На край света

В первые ночи светила луна, но скоро она перестала подниматься. Лишь звезды сверкали необычайно; казалось, они шевелились, как живые. Стожары[53] сияли над самой головой.

Ночами мрак окутывал мертвую реку. Терялись очертания тальника, росшего по берегам. Тальник казался черной стеной, отделявшей светлую полосу реки от мира.

Пока не являлся человек, на реке все было мертво, недвижимо. Мрак, снег и лютый мороз. Тишина. Ни ветка не хрустнет, ни снежок не шевельнется. Ни зверя не слышно, ни птицы не видно. Но резкий скрип полозьев разрывал тишину. Он был слышен далеко, чуть не за версту. Собачий лай и визг, крики людей врывались в безмолвие тундры. Жизнь заявляла о себе.

Для ночлегов Попов выбирал места у берега, где можно было собрать валежник или нарубить для костров тальник. Разведя костры, люди ставили ровдужные[54] пологи, ужинали. Тем временем собаки отлеживались. Затем люди отогревали у костров мерзлую рыбу, рубили ее и бросали собакам.

Накормив собак и привязав наиболее беспокойных из них, путники забирались в меховые спальные мешки, положенные под пологами. Уставшие, они мгновенно засыпали. Собаки спали на снегу, свернувшись клубочками.

Попов поднимал людей еще затемно. Поев, путники снова спешили дальше. Так они двигались вторую неделю.

Светало. Все яснее различались кусты и береговые обрывы. Попов уже сделал одну бердовку и был на втором переходе. Кивиль пела, размахивая остолом. Собачья упряжка вынесла их нарты за обрывистый мыс. На высоком берегу Кивиль увидела бревенчатые башни Нижне-Колымского острога, освещенные утренней зарей. Ниже, у самой реки, она увидела людей. Там мелькали топоры, визжали пилы, оттуда слышались стук молотков и русская речь.

Пение Кивили оборвалось. Она испуганно оглянулась на Попова, но его лицо было веселым. Он махал рукавицей и кричал.

Плотники заметили подъезжавший обоз. Бросив работу, они с веселыми криками побежали вниз на лед навстречу путникам. Толпясь, люди окружили нарты. Приветствия слышались со всех сторон. От шума и суматохи у Кивили стучало сердце. Она видела, как широкоплечий, бородатый мужчина с приветливым русским лицом, это был Дежнев, обнимался с Поповым.

– Ну, брат Федя, и заждались же мы! Ишь ты, какую красавицу отхватил! – говорил Дежнев, потрепав Кивиль по щеке. – Батеньки! Фомка с Сидоркой! Здорово! Отколь взялись? А я думал, вы где-то там, на Яне, промышляете!

– Мы, мы и есть, – пробасил Фомка, кланяясь.

– Доброго здоровьица, Семен Иваныч, – тонким голосом отозвался Сидорка. – Э! Прочь, гадюки! – крикнул он на сцепившихся в драке собак.

– Как живешь, старина?

– Как бог пошлет, – отвечал Фомка. – Ино летом, ино скоком, а ино и ползком. Дождь вымочит, солнышко высушит, ветры головы расчешут.

– Такой же! А ты как, Сидорка?

– Тощ, как хвощ, живу тоненько да помаленьку. Бывает, и Сидорка с Фомкой гуся жарят. А бывает, и брюхо есть, да нечего съесть.

– Ну, брат, нынче в брюхе будет!

– Ты подумай, Семен Иваныч, какие это друзья! – сказал Попов. – Это они из-за нас с тобой тысячи две верст отмахали. Пришли о незваных гостях весть нам принесть. Михайла, слышь, Стадухин лихого человека Анкудинова к нам засылает. Не хочет пустить нас на Погычу-реку раньше себя, Михайлы, – прибавил он вполголоса.

– Ишь, чего! Думают, на Руси все караси. Ан и ершики попадаются! Спасибо, друзья. Но рассказывать после будете, в избе да в тепле. Русская кость тепло любит.

Собак распрягли и нарты миром затащили на косогор. Часом позже, сидя на лавке перед пылавшей печью, Фомка с Сидоркой, перебивая друг друга, рассказали о заговоре Стадухина с Анкудиновым.

– Мужик лишь пиво заварил, – проворчал приказный Гаврилов, – а уж черт с ведром.

«Эх, Михайла, Михайла! – думал Дежнев о своем давнем товарище-однополчанине Стадухине. – До чего довела тебя гордость! А жаль… Умный ты мужик. Но поддаться я тебе не поддамся. Тоже ведь и мы не лыком шиты, злой ты мой человечище…»

Дежнев сердечно поблагодарил Фомку с Сидоркой. Он обрадовался, когда услышал, что они напрашиваются идти с ним по морю.

– Таких, – сказал он, – нам и надо. Это нашему брату на руку.

Однако, выслушав новости, все крепко задумались.

– Не пущу я этого разбойника в острог. Пусть зимует где хочет, – решительно сказал приказный Гаврилов.

По его твердому взгляду все поняли, что он так и сделает.

Дежнев принял свои меры. На другой же день плотбище, место шитья судов, стали обносить крепким тыном. По углам поставили сторожевые башни. За тыном у судов поставили избу для стражи, а у избы – клеть для собак. Стражу удвоили как у судов, так и в остроге.

К возвращению Попова в Нижне-Колымский острог на городках – бревенчатых клетках – уж стояли наборы[55] всех шести кочей.

Кочевой мастер Степан Сидоров шитье коча начинал с укладки «матицы» – киля. К матице спереди и сзади крепились наклоненные коржины[56], а справа и слева – опруги, или ребра[57].

Дежнев и Попов постоянно бывали на плотбище. С самой закладки кочей Дежнев наблюдал, как плотники теслами[58] и топорами обрабатывали кокоры, придавая им вид опруг. Он обсуждал с кочевым мастером форму каждого лекала и проверял готовые опруги.

Дежнев, Попов и Сидоров много толковали, как бы сделать кочи крепче, как увеличить их плавучесть.

Пока стояли морозы, нечего было и думать об обшивке кочей тесом. Хрупкие на морозе, доски ломались при первой попытке изогнуть их. До оттепели шла лишь заготовка досок и брусьев. Чтобы плотники не мерзли, на плотбище построили сарай, где разделывали лес.

Появление в остроге молодой якутки Кивили не вызвало особого удивления. В ту пору там не было русских женщин. Многие казаки и промышленные люди брали себе в жены якуток, тунгусок и юкагирок. В остроге и до прибытия Кивили уже было несколько женщин. Они окружили Кивиль, как только ее увидели.

Ойя, жена писаря Михайлы Савина, несколько дней назад отданная ему проезжим якутом, без умолку болтала с Кивилью на родном языке. Глаза Ойи бегали, а лицо оставалось неподвижным, словно маска.

Попов послал Кивиль в баню и наказал женщинам надеть на нее белье и новую одежду. Он нарядил ее словно куклу. Кухлянка и чулки на Кивили были беличьи; высокие сапоги-торбаса – внутри на заячьем, сверху – на пыжиковом меху; шапочка – соболья.

Кивиль быстро освоилась с жизнью в остроге, научилась объясняться по-русски, привыкла носить белье и с удовольствием ходила в баню. Она не любила сидеть в душной избе и находила развлечения на вольном воздухе.

Когда у Попова оказывалось свободное время, Кивиль просила его покататься с ней на оленях. Молодые люди садились на нарты, Кивиль гикала на оленей по-своему, да только их и видели!

Анкудиновцы долго ждать себя не заставили. Скоро шайка была на Колыме. Однажды под вечер она подкатила на пятнадцати собачьих упряжках и стала стучаться в ворота острога. Приказный Гаврилов не пустил анкудиновцев.

Лихие люди сначала шумели и угрожали. Но, поняв, что в остроге втрое больше народа, чем в их шайке, они приутихли. Начав с грозных требований, кончили жалобными просьбами.

– Пустите нас, Христа ради, – говорили анкудиновцы, – люди же мы. Неужто дадите нам от голода и холода сгибнуть?

Но приказный был твердый мужик.

– Вон, – сказал он, – версты за две, а то и ближе, стоит старое зимовье. Живите там, коли хотите. Сумели прийти, сумейте и прокормиться. Одно помните: коль вред от вас будет, не погляжу на зиму, выгоню вас и оттуда.

С тем Анкудинов и ушел. Он поселился в старом зимовье. Каждый день его люди слонялись у острога. Они приходили менять меха на крупу и соль. Немало находили они и других поводов, чтобы прийти. Приказный разрешил пускать их в острог для торга по три человека.

На следующий день по прибытии Анкудинов наведался на плотбище. Вечерело, когда он со своим подручным, плутоватым мужичонкой Пяткой Нероновым, подходил к тыну, окружавшему суда.

Вдруг из-за тына показалась рваная рысья шапка, и тонкий голос крикнул:

– Эй! Стой! Чтоб вас громом разразило!

Рядом появилась вторая голова с лохматой бородой, и густой бас спокойно произнес:

– Эй, молодец! Воротись! К смерти идешь!

Анкудинов с Нероновым увидели стволы двух пищалей, направленные в их головы. Неронов попятился. Анкудинов остановился. Некоторое время незваные гости стояли, изумленно всматриваясь в прицелившихся стражей.

– Тьфу ты, пропасть! – сплюнул, наконец, Анкудинов. – Да ведь это Фомка с Сидоркой!

– Вот те на! – отозвался Неронов, оборачиваясь к Анкудинову. – Выходит, они раньше нас сюда прилетели.

– Задери меня ведмедь, если то не ваша работа, что нас в острог не впустили да в гнилую землянку выгнали. Не так ли, голубчики?

– Не тебе нас спрашивать, не нам ответ держать, – ответил Сидорка, с важностью подняв нос.

– Нечего языки мозолить, – пробасил Фомка. – Ворочай назад! Коль вы меня знаете, слыхали, должно быть: я бью без промаха.

Анкудинов повернулся и пошел прочь.

– Что, брат, облизался! – крикнул ему вслед Сидорка.

– Пришлась ложка по рту, да, видно, хлебать нечего, – заметил Фомка, опуская пищаль.

Анкудинов злобно огрызнулся:

– Встретимся еще мы с тобой, старый гриб, на узкой тропочке. Да и ты, цапля ощипанная, от расчета не уйдешь!

Не прошло и несколько дней, как Анкудинов объявил мену.

– Меняю пятнадцать собачьих упряжек с нартами на коч. Хочу весной идти морем на Индигирку, – сказал он торговым и промышленным людям.

В остроге случились люди, которым надо было пробираться в Якутский острог. У них и коч оказался. Дело сладилось. Анкудиновцы получили коч, подтащили его по льду к своему зимовью и подняли на берег.

Так беспокойно жили дежневцы, готовясь к дальнему походу. Как бы то ни было, но они и кочи уберегли, и строили их несмотря на сильные морозы.

11. Свадьба

Едва улеглись заботы о защите кочей от анкудиновцев, Попов решил справить свадьбу с Кивилью. Он затеял ее на широкую ногу, желая не только повеселиться, но и встряхнуть своих будущих спутников. Свадьбу назначили в воскресенье на масляной неделе.

В этот день раньше всех, когда еще было темно, встала Ойя, так много внимания уделившая Кивили. Муж Ойи, Михайло Савин, еще храпел на полатях.

Не вздувая огня, Ойя ощупью нашла свои унты, кухлянку и шапку. Бесшумно проскользнула она к двери меж спавшими на полу охотниками и вышла в сени. Там она подхватила пару деревянных ведер и, нацепив их на коромысло, двинулась между изб и сугробов к воротам острога.

У запертых ворот прохаживался закутанный в тулуп стражник.

– Вода нада… открой, – проговорила Ойя, оглядывая стражника хитрыми глазками.

Ворча на «бисовых женок», казак отпер ворота и выпустил Ойю. Она направилась вниз к реке. Там была прорубь, из которой жители острога брали воду. Однако Ойя не остановилась у проруби. Спрятав в снегу ведра и коромысло, она быстро побежала вдоль берега.

Удалясь примерно с версту и убедившись, что из острога ее не видно, Ойя взобралась на высокий берег, поросший тальником, и остановилась в чаще. Вдруг она издала резкое воронье карканье. Немного обождав, она издала этот звук снова. Послышалось ответное карканье. В чаще зашуршало, и острый слух Ойи уловил скрип снега под ногами человека.

Невысокая фигура мужчины приблизилась к Ойе. Мужчина и женщина разговаривали тихо и недолго. Скоро мужчина исчез в чаще тальника, а Ойя зашагала по своим следам к проруби. Она достала ведра, разбила коромыслом лед, затянувший прорубь, набрала воды и вернулась в острог.

Свадебное пиршество началось с утра. Выдался знатный мороз, но все же большую часть торжества справляли перед воротами острога. Там развели громадные костры. Все население острога собралось вокруг. Анкудиновцы также явились, но без атамана.

Для молодых поставили скамью, покрытую медвежьей шкурой. Невеста надела новую кухлянку из меха пыжиков, расшитую искусными узорами из разноцветного меха. На шее невесты висели красные бусы.

Глаза Кивили сияли. Она не сводила их с Попова, сидевшего рядом с ней, подбоченясь. На лице жениха играла улыбка.

Дружка Дежнев сидел рядом с молодыми с полотенцем через плечо. За его спиной стоял старый Удима, держа наготове баклажку и чарку.

За молодыми стояли трое торговых людей, приказчиков московского купца Афанасия Гусельникова. Они прибыли с Лены-реки прошлым летом, и двое из них сразу же присоединились к товариществу мореходцев.

Меж торговыми людьми выделялся высокий старик с длинным лицом, большим носом и глубоко впавшими в орбиты глазами. Это был старший приказчик Гусельникова – Афанасий Андреев. Рядом с ним, весело поглядывая по сторонам, похлопывая рукавицами и притоптывая, стоял полный розовощекий молодой человек – Бессон Астафьев. Третий приказчик, Алексей Марков, сильно подвыпивший, то и дело громко смеялся.

Потеха началась с кулачного боя. Кочевой мастер Степан Сидоров бился с Николаем Языковым.

Сидоров, высокий костлявый мужик, на голову выше Языкова, был опытным кулачным бойцом. Однако против Языкова он шел несколько неуверенно. Языков, хоть и невысокий, но был коренаст и широк грудью. Этот крепыш спокойно ждал нападения супротивника. Подняв брови, с улыбкой на круглом опушенном русой бородкой лице, он следил за движениями кочевого мастера.

Сидоров напал первым и с размаху ударил в грудь Языкова. Тот даже не покачнулся. Но, когда, развернувшись, он ответил легким, как казалось, ударом, – Сидоров отлетел шагов на пять.

Товарищи подзадоривали бойцов.

– Дай ему, Стенька, с левой! – кричал Пустоозерец.

– Дай ему, Колька, дай рыжему! – вопил Скворец, вытянув тонкую шею и размахивая руками.

Сначала бойцы били вполсилы. Видно, каждый примеривался, испытывал.

Но вот Сидоров махнул кулаком что было силы. Языков увернулся.

Сидоров потерял равновесие и тотчас же был сбит быстрым, как молния, ударом Языкова.

Хохот, крики одобрения и свист раздавались со всех сторон. Бойцам поднесли вина.

В круг вышел Иван Зырянин с молодым медведем. Пасть зверя была стянута ремешком. Зырянин сбросил кухлянку и поднял медведя на дыбы. Человек и зверь обнялись и долго пыхтели, качаясь из стороны в сторону и стараясь свалить один другого. Лицо Зырянина раскраснелось, и пот лил с него градом. Медведь рычал, возбужденный криками.

Зырянин поставил подножку. Медведь переступил через его ногу и рванулся вперед. Потеряв опору, Зырянин грохнулся навзничь. Медведь навалился на него и, рыча, терся мордой об его лицо.

Хохот и свист поднялись пуще прежнего.

Дежнев одарил сияющего Зырянина ножом.

– Потешил, сынок. Давненько так не смеялся, – сказал он.

– Молодец, Ивашко, – похвалил Зырянина Афанасий Андреев. – Вот тебе за потеху, – прибавил он, подавая Зырянину новый топор на березовом топорище.

Средь толпы появилась долговязая фигура Сидорки Емельянова. С пищалью на плече, он пришел, видимо, не из острога, а со стороны. Он кого-то искал, вытянув тощую шею и подняв брови. Увидев коренастую фигуру Фомки, сидевшего на бревне, Сидорка протискался к нему и что-то прошептал ему на ухо.

Фомка вскинул седые мохнатые брови, глянул на Сидорку и тотчас же поднялся, забрасывая пищаль за спину.