себе. — Угрызения совести, отчаяние, поруганная честь, несчастная любовь в сочетании с современной научной теорией Разумного Ничто — Жизнь есть Ничто, Бог есть Ничто, — когда они заставляют конкретного человека терять достоинство, «временное помешательство» прикрывает его погружение в бесконечность приятной ложью. Но ведь, в конце концов, как говорит Шекспир, все это безумный мир!
Я ничего не ответил, поскольку был поглощен собственными чувствами. Я бессознательно шел вперед, с недоумением глядя на звезды, танцевавшие перед моим взором, как светлячки, кружащиеся в тумане миазмов. Вскоре во мне пробудилась слабая надежда, и я спросил:
— А может быть, на самом деле он не убил себя? Может, попытка оказалась неудачной?
— Линтон был отличным стрелком, — спокойно ответил Лусио. — И это было его единственное заслуживающее похвалы качество. У него не было принципов, но стрелять он умел. Невозможно вообразить, чтобы он промахнулся.
— Но это ужасно! Еще недавно он был жив… а теперь… Послушайте, Лусио, ведь это ужасно!
— Что именно? Смерть? Она куда менее ужасна, чем скверно прожитая жизнь, — ответил князь с серьезностью, которая произвела на меня впечатление, даже несмотря на все мое волнение. — Поверьте, душевная болезнь и сознательно испорченная жизнь — это мучения, с которыми не сравнятся представления священнослужителей об аде. Послушайте, Джеффри, вы слишком близко к сердцу принимаете этот случай. Вы не виноваты. Линтон устроил себе «счастливый финал», и это самое лучшее, что он мог сделать. Его никто не любил, и теперь с ним покончено. С вашей стороны было бы непростительной слабостью придавать значение такому пустяку. Вы находитесь еще только в начале пути…
— Что ж, я надеюсь, что этот путь не приведет меня больше к таким трагедиям, как сегодняшняя, — сказал я с большим чувством. — А если и приведет, то это будет совершенно против моей воли!
Лусио с любопытством посмотрел на меня.
— Ничего не может случиться с вами против вашей воли, — ответил он. — Должно быть, вы хотите сказать, что я виноват в том, что привел вас в этот клуб? Дорогой друг, вы не отправились бы туда, если бы сами не хотели этого! Я не принуждал и не затаскивал вас туда! Вы расстроены, так пойдемте ко мне, выпьем по бокалу вина, и вы почувствуете себя мужчиной.
Мы уже были у гостиницы, и я безвольно последовал за ним. С такой же покорностью я выпил то, что он мне протянул, и, стоя с бокалом в руке, наблюдал за князем как зачарованный. Он тем временем сбросил свое пальто с меховой оторочкой и сел рядом со мной. Его бледное красивое лицо было странно застывшим и суровым, а темные глаза сверкали, как холодная сталь.
— Последняя ставка Линтона… его проигрыш вам… — начал я запинаясь, — его душа…
— Он не верил в это, и вы тоже не верите! — ответил Лусио, пристально глядя на меня. — Почему же вы теперь чуть ли не дрожите от этой мысли? Если бы такие фантасмагории, как Бог, Душа и Дьявол были реальностью, то, может быть, и стоило бы трепетать. Но поскольку это всего лишь плоды больного воображения суеверного человечества, то в них нет ничего, что оправдывало бы беспокойство или страх.
— А вы? — спросил я. — Вы же говорили, что верите в существование души?
— Я? У меня больной мозг! — и он горько засмеялся. — Разве вы еще этого не поняли? Многознание свело меня с ума, мой друг! Наука завела меня в такие дебри темных открытий, что неудивительно, если мои чувства иногда переменчивы. И в такие безумные минуты я верю в душу!
Я тяжело вздохнул и сказал:
— Думаю, пора спать. Я устал и совершенно несчастен!
— Увы, мой бедный миллионер! — мягко сказал Лусио. — Уверяю вас, мне очень жаль, что вечер закончился так скверно.
— Мне тоже! — мрачно откликнулся я.
— Вы только представьте, — продолжал он мечтательно, — если бы мои убеждения, мои сумасшедшие идеи хоть чего-нибудь стоили — а они ничего не стоят! — то я мог бы претендовать на владение душой нашего покойного знакомого, виконта Линтона, — единственной его ценностью! Но кому и как предъявить счет? Если бы я был сейчас Сатаной…
Я слабо улыбнулся и заметил:
— Тогда у вас был бы повод для радости!
Он подошел ко мне и положил руки мне на плечи.
— Нет, Джеффри, — и в его глубоком голосе прозвучала странная мягкая музыка, — нет, друг мой! Если бы я был Сатаной, я бы, наверное, оплакивал его! Ибо каждая заблудшая душа обязательно напоминала бы мне о моем собственном падении, моем собственном отчаянии — и увеличивала преграду между мной и небом! Помните: сам Дьявол когда-то был Ангелом!
Его глаза лучились улыбкой, но все же могу поклясться, что в них стояли слезы. Я пожал ему руку, чувствуя, что, несмотря на его напускную холодность и цинизм, судьба юного Линтона глубоко тронула Лусио. Моя симпатия к князю усилилась от этого впечатления, и я отправился спать более примиренным с самим собой и с миром. За те несколько минут, когда я раздевался, готовясь ко сну, мне даже удалось поразмышлять о свершившейся трагедии с меньшим сожалением и бóльшим спокойствием. Разумеется, было бесполезно волноваться о непоправимом, да и, в конце концов, разве жизнь виконта была хоть сколько-нибудь интересна мне? Ничуть. Я уже высмеивал себя за слабость и искреннее волнение. Вскоре, совершенно утомившись, я спал крепким сном.
Однако к утру, где-то около четырех или пяти часов, я внезапно пробудился, как будто меня коснулась невидимая рука. Дрожь проходила по моему телу, я обливался холодным потом. В комнате, всегда темной в этот час, присутствовало нечто странно светящееся, похожее на облако белого дыма или огня. Я вскочил, протирая глаза, и уставился во мглу, не веря собственным чувствам. Примерно в пяти шагах от моей кровати, ясно различимые, высились три фигуры, закутанные в темные одежды и с надвинутыми на глаза капюшонами. Они были так торжественно неподвижны, а их соболиные одеяния ниспадали такими крупными тяжелыми складками, что нельзя было разобрать, мужчины это или женщины.
Поделиться книгой: