Помоги проекту - поделись книгой:
Мишка видел его серые с зеленцой глаза, узкие, острые, с бешенинкой и боялся, что в этом коридоре никто не появится никогда…
Ни одна из дверей не открылась. Но в это время послышался вой сирены с улицы, и мужчина повернул назад, дернул за шиворот Мишку. Они снова вышли на заснеженную улицу. К месту происшествия подъезжала «скорая помощь», прохожие оглядывались. Кто-то перебегал дорогу перед «скорой» и, уворачиваясь, неловко выскочил на тротуар и грубо толкнул скуластого мужчину. Тот резко обернулся и воскликнул:
— Э, полегче!
В этот момент Мишка и почувствовал, как хватка ослабла, и он как-то мимо воли взял и вывернулся. И тут же побежал через дорогу в хлопьях снега. Завизжали тормоза, раздались гудки. Мишка припустился быстрее, лавируя среди машин.
— Сучонок! — раздавалось сзади.
Тот мужик за ним гнался. Оказавшись на другой стороне, Мишка побежал в обратную сторону, в сторону улицы Тимирязева, где находился его техникум, куда же еще в этом городе ему оставалось бежать? Свернул в подворотню, пробежал вдоль пятиэтажного жилого дома с детской площадкой во дворе и железным контейнером с мусором. Оглянулся. И сразу увидел лыжную белую шапочку с тонкими красными полосками. Опустил глаза и заметил бобровую шапку в своей руке. Крепко ее сжимал. Мишка хотел бросить шапку, но пожалел хорошую вещь — увидел какой-то железный торчащий столб и нахлобучил шапку на него, а сам побежал дальше.
Скуластый мужик гнался за ним сквозь мокрый снег. И это было похоже на какой-то сон. Мишке мгновенно показалось, что такую погоню он однажды и видел во сне. Или о ней ему рассказывала бабушка Катэ.
Она пела, что будет снег, мокрый крупный снег в большом городе, кимэ, кимэ, кимэнин.
Кимэ, кимэ, кимэнин, — это был запев белого журавля.
Вот он как будто и летел сквозь этот город, роняя перья.
Кимэ, кимэ, кимэнин!
А Мишка бежал, как клыкастый олень из рода кабарги.
Энтэни, энтэни, энтэр-энтэнин!
И за ним мчался Скуластый.
Кингир-кингир кингирдэнин! Да еще так: дынгды-дынгды!
О-ё, страшно. Мишка бежал, как тот олень из бабкиного сказания о героях-охотниках и лютых врагах, ловивших арканом оленя, сдиравших с него живого шкуру и смеявшихся над ним потом, глядевших, как он мечется в дикой боли. У этих врагов было имя: чангиты. У поверженного соперника они вырывали сердце и тут же его ели.
Мишка бежал, споткнулся, поехал по снегу, тут же вскочил, побежал дальше. А в голове мелькнуло про одного героя, который бежал, бежал, упал, ударился лбом о камень и взвился ястребом. Только он не убегал, а гнался за небесной девой. Герои не убегают. Эх, Мишка…
Но Мишка уже остановиться не мог, энтэни, энтэни, энтэр-энтэнин!
И Скуластый бежал во всю прыть, тоже не хотел упускать добычу, кингир-кингир кингирдэнин! Да еще: дынгды-дынгды!
Мишка видел какие-то лица, испуганное женское с яркими губами, отороченное пушистым голубоватым мехом, лицо веснушчатого мальчишки в вязаной шапке с радужным помпоном. Какая-то пожилая женщина в испуге отшатнулась. А в другом месте прочь порхнули голуби.
Мишка вспотел, убегая. И даже в какой-то момент почувствовал что-то вроде удовольствия от бега сквозь снег и чужой город. А он уже бежал по местам совершенно незнакомым. Сбился со счета, перебегая улицы, дворы с мусорными контейнерами, детскими железными горками, заледеневшим бельем на веревках, натянутых меж столбов.
Кингир-кингир кингирдэнин! Дынгды-дынгды!
Энтэни, энтэни, энтэр-энтэнин…
Дынгды-дынгды!
Энтэр… энтэнин… энтэ…
Фух, заморился Мишка, сиганул за угол, побежал через скверик и выскочил к Ангаре. Оглянулся. Среди заснеженных деревьев мелькает лыжная шапочка безумца. Ведь только безумец будет столько гнаться за мальчишкой. Скуластый его из виду не упускает. Ангара парит сквозь ледяное крошево. У берегов лед крепкий. Мишка съехал с берега на лед. Скуластый на мгновенье остановился — и тоже вниз соскочил.
С ночи в Ангару нагнало ломаного льда из Байкала. Торосы вставали и рушились посередине, над рекой стоял неумолчный шорох. Это была песня зимней Ангары: шшшррр-ахх! Шшшшррр-ах, ах! Хруст и шорох и были ее песней, выдыхаемой вместе с морозным паром из черных трещин, водоворотов. Шшшшрр-ахх! Шшш-ррр-ахх! Хыххы. Ангара шуршала, как великая змея, трущаяся старой шкурой о камни. Но до весны еще было о-ё как далеко! Мороз ее жалил и охватывал своими оковами. Шшшрраххх! Шшшрраххх!
Ангара извивалась под ледяными кусками, Мишка даже чувствовал биение ее тугих колец о лед. Сможет он перебежать по этому морозному вареву на тот берег?
Ангару редко когда затягивало в черте города льдом, по рассказам местных. И только этой зимой со свирепыми морозами почти перекрыл реку лед. Но посередине еще оставался чистый участок воды. Да в эту ночь и его забило льдом. И этот лед шевелился, вставал на дыбы. Всего-то несколько метров. А попробуй перемахни.
Мишка оглянулся. Скуластый тоже бежит, бежит по льду. Высокий, как лось, и упорный, как волк. Волки на лед иногда и выгоняют оленей… энтэр… энтэнин…
И Скуластый длинноногий, да и, видно, тренированный, нагоняет Мишку. Мишкиных — два-три шага — его — один. Запыхался Мишка. Славик правду ему говорил, что табак дыхалку сбивает.
Прочный лед уже позади, впереди трущиеся льдины.
— Стоять!.. — уже с победной силой кричит мужик.
И Мишка запнулся, приостановился было. Но тут в крутящихся снежных вихрях… снежных вихрях — увидел… увидел белую оленуху, маленькую клыкастую оленуху, кабаргу серебряную… И сам скакнул за нею… Шух! Лед качнулся под ногами. Еще прыжок — рраз! Чувствует в ногах крепость, точность. Еще дальше прыгнул, побежал по твердой льдине.
— Ох!.. Хххы!.. Сучонок!.. Куда?! — удивленно сзади заорал мужик.
Ангара бьет черным телом, тугими кольцами под ноги, в льдины, шуршит, скалит клыки, хлюпает, безумно взглядывает прямо в глаза Мишке, в теплые темные, как у бабки Катэ, глаза — своими безумными белыми глазами, морозно-перламутровыми. Но Мишка умудряется не проваливаться в объятия ее смертельных колец. На мосту народ стоит, пялится. И Скуластый на краю крепкого льда замер. Все ждут, когда же бунташная Ангара собьет пляшущую фигурку, одним движением и сожрет, проглотит, засосет, глубоко спрячет в утробе.
А Мишка вдруг прыгнул на твердую землю. Остров! Здесь был остров! Примерно на середине Ангары и был. На мосту даже трамвай остановился. И все пассажиры прильнули к окнам.
О-ё, бесплатное кино для вас…
Уголь рисует реку, снежинки, мост, трамвай и черную фигурку на льдинах. Это я — Мишка.
6
Так Мишка и не сходил в ту церковь, в польский костел и не послушал лес оленных труб. После бегства он вообще боялся появляться на улицах города, улицу Ленина стороной обходил, отсиживался в общаге. А слухи о каком-то воренке, перебежавшем Ангару, ходили по городу смело. И до техникума добрались.
Славик у Мишки поинтересовался, как он сходил в костел. Послушал орган? Или узнал, когда будет концерт?
— Не-а, — отвечал неохотно Мишка, ковыряя вилкой подгоревшую пшенку с рыбой. Они обедали в столовке.
— А чё-о?
— Да… расхотел, ага, — сказал Мишка. И это было сущей правдой. Сейчас ему никакая музыка не нужна была.
— Эй, слыхали про монгола-летуна? — спросил тоже
Славик покачал отрицательно головой, взглядывая сквозь стекла очков на Машутку. Тот рассказал, что монгол из авиационного техникума схватил с мужика соболью шапку, дал в глаз прохожему кастетом, который кинулся за ним, и побежал дворами, прохожий — за ним, мастер спорта, лыжник…
— Кто? — бледнея, тихо переспросил Мишка.
— Мужик тот. Он за ним, монгол от него. И перебежал Ангару, как будто перелетел. Летун и есть!
— Да это был бурят из погодников, — возразил его дружок, толстый Саня Макаров. — Монголов уже проверяли. Они теперь ходят, ищут. Ангара, как нарочно, почти замерзла в этом году. Обычно-то ни фига. И ему еще повезло, что Сибиряковский попался.
— Это чё? — спросил Мишка. — Мужик тот… в шапочке…
— Сибиряковский? — Саня Макаров засмеялся. — Ну ты дикий, Малёк Тунгус, да? Это островок, какой мужик? А в глаз кастетом получил тот прохожий в собольей шапке. И пацан ее схватил да руки в ноги.
— А чё, сотни четыре на репе носил мужик, — сказал Машутка и прищурил глаз, как бы прицениваясь. — Прикиньте?
— Может, и больше, смотря чё за соболь, — с видом знатока заметил Славик и посмотрел на Мишку. — Если ихний, баргузинский, то еще дороже. Да, Миха?
Мишка пожал плечами.
— Эх ты, чудила, Малёк, — сказал толстый Макаров. — Я бы ставил капканы. Соболей на черном рынке толкают — мама не горюй. Башли какие!
— Нет, прикиньте, «Яву» на репе таскал мужик.
— «Яву»? Не, «Чезет» лучше.
— «Ява» дороже.
— «Ява»? Мудрила ты, Машутка. «Чезет» идет на гонках.
— Ну, на «Восход» точно хватило бы, — подключился кудрявый Сэм, Смирнов с отделения механиков.
— Это полный отстой! — воскликнул Макаров, кривя толстые губы. — Лучше уже шапку носить.
— Аа, пока не сорвут голову.
— Так чё, он с шапкой сдернул? — спросил Славик. — Бурят?
— Может, и не бурят, — заметил Машутка. В его облике было что-то отдаленно бурятское или якутское.
Макаров кивнул.
— Ну, к примеру, — перевел взгляд на Мишку, — эвенк.
Все тоже посмотрели на круглоголового черного Мишку и засмеялись. А тот и есть перестал, совсем ему аппетит перебили.
Мишка уже думал, что в чем-то виноват, стоило только вспомнить, как яро гнался за ним Скуластый с узкими серыми глазами, и чувство вины мгновенно усиливалось, как будто температура поднималась у больного.
Этот город казался ему охваченным безумием. В спешке его жители бежали мимо друг друга, скорее, скорее, бежали, не замечая побитых сограждан, гнались за кем-то или чем-то, бросались друг на друга в бессмысленной злобе, как те молодчики, ударившие пенсионера, — ради чего? Проверить силу удара хотели? Кастет испытывали?
И что же дальше? Виновным вдруг оказался единственный из прохожих, подошедший к потерпевшему.
Нет, город явно поразило арктическое безумие, и он закружился. Мишка узнал, как называется тот олений недуг. Он настигал, кстати, и людей — эвенков, якутов, северных жителей.
Мишка готов был сбежать прямо сейчас, но ледовой дороги еще не было, а добираться на самолетах — вдруг снова попадешь в капкан нелетной погоды?
С Нового года начинались зимние каникулы, и Мишке надо было кое-как дотерпеть еще неделю. Эта неделя показалась ему самой длинной за всю жизнь. Он ерзал на занятиях, вздрагивал, если дверь аудитории открывалась и кто-то входил. Скуластый ему всюду мерещился. За Славиком приехал отец на «Ниве», и Славик внезапно предложил Мишке погостить у него, но тот испуганно отказался. Сам же Славик говорил, что там змея-мачеха.
— Да ладно, поехали, — уговаривал Славик, — там уже рядом Ольхон, если лед станет, съездим. Вместе веселей будет. И мне против его женки подмога. Я отцу уже сказал.
И Мишка согласился. Собрал свой чемодан.
— А это зачем? — удивился Славик.
— Вещи без присмотра как оставишь? — уклончиво ответил Мишка.
Они вышли, приблизились к белой «Ниве». За рулем сидел светловолосый мужчина с оттопыренными ушами, невысокий — как будто постаревший Славик.
— Это твой друг из заповедника? — спросил он, взглянув на Мишку.
— Да, — ответил Славик.
— Здравствуйте, — сказал Мишка.
— Меня зовут Анатолий Владимирович, — сказал отец Славика. — Ну что, поехали?.. И махнул рукой… та-та-та… Словно вдоль по Питерской, Питерской… — напел Анатолий Владимирович, трогаясь, переключая скорости.
— Тимирязева, — буркнул Славик.
— А вот твой друг рад здесь учиться! — воскликнул Анатолий Владимирович, взглядывая на Мишку в зеркальце.
Славик с надрывом засмеялся.
— Хорошая специальность будет, а пока — живи в городе, ходи в кино, — говорил Анатолий Владимирович, выруливая на дорогу. — Чем плохо, да, Михаил?
Тут уже и Мишка ухмыльнулся, услышав, как важно его величают. И как-то помимо воли поддакнул. Славик посмотрел на него, как на главного врага своей жизни.
— Все правильно, — говорил довольный Анатолий Владимирович, — специальность любая хороша, верный хлеб. А там можно и другую получить. Все в твоих руках.
И Мишка снова поддакнул.
— Ведь ты эвенк? — продолжал Анатолий Владимирович. — Советская власть эвенков из тайги вывела. Грамоте научила. И что же добру — знаниям пропадать? Знания надо увеличивать. Верно, Михаил?
— Ага, — сказал Мишка с широкой улыбкой.
И Славик отвернулся к окну и больше не смотрел в его сторону. Анатолий Владимирович предложил ребятам леденцы, Мишка взял, Славик отказался. Анатолий Владимирович гонял леденец во рту и снова рассуждал вслух о пользе знаний, о важности специальности агронома.
Наконец Славик не выдержал и сказал, что Мишка-то не агрономом будет.
— А кем? — растерянно спросил Анатолий Владимирович.
Славик не отвечал, молчал сердито.
И убаюканный теплом в салоне автомобиля, голосом папы Славика, Мишка ляпнул нечаянно, как в шестом классе — в сочинении:
— Браконьером.
У Анатолия Владимировича брови взлетели выше зеркальца.
— Кем?..
Поделиться книгой: