Радуга и Вереск

— Нет, а как вот это называется? — спросил человек и ткнул пальцем вверх.

Косточкин посмотрел на прореху в крыше.

— Ветром? — предположил он.

Человек трескуче рассмеялся, закашлял.

— Гвоздодером! — воскликнул он и сделал такое ломающее движение руками. — Гвоздодер и лом наш ветер. И я вижу, что какой-то мазурик обогатился еще на три доски. Вот какая чертовщина. Фальшивомонетчики в прошлом. В современности — гвоздодер.

— Так эти доски кто-то ворует?

— Не ворует, а, — заговорил он поучающее, поднимая вверх палец, — забирает. Воруют частную собственность. Или государственную. А историческую — забирают.

— Разве она не принадлежит государству?

— Государству… столько ему всего принадлежит, что многое перестает принадлежать. Смею поинтересоваться: откуда прибыли?

— Из Москвы.

Мужчина кивнул.

— Москвичи любят здесь прогуляться — близко, удобно. Еще немцы. Изредка англичане. Студенты шотландцы — по душу шотландского ротмистра Джорджа, сиречь Юрия, Лермонта, пытавшегося вместе с нашим Шеиным отбить крепость, город.

Косточкин повел плечом, поправил ремень сумки и спросил:

— То есть… как?.. Отец того самого?

Мужчина трескуче рассмеялся.

— Того самого! Верно. Но не отец, он же не Мафусаил какой-нибудь, а шотландец. Век шотландца в те времена был короток, как любого другого, тем более век солдата. Вам сколько?

— Мне? — переспросил Косточкин.

— Ну Джордж лет на десять, может, был старше, когда он сложил здесь голову, на Ясенной, это речка такая. Но отпрысками обзавестись успел. До рождения того самого Лермонта оставался сто восемьдесят один год.

— Хм. А за кого он здесь сражался? — смело спросил Косточкин, поняв, что строить из себя знатока в этой викторине бесполезно.

— Ну за кого он мог сражаться вместе с Шеиным? — саркастически осклабясь, поинтересовался этот человек в длиннополом плаще.

Косточкин вздохнул. Разговор уже казался ему занудным. Мало приятного чувствовать себя школяром.

— Не знаю, — признался он.

— Не знает, — проговорил человек в плаще. — Ни за кого, ни против кого… И вообще, зачем положил голову воевода… Не сам, конечно, ее ему усекли.

— Простите, кому? — спросил Косточкин, стараясь вежливостью скрыть раздражение.

— Тому, кто отбивал город у тех, кто его занимал тогда, — ответил с хитрым прищуром мужчина в плаще. — Как думаете, кто это был, кто здесь сидел?

— Поляки? — почти наугад спросил Косточкин.

Человек в плаще потер темно-золотистые руки.

— Да! Они. И сейчас снова начнется нашествие Речи Посполитой. Да уже и началось, неделю назад целый отряд прибыл из Кракова.

Видя недоумение на лице Косточкина, он спросил:

— За новостями не следите?

Косточкин кивнул.

— Не следите, — понял мужчина.

— Нет, слежу, — возразил Косточкин. — Иногда.

— Иногда?.. Это все равно, что иногда дышу, а иногда нет.

— Есть вещи поинтереснее, — ответил Косточкин.

— Например?

— Музыка.

— А, так это — шарманка? — спросил тот, кивая на фотографическую сумку.

Косточкин улыбнулся.

— Ну, в некотором роде.

— И под мышкой ноты?

Косточкин не ответил.

— Ну так вот, — продолжил этот человек, — скоро годовщина ихнему самолету. Ту сто пятьдесят четыре. И самолет-то был наш. А президент и целая команда придворных — польские. Слыхали?

Косточкин кивнул.

— А я помню то утречко. — Мужчина сморщился, собираясь чихнуть, но так и не чихнул. — То утречко было ясным, хорошим. Я, как обычно, гулял на стене. В субботу. С утра здесь никого не бывает. И вдруг, буквально вдруг — накатило что-то, закрутился вихрь, понесло снежок, солнце задернулось. Туман пал. Как завеса. А самолет на подходе. Лех Качиньский с женкой и целой командой летели к своим мертвецам в Катыни. Пошли на снижение. И врубились в березу. В обычную смоленскую березу. Зашибли ее крылом. И все, самолет перевернулся вверх пузом и рассыпался в хлам, в клочья. — Мужчина поправил очки и в молчании уставился на Косточкина, потом продолжил: — А туман себе рассеиваться начал. Завеса поднялась. И все. Прямо как в летописи. С картинкой развалившегося Ту сто пятьдесят четыре. Летопись Радзивила номер два.

Косточкин молчал.

— Я вижу, тут хоть Радзивил номер три, четыре, — проговорил житель, наблюдая за Косточкиным.

Косточкин чувствовал, что надо высказаться, но не находил слов. Житель откровенно смеялся над ним. «Кто такой Радзивил, черт его знает! — соображал Павел. — Надо будет запросить в инете». Ему хотелось уйти уже, но было как-то неудобно. Хоть бы кто-то позвонил, Алиса или клиент, загнавший его в эти трущобы.

Он взглянул на жителя, на его красноватое лицо.

— Радзивил?

— Ага, — откликнулся тот насмешливо. — Летопись ему подарил один лесничий, наверное как раз когда этот воитель собирался ударить из Орши на Смоленск, осажденный Алексеем Михайловичем. Вот и стала летопись его имени… А так-то она смоленская, здесь ее писали-рисовали. Ведь вы фотографией увлекаетесь?

Косточкин кивнул.

— И фотография есть такое оконце из настоящего в прошлое. Ну а картинки этой летописи и называют тоже оконцами. Этих изографов и можно считать средневековыми фотографами, хе-хе, — колюче он просмеялся. — Да, так вот в апреле пять лет катастрофе.

Треснула спичка, возле лица с глубокими морщинами на щеках и на лбу закраснелась точка сигареты в мундштуке. Житель убрал длинные прямые волосы за уши и с наслаждением затянулся. А Косточкин внезапно отчетливо почувствовал аромат цветущего миндаля.

— Все-таки, — произнес задумчиво житель, — не каждый год самолет с правящей верхушкой страны расшибается. Панове, конечно, усмотрели здесь руку Москвы, кагебе… Рука Москвы махнула березой и сбила самолет, как комарика… Меньше спеси, панове! — с некоторым ожесточением воскликнул он, обращая лицо куда-то к бойницам. — Но даже со своими летчиками они спесивы, как обычно. Лети, и все.

— Пять лет назад? — переспросил Косточкин.

— Да, пять лет.

— Я был как раз в Испании, в апреле.

Человек в плаще остро взглянул на него.

— В Испании? Десятого апреля десятого года?

— Наверное, мы как раз бродили по Барселоне или по Толедо.

— Вот как… запросто.

Косточкин кивнул.

— Ну да. А что такого?..

Житель трескуче — как будто черкали у него во рту десятки спичек — рассмеялся.

— Что такого, — повторил он, кривя тонкие губы и вдруг делаясь похожим на кого-то, да, на какого-то музыканта, композитора. Косточкин никак не мог вспомнить, на кого именно. — Наверное, и с этим своим аппаратом?.. В Толедо жил Эль Греко. Сервантес. Ортега-и-Гассет… если эти имена что-то для вас значат.

— Увы, не повстречал, — саркастически откликнулся Косточкин, — ни на улочках, ни в кафешках, ни в гостинице.

— В кафешках, — брезгливо повторил житель. — Толедо… — Он затянулся. — Толедо древен, как Смоленск. Смоленск он и напоминает. Что, не заметили? — тут же спросил он, увидев вскинутые брови Косточкина. — Надо не просто смотреть, а еще и видеть.

— Спасибо за совет, — отозвался Косточкин.

Житель покачал в раздумье головой.

— Здесь, конечно, нет ни Эль Греко, ни Сервантеса… Но кое-что имеется. Не столь… выявленное. Тахо там шире Днепра? Фотографии могут врать.

— Да, — тут же отозвался Косточкин.

— Что? — спросил житель, глядя цепко сквозь дымок.

— Насчет фотографий вы правы… А речка примерно такая же.

— Всюду камень, лабиринты? — продолжал расспрашивать житель.

Косточкин подтверждал. Житель выглядел удовлетворенным. Но вдруг спросил:

— Алькасар… чистый?

— Чистый, — сказал Косточкин, припоминая, что это крепость на горе. — Там ведь большая библиотека, музей армии.

И тогда житель погрузился в мрачное молчание, яростно затягивался сигаретой, осыпая пепел прямо на плащ, и глядел в сторону.

— Ну да, Боря говорил то же самое… Хотя он там был еще студентом.

— Возможно, и здесь надо устроить что-то такое… — проговорил сочувственно Косточкин. Тут у него мелькнула мысль, что этот человек как раз и есть представитель какого-нибудь ведомства, отдела культуры, музея или… Что он здесь вообще делает? Забрался покурить?

Житель ничего не говорил.

— Ладно, пойду дальше, — проговорил Косточкин.

— Дальше нет хода, — очнулся житель. — Попы перекрыли доступ к Лучинской, чтоб не мешали им… всякие фотографы.

Косточкин приостановился.

— К Веселухе?

Житель снова трескуче просмеялся.

— Это аберрация. Истинная Веселуха не там, не возле семинарии.

Косточкин с сомнением глядел на жителя. Тот вытащил окурок из мундштука, поплевал на него и спрятал в пачку — докуривать, что ли будет? Но там уже нечего курить.

— А где же? Мне говорили…

Житель махнул рукой.

— Ерунда. Заблуждение. Вон истинная Веселуха. — Он указал рукой через бойницу на ту башню, от которой Косточкин и пришел.

— Про которую и написана книга? — уточнил Косточкин и запнулся… — Э-э…

— …ттингера, — подхватил житель. — Федора Андреевича фон… Путаница в головах — наше обычное состояние. Была Веселуха, теперь — Орел.

— Что это означало?

— Веселуха? Радуга. А может, девка с расписным коромыслом. Такой обычай был: приносить градостроительную жертву. Мужики, что строили крепость, условились: кто первый подвернется, того и замуруем. И тут вышла девка к речке Рачевке, там внизу течет.

— Это легенда?

Житель усмехнулся и ничего не ответил, только блеснул ртутными стеклами.

У Косточкина мелькнула мысль насчет свадьбы. Лед к тому времени растает, можно будет и подняться сюда… И что, пригласить проводником этого жителя? Вот сам Косточкин уже запутался, где какая башня. Хотя для свадьбы это все и не обязательно. Но Косточкин все-таки переспросил:

— Так где ее замуровали?