ЖОРЖ. Если хочешь, но я тоже не совсем понимаю, зачем тебе видеть это место.

Проходят в холл.

Г-ЖА РЕНО. Вот здесь.

ЖОРЖ. Здесь.

ГАСТОН (оглядывается, свешивается через перила). А где мы дрались?

ЖОРЖ. Представь, мы сами точно не знаем. Нам рассказывала служанка…

ГАСТОН. Это же был не обычный случай… Очевидно, она сообщила вам все подробности. Где мы дрались? Ведь площадка широкая…

Г-ЖА РЕНО. Должно быть, вы дрались на самом краю. Он оступился. Возможно, ты его даже не толкал.

ГАСТОН (поворачивается к ней). Но раз это был лишь несчастный случай, почему же тогда я не навещал больного каждый день? Почему не проводил с ним все четверги, вместо того чтобы гонять по улицам? Почему хоть отчасти не смягчил, несправедливость содеянного?

ЖОРЖ. Пойми, каждый истолковывал этот случай по-своему… А тут еще пошли злобные сплетни…

ГАСТОН. А какая служанка нас видела?

Г-ЖА РЕНО. К чему тебе знать подробности! Впрочем, эта девушка у нас уже не служит.

ГАСТОН. Но ведь остались же еще слуги, которые тогда были в доме?.. Вот их я и расспрошу.

Г-ЖА РЕНО. Надеюсь все-таки, ты не примешь на веру кухонные сплетни. Они, слуги, тебе такого наговорят, если только ты начнешь их расспрашивать. Ты ведь знаешь, какие это люди…

ГАСТОН (оборачиваясь к Жоржу). Мсье, я уверен, что именно вы, вы меня поймете. До сих пор здесь у вас я еще ничего не вспомнил. То, что вы рассказывали мне о детстве вашего брата, кажется мне бесконечно чуждым моему характеру, как я сам себе его представляю. Но, возможно, это следствие усталости, а возможно, и нечто другое, — только я впервые, слушая рассказ о моем детстве, ощутил какое-то смутное волнение.

Г-ЖА РЕНО. Ах, Жак, сынок, я так и знала…

ГАСТОН. Не нужно умиляться и преждевременно называть меня сынком. Мы сошлись сюда, чтобы вести расследование, тщательно, как полицейские, и так же, как полицейские, по возможности не вкладывая в это дело ни грана чувств. Эта попытка сближения с существом, полностью мне чуждым, и которое мне придется, быть может, еще сегодня признать частью самого себя, — эта странная помолвка с призраком — и так уже достаточно мучительны, а тут еще я вынужден отбиваться и от вас. Я соглашусь пройти через любые испытания, выслушать всякие истории, но внутренний голос говорит мне, что прежде я обязан узнать правду об этой ссоре. Правду, как бы жестока она ни была…

Г-ЖА РЕНО (нерешительно). Ну так вот: из-за какого-то пустяка, как обычно у мальчиков, вы подрались. Ты сам знаешь, в этом возрасте быстры на расправу…

ГАСТОН (прерывает ее). Нет, не Вы. Эта слушаний еще здесь, ведь верно, ведь вы только что солгали мне?

ЖОРЖ (помолчав немного, решительно). Да, она еще у нас.

ГАСТОН. Пожалуйста, позовите ее сюда, мсье. К чему все эти колебания, вы же знаете, я все равно разыщу ее и рано или поздно сам расспрошу!..

ЖОРЖ. Как глупо, как чудовищно глупо!

ГАСТОН. Но я ведь здесь не затем, чтобы узнавать приятные вещи. Да и к тому же, если подробности этого события смогут вернуть мне память, вы просто не вправе скрывать их от меня.

ЖОРЖ. Ну, раз ты настаиваешь, я сейчас ее позову. (Звонит.)

Г-ЖА РЕНО. Но ты весь дрожишь, Жак… Скажи, ты хоть не болен?

ГАСТОН. Я дрожу?

Г-ЖА РЕНО. Может быть, как раз в эту минуту что-то для тебя прояснилось, скажи, ты ничего не чувствуешь?

ГАСТОН. Нет… Все тот же мрак, окончательный, беспросветный.

Г-ЖА РЕНО. Тогда почему же ты дрожишь?

ГАСТОН. Все это ужасно глупо. Но, перебирая тысячи возможных воспоминаний, я с особой нежностью призывал воспоминания о друге. Именно наша воображаемая дружба была основой, на которой я воздвигал здание прошлого. Наши пылкие, беседы во время прогулок, книги, которые мы открывали для себя вместе, девушка, которую мы любили вместе, и ради него я пожертвовал своим чувством и даже — только не смейтесь, пожалуйста, — однажды я спас ему жизнь, когда он упал из лодки. Поэтому-то, если я ваш сын, мне придется привыкать к правде до того далекой от моих грез…

Входит ЖЮЛЬЕТТА.

ЖЮЛЬЕТТА. Мадам звонили?

Г-ЖА РЕНО. Мсье Жак хотел бы поговорить с вами, Жюльетта.

ЖЮЛЬЕТТА. Со мной?

ЖОРЖ. Да, с вами. Поскольку вы были свидетельницей несчастного случая с Марселем Граншаном, ему хотелось бы расспросить вас об этом.

Г-ЖА РЕНО. Вы же знаете всю правду, милочка. Знаете также, что, хотя у мсье Жака был бешеный характер, никаких преступных замыслов он питать не мог…

ГАСТОН (снова ее перебивает). Пожалуйста, ничего ей не говорите! Где вы находились, мадемуазель, в то время, как произошел несчастный случай?

ЖЮЛЬЕТТА. На той же площадке, мсье Жак.

ГАСТОН. Пока еще не называйте меня мсье Жаком. С чего началась ссора?

ЖЮЛЬЕТТА (украдкой поглядывая на г-жу Рено и Жоржа). Значит, то есть…

ГАСТОН (подходит к ним). Не будете ли вы так любезны оставить меня с ней наедине? По-моему, вы ее стесняете.

Г-ЖА РЕНО. Я готова сделать все, что ты хочешь, лишь бы ты к нам вернулся, Жак.

ГАСТОН (провожая их до двери). Я вас потом позову. (Жюлъетте.) Садитесь, пожалуйста.

ЖЮЛЬЕТТА. Мсье разрешает?

ГАСТОН (усаживаясь напротив нее). И давайте оставим это обращение в третьем лице. Оно только стесняет нас обоих. Сколько вам лет?

ЖЮЛЬЕТТА. Тридцать три. И вы сами это отлично знаете, мсье Жак, ведь когда вы ушли на фронт, мне было пятнадцать. Зачем же вы спрашиваете?

ГАСТОН. Во-первых, я этого не знаю, во-вторых, я вам уже говорил, что, возможно, я вовсе и не мсье Жак.

ЖЮЛЬЕТТА. Да нет же, я вас сразу узнала, мсье Жак…

ГАСТОН. А разве вы его хорошо знали?

ЖЮЛЬЕТТА (внезапно разражаясь рыданиями). Ах, да разве можно так забывать!.. Значит, вы совсем-совсем ничего не помните, мсье Жак?

ГАСТОН. Ровно ничего.

ЖЮЛЬЕТТА (кричит сквозь слезы). Каково мне слышать такие слова, после всего, что было!.. Да это же чистая мука для женщины…

ГАСТОН (поначалу опешил, потом все понял). О, простите, пожалуйста. Простите меня. Но, значит, мсье Жак…

ЖЮЛЬЕТТА (всхлипывая). Да…

ГАСТОН. О, тогда прошу меня простить… А сколько вам было лет?

ЖЮЛЬЕТТА. Пятнадцать, это мой первый…

ГАСТОН (вдруг улыбается, видимо, напряжение его ослабело). Вам пятнадцать, ему семнадцать… Но это же прелестная история! Первое, что я услышал более или менее приятное. А долго это длилось?

ЖЮЛЬЕТТА. Пока он не уехал.

ГАСТОН. А я-то так упорно пытался узнать, как выглядела моя первая подружка! Оказывается, она была очаровательна!

ЖЮЛЬЕТТА. Может, и была очаровательна, да только не одна она была!..

ГАСТОН (снова улыбается). Ах, не одна?

ЖЮЛЬЕТТА. Конечно, не одна!

ГАСТОН. Впрочем, и ото тоже не так уж неприятно!

ЖЮЛЬЕТТА. Вам, конечно, может, и весело! Но все-таки, признайтесь, женщине…

ГАСТОН. Конечно, конечно, женщине…

ЖЮЛЬЕТТА. Женщине-то тяжело, когда попирают ее скорбную любовь!

ГАСТОН (слегка опешив). Скорб… Да-да, конечно.

ЖЮЛЬЕТТА. Пусть я была самой ничтожной служанкой, но это не помешало мне испить всю чашу жестоких мук поруганной любовницы…

ГАСТОН. Жестоких?.. Да, конечно, конечно.

ЖЮЛЬЕТТА. Вы никогда не читали «Изнасилования в день свадьбы»?

ГАСТОН. Нет, не читал.

ЖЮЛЬЕТТА. Непременно прочтите, сами увидите, ну прямо с нас списано. Бесчестный соблазнитель Бертранды тоже уезжает — только он в Америку едет, его туда дядя миллионер вызвал. И она, Бертранда, говорит ему, что она выпила до дна чашу жестоких мук поруганной любовницы.

ГАСТОН (поняв). Значит, эта фраза из книги!

ЖЮЛЬЕТТА. Из книги! Как про меня сказано!

ГАСТОН. Конечно… (Внезапно поднимается. Спрашивает странным голосом.) А мсье Жак вас сильно любил?

ЖЮЛЬЕТТА. Страстно любил. Да чего там, он говорил, что застрелится из-за меня!..

ГАСТОН. А как вы стали его любовницей?

ЖЮЛЬЕТТА. На второй день, как я к вам поступила. Я убирала его комнату, а он меня на кровать опрокинул. А я, как дура, хохочу и хохочу. Оно и понятно, в такие-то годы! Словно бы я тут ни при чем. А потом уж он мне поклялся, что будет любить меня всю жизнь.

ГАСТОН (глядя на нее с улыбкой). Странный этот мсье Жак…

ЖЮЛЬЕТТА. Чем странный?

ГАСТОН. Да так, ничем. Во всяком случае, если я окажусь мсье Жаком, обещаю вам снова вернуться к этой теме и обсудить ее серьезно.

ЖЮЛЬЕТТА. Да нет, не нужно мне ничего. Я теперь замужем…

ГАСТОН. А все-таки, все-таки… (Пауза.) Но я увиливаю от уроков, и меня не допустят к экзаменам. Вернемся к этой страшной истории, хотя так хорошо было бы ее совсем не знать, а придется выслушать от начала до конца.

ЖЮЛЬЕТТА. О драке с мсье Марселем?

ГАСТОН. Да. Вы при этом присутствовали?

ЖЮЛЬЕТТА (гордо выпрямившись). Еще бы не присутствовала!

ГАСТОН. Были с самого начала ссоры?

ЖЮЛЬЕТТА. Ясно, была.

ГАСТОН. Стало быть, вы можете сказать, что за безумие их охватило, раз они сцепились, как дикари?

ЖЮЛЬЕТТА (спокойно). При чем тут безумие? Они же из-за меня дрались.

ГАСТОН (вскакивает). Из-за вас?

ЖЮЛЬЕТТА. Чего это вы так удивляетесь? А как же, из-за меня.

ГАСТОН (растерянно переспрашивает). Из-за вас?

ЖЮЛЬЕТТА. Ясно, из-за меня. Понимаете, я была любовницей мсье Жака. Я вам об этом говорю, вы должны это знать, но никому ни слова. Я не особенно-то желаю с места уходить из-за какой-то истории, которая случилась двадцать лет назад! Да, я была любовницей мсье Жака, и, надо правду сказать, мсье Марсель чуточку за мной приударял.

ГАСТОН. А дальше что?

ЖЮЛЬЕТТА. А дальше он как-то полез ко мне целоваться за дверью… Я, конечно, не давалась, но вы сами знаете, если парню что-нибудь в голову взбредет… Тут мсье Жак вышел из своей комнаты и нас увидел. Он прыгнул на мсье Марселя, ну тот, конечно, ответил. Они сцепились и покатились по полу…