Возвращение «Пионера»

Ржал ради ржаки, конечно. Я же понимал, что куда мы без взрослых. Кто корабли построит, кто их придумает, кто рассчитает траекторию полета и вычислит невидимую струну? Обухов, кстати, так и не сказал, что сам, лично, ее и вычислил. Это нам Главный сообщил, когда сообразил, что мы проявляем особый пиетет к нему не из вежливости, а потому что Обухов рассказал, насколько Кукарев крут. Отомстил так, получается: «Вы думаете, это завуч такой при вашем детском садике?»

Мы опухли просто. Я потом три дня выпрашивал у Обухова первые расчеты выхода на струну: каким образом он умудрился сообразить, где она проявляется, как перемещается относительно Земли, Солнца и центра Галактики – вернее, конечно, как они перемещаются относительно нее – и по каким признакам он обнаружил ее. А когда выклянчил наконец, еще два дня клянчил, чтобы Обухов на пальцах объяснил мне основы рассуждений – потому что в расчетах ни фига, конечно, не понял. Пояснение на пальцах я тоже, конечно, понял так себе – а объяснить уж точно не смогу.

Как минимум одну вещь мы все уяснили твердо: нас натаскивают, шутят с нами, болтают за жизнь и спрашивают, понравился ли ужин, два величайших ума и просто лучших человека страны, эпохи – ну и вообще человечества, чего там. И надо этим гордиться, надо этим пользоваться, надо радоваться любому их поручению. Пусть оно и кажется ерундовым.

Нам наконец объяснили про воду и заменили ее составом – той самой бурой жидкостью, которой была заполнена модель нашего корабля и которой будет заполнен настоящий «Пионер». Воздействие струны на человеческий организм по понятным причинам совершенно не изучено. Исходили из того, что оно как минимум есть и может оказаться неблагоприятным или поражающим. В ходе экспериментальных полетов, помимо прочего, испытывалось влияние наводок от струны на различные среды. Оптимальным нейтрализатором большинства воздействий оказалась жидкость – очень густой, почти как вазелин, бурый и странновато поблескивающий раствор, который официально назывался «Специальный состав ТДП-8504». Основой замысловатого состава был титанат диспрозия. Немногим раньше он помог создать первую смесь, превращающуюся в спиновый лед – жидкость со свойствами твердого вещества – и обратно без повреждения погруженного в гель живого организма. Вязкость, поверхностное натяжение и прочие особенности позволяли спецсоставу даже в невесомости вести себя по-земному: плескаться в сосуде, не собираясь в огромный шар или тысячу мелких шариков.

Произнести «тэдэпэ-восемь-пять» и так далее никто и не пытался, все говорили просто «состав».

В этот состав космонавту надо погрузиться перед вхождением в резонанс со струной – и сидеть в бурой пакости выше маковки до выхода из резонанса. Дышать нельзя – ни через трубку, ни от акваланга или других приспособлений. Гусейнов, главный медик «Дальней дачи», специально объяснил нам почему, но я отвлекся на первом же пункте – ярко представив, как клетки крови надуваются и лопаются воздушными шариками, а кристаллизовавшийся вокруг меня гель старательно фиксирует эту информацию каждым из видоизмененных атомов, – и дальше не запомнил.

Поэтому для первого полета особенно старательно искали кандидатов среди пловцов и ныряльщиков. Но отсев прошли не они, а мы. Ха-ха-ха. Причем плаванием занимался только я, но лучшие результаты продемонстрировал ни фига не я, а Антон.

Он оказался натуральным ихтиандром – ну или бесенком со дна озера. Это было обидно лишь в самом начале. А теперь я, как и остальные, только радовался, глядя сквозь стеклянные стенки бака, как Антон на исходе второй минуты умудряется не только нажимать нужные кнопки на тускло вспыхивающем табло, но и махать нам рукой, скорчив весело-страдальческую рожу.

Хотя с утра жаловался, что все болит и слабость какая-то. Константин Петрович даже думал отстранить Антона от тренировки и отправить к Гусейнову. Но Антон уболтал, отсидел в составе рекордные две минуты, решив девятнадцать заданий вместо нормативных десяти, и выскочил на поверхность, сияя улыбкой даже сквозь бешеное дыхание и бурую пленку, на которую он умел не обращать никакого внимания.

Константин Петрович помог ему выбраться и дойти до сидячего душа, оглядел нас и хотел сказать что-то поучительное. Наверное, про маленьких-удаленьких и про необходимость учиться и у младших товарищей. Не успел.

В зал неторопливо вошел Гусейнов, осмотрел нас и спросил:

– Антон где?

Мы показали на душ.

Гусейнов кивнул, отвел Константина Петровича в сторону и завел негромкий разговор с неизбежной демонстрацией прикрепленных к планшету листков. Константин Петрович слушал и смотрел очень внимательно, пару раз кивнул, а потом развел руками с явным сожалением.

– Что-то плохое, – пробормотала Инна, кутаясь в пушистый халат, хотя было совсем не холодно.

– Погодь каркать, – сказал я.

Антон выскочил из душа, разбрызгивая воду во все стороны, как собака, – опять не вытерся, паразит – и заорал на мотив «Танца на барабане», потрясая тонкими руками:

– Девятна! Дцать! Раз! Я прошел сей! Час! Ну а ты!..

– Антон, здравствуй, – сказал Гусейнов, подходя к нему с халатом.

Антон радостно поздоровался, но быстро уловил настроение и закутывался в принятый халат уже с явной настороженностью.

– Как ты себя чувствовал с утра? – спросил Гусейнов.

– Нормально, – сказал Антон, поймал взгляд Константина Петровича и неохотно поправился: – Ну, чуть такая слабость была, но недолго, сразу прошла. Это я съел что-то, у меня бывает от творога там и…

– Слабость с утра была? – уточнил Гусейнов.

Антон подумал и пожал плечами.

– Не, с утра нормально. Значит, после завтрака. Точно, говорю же. Или я по лесенке пробежал слишком быстро…

– А позавчера так же было?

Антон пожал плечами снова, взглянул на нас и неохотно кивнул.

– Антон, – мягко спросил Гусейнов. – Скажи, пожалуйста, ты же в первый день, когда вас всех сюда привезли, не был в восточном зале?

Олег шумно выдохнул. Антон, закусив губу, посмотрел на него и мотнул головой.

– И потом, когда тебя перед ужином попросили дополнительный осмотр пройти, ты другого мальчика попросил вместо себя сходить?

– Я боялся, что опять скажут: «Веса не хватает». А Альбертик сказал, что может вместо меня… – прошептал Антон. – А его даже не взвешивали, он просто подождал в комнате, потом температуру…

Он вскинул голову и отчаянно посмотрел на Гусейнова. Гусейнов кивнул.

– Да, в комнате был включен магнитный контур. И в коридоре, которым вы шли сюда, был включен магнитный контур. Сегодня и позавчера. И получается, Антон, что тот мальчик, Альбертик, как и Олег, Инна и Линар, его воздействия не почувствовал. А ты почувствовал.

Антон отчаянно сказал:

– Это ошибка. Я просто съел или… Это точно ошибка.

– Давай проверим, – мягко сказал Гусейнов. – Одевайся, и пойдем. Если ошибка, сразу будет понятно.

Антон понуро побрел к раздевалке, остановился, покосился на нас и пошел дальше. Я хотел что-то сказать, но не придумал что.

И никто не придумал.

– Может, правда ошибка, – тихо сказала Инна.

Конечно, ошибкой это не было.

Как беззаконная комета в кругу расчисленном светил

Антон явно предпочел бы смыться потихоньку. Он ревел. Я сам чуть не разревелся, а Инна и не сдержалась. Но Олег сказал, что так нельзя. Что мы всю дорогу были экипажем, готовым на все друг для друга. И должны как минимум попрощаться как следует.

Мы даже обнялись, а Константин Петрович потрепал Антона по голове и сказал:

– Ну все, поехали.

Обухов и Главный не вышли. Наверное, раньше с Антоном попрощались. Мне хотелось так думать.

Антон кивнул, повернулся к нам и сипло сказал:

– Пацаны. Инна. В общем, удачи.

И уехал. А мы остались.

Когда мы брели обратно, я сказал, чтобы утешить в основном себя, но, может, и остальных:

– Зато в Артек поехал, а не в «Ленинский путь» вшивый. Может, с парашютом прыгнет, как мечтал.

– Прыгнет, конечно, – сказала Инна, сморкаясь в платочек. – Обухов обещал же. Он зря не обещает.

– Вот и зашибись. И он не проболтается, Антуан, в смысле, да ведь?

Инна метнула в меня возмущенный взгляд, Олег хмыкнул.

Устыдили, гады.

Я хотел объяснить, что просто развлечь их пытаюсь, но махнул рукой и пошел к зданию быстрее.

Объясняться еще не хватало. Мало мне других забот.

Оказалось, не мало.

– Что делать-то будем? – спросил Обухов, задумчиво двигая туда-сюда замысловатую ручку расписанной под гжель кружки. Кружка вертелась с трудом, отставший от дээспэшного основания стола пластиковый лист дребезжал басом.

Мы сидели в столовой у титана, обставленного чайниками, кофейниками и термосами, вокруг которых первым периметром обороны выстроились миски с сушками, печенюшками и мармеладом. Все вместе. Главный, Обухов и мы – без Антона.

Третий, что ли, раз так сидели. И впервые так печально.

Главный взялся за толкатели колес, будто собирался подъехать ближе к столу и все-таки хоть однажды налить себе что-то, но передумал и снова сложил руки на коленях.

– Два человека экипаж, два дублера, – продолжил Обухов. – Дублера нет. Нового привлекать, учить… Можно, но откуда? Вернуться к резервным, которых отсюда отправили, объяснять, уговаривать? Без шума не получится.

«Альбертик тот вроде ничего пацан», – хотел сказать я, но постеснялся. Чего лезть, Главный и Обухов все возможности, способности и привычки каждого из сотни предварительно отобранных кандидатов знают наизусть, мы убеждались в этом тысячу раз.

– А заново искать не успеваем, – вдруг совсем тихо закончил Обухов и очень быстро отхлебнул из кружки, будто чтобы заткнуть себе рот.

Оба-на, подумал я. Инна поколебалась, отставила чашку, покосилась на меня, стерла усы, нарисованные какао, – я разочарованно вздохнул – и все-таки спросила:

– А куда торопиться-то? Вы же сами говорили, что струна до зимы не убежит – вернее, мы от нее не убежим.

Обухов поверх кружки посмотрел на нее, потом на Главного. Главный сказал, не шевелясь:

– Да пора уже, куда деваться. Рассказывай.

Мы напряглись.

И Обухов рассказал.

Каждые семьдесят пять лет мимо Земли пролетает комета Галлея, чтобы тут же умчаться обратно на край Солнечной системы. Все про это знают. Тысячи лет с появлением кометы связывали войны, болезни и засухи. В последний раз ждали, что она отравит всю планету цианидом, а заодно посвящали ей красивые стихи. И, главное, внимательно исследовали всеми доступными науке средствами. Комета никого не отравила. Вот империалистическая война началась, и там людей ядами травили – но зато и революция ведь случилась.

В следующий раз комета Галлея проскочит мимо нас в феврале будущего года. Про это тоже все знают. Уже появились дебильные песни и еще более дебильные слухи. И опять же – главное, что готовятся грандиозные программы для ее изучения с помощью всего арсенала, накопленного человеческой наукой: телескопов, спектрографов и космических кораблей. Навстречу комете уже летят советские автоматические станции «Вега-1» и «Вега-2», высадившие зонды на Венеру, и только что запущенный аппарат Европейского космического агентства «Джотто». Американцы вроде старт космического корабля под изучение кометы планируют – но это не очень точные и даже у них секретные данные.

Кое-что астрономы и астрофизики успели рассмотреть, изучить и проанализировать уже сейчас, за полгода до прибытия кометы. И почти никто из них не увидел ничего интересного. Ни американцы, ни японцы, ни международный проект «И-Аш-Дубль Вэ», собранный специально для совместного наблюдения за кометой Галлея.

Только несколько советских институтов и обсерваторий, объединенных программой изучения кометы СоПроГ, обнаружили, что на сей раз комета, скорее всего, убьет несколько миллионов человек.

Она, конечно, не ударится о Землю и даже близко не коснется ее атмосферы. Большая часть человечества, скорее всего, даже не увидит комету. Та проскочит в миллионах километров по другую сторону от Солнца и тут же умчится еще на семьдесят пять лет и четыре месяца.

Но, огибая Солнце, комета в очередной раз нагреется. Это происходит всегда. Именно поэтому поверхность кометы – огромная груда смерзшихся камней – тает, лед превращается в пар и вокруг каменно-ледового ядра разбухает гигантский, раз в пять-десять больше Земли, газово-пылевой кокон, который называется комой. Отставшие от комы ионы, пылинки, камушки и заново смерзшиеся в льдинки капли становятся хвостом кометы, а совсем оторвавшиеся падают на Землю метеорным потоком каждую весну и каждую осень, когда наша планета проскакивает через оставленный этим хвостом след.

Спектроскопические наблюдения обсерваторий в Пулково, Ужгороде, Душанбе и Казани – на последних словах мы с Инной гордо переглянулись и снова застыли в нехорошем предчувствии – выявили аномальную активность в ядре кометы, а вычисления, проверенные с помощью радиотелескопа в Евпатории, показали, что приближение к Солнцу на сей раз приведет к небывалому ионно-пылевому выбросу, который продлится от месяца до полугода. В результате хвост кометы на время станет большим и толстым, а потом превратится в гигантское метеорное облако. В миллиарды этих песчинок, камушков, льдинок и ионных скоплений Земля врежется в середине апреля 1986 года – и не выйдет до июня.

Абсолютное большинство частиц сгорит в верхних слоях атмосферы: звездные дожди следующей весной будут густыми и красивенными. Но и крохотной доли частиц, умудрившихся добраться до поверхности планеты, хватит, чтобы погубить очень многое и многих: спектральный анализ подтвердил, что лед кометы вправду богат цианидами и другими газами, слабо совместимыми с жизнью. Основная часть облака не будет захвачена атмосферой, но облепит ее ядовито-пылевой и слабо проницаемой для солнечной радиации рубашкой.

К лету Земля выскочит из этого облака, растянувшегося на сотни тысяч километров, рано или поздно оправится от ран и потрясений, возможно, дождется очистки атмосферы и даже запустит новые спутники вместо срубленных отставшими от хвоста кометы метеоритами. А осенью снова влетит в это же смертельное облако. Весной – еще раз. И еще через полгода. И так будет продолжаться долго, пока облако не уползет вслед за кометой. Но расчеты показывают, что оно не уползет, а, наоборот, выйдет на новую эллиптическую орбиту вокруг Солнца – и эту орбиту Земля будет пересекать, попадая в неубывающее облако, вечно.

Так что на следующем витке комета Галлея, которая на сей раз выйдет с удобной для обзора стороны, может так и не дождаться массового внимания от человечества, остатки которого вряд ли захотят любоваться своей невольной убийцей.

– Одна комета, даже просто след от нее – все человечество порешит? – не поверил я.

– Динозаврам хватило, – сказал Обухов.

– Да при чем тут… – начал я и замолчал.

Динозавры по правде вымерли из-за кометы – вернее, из-за изменения климата и растительного мира, а изменило их падение космического камушка. Читал я про это то ли в «Юном технике», то ли в «Науке и жизни».

– Это… фантастика какая-то, да? – спросила Инна. – Так же не бывает. Если бы так было, все бы давно про это написали, подготовка бы шла, бомбоубежища там, ракеты и…

Она замолчала.

Обухов сказал:

– Результаты наблюдений общедоступны, спектрограммы и бэ-вэ-эр-фотометрия вполне очевидны. Ускорение эмиссии циана бесспорно уже сейчас. Прогнозы просчитываются в довольно широком диапазоне, но позитивный, согласно которому выброса не будет, – не больше трех процентов вероятности. Еще восемь – за то, что выброс окажется безвредным или произойдет после того, как комета минует орбиту Земли. Я сам все пересчитал, трижды. И не я один.

Он покосился на Главного, тот поправил шарф и снова застыл.

Вот так. Мы думали, они на Антона обижаются, поэтому прощаться не вышли, а они, оказывается, считали сидели. Перепроверяли расчеты, выкладки и варианты.

Обухов продолжил:

– Мы молчим, чтобы панику не устраивать, ну и выход ищем. Американцы, возможно, тоже. Наши с ними связывались – аккуратно прощупать, в курсе там вообще или нет. Там очень жестко отказываются от любых контактов. На всех уровнях: НАСА, Вашингтон, личные контакты ученых и даже космонавтов с «Союза» – «Аполлона». То ли вредничают, то ли боятся, что мы пытаемся их СОИ навредить. Слышали, наверное, – стратегическая оборонная инициатива, звездные войны, сбивать спутники в космосе и так далее?

– Так может, они и комету собьют, – предположил я чуть ревниво.

– Это вряд ли, – сказал Обухов. – Такое никаким «Першингом» не собьешь, проще Эверест разбомбить, чтобы новая Марианская впадина получилась. А они и «Першинг» за орбиту выводить, к счастью, не умеют. Да и не успеют.

– Так полгода еще, – удивился Олег.

– Через полгода будет поздно. Необратимые… Короче, комета начнет кипеть и испаряться совсем интенсивно через три недели, максимум месяц. И самое скверное, что процесс уже сейчас затрагивает внутренние каверны и стыки твердых пород, пока перекрытые, что преграждает свободную эмиссию газов в кому и интенсивно наращивает давление, которое создаст кумулятивный…

Он замолчал, виновато усмехнулся и уткнулся в кружку.

– А мы? – спросила Инна.

Обухов, как ни странно, легко ее понял и отрезал:

– Мы тоже не успеем.