Голубиная книга анархиста

— Этих… на этих я бы поля вспахивал, — отозвался Эдик, выстреливая окурок в грязь. — Вот запряг бы — и пошел, и пошел вручную, с плугом, потом с бороной. У нас что тут хреново, агрохолдинг наезжает, зарится на земли. А в Управлении зять директора этого агрох… х…!

Вася продолжал заливаться.

— Да чего ты заходишься? — спросил Эдик.

— Ох… зараза… дерьмо… проклятье… Сейчас. — Вася переводил дыхание. — Только вот… что… Вот. А разве это Управление сельского хозяйства не часть системы?

— Ну. Допустим. — Эдик хмуро смотрел на Васю. — И чего?

— А кто же за всю систему отвечает? Кто ее выстроил и напустил полицейских? Не президент?

— Вон чего, — откликнулся Эдик. — Ты, случаем, не из этих ли, макаревичей там разных, жидобандеровцев, а? А то прикидываетесь… дурачками религиозными, суббота, то се, Йе-шу-а, там.

— Да прлосто сам ход мышления интересен.

— Чего ход?

— Ну логика.

Какая логика?

— Какая логика? — спрашивал Эдик, набычиваясь и багровея.

— Да ты сам же про фермеров, один сгорел, другой расстрелял, и вас донимают! — воскликнул в отчаянье Вася. — Вот дерьмо-то! Зараза!

— Э, псих, ты чего оскорбляешь? Мочевины, что ли, принял? Маде ин Новая Зеландия?

— Я не оскорбляю, — поспешно ответил Вася. — Прлосто у меня прлисказка такая… прлоклятье…

— Присказка, — ответил, мрачно двигая челюстью Эдик. — Ты фильтруй базар, ушлепок. Кто ты такой здесь есть? Гастарбайтер, бродяжка. У тебя даже документов не потребовали. Работай молча, понял?

— Да я и работаю, — ответил Вася. — Вот, иду.

— Ну и иди себе потихонечку. Давай-давай. Знаешь, как поется в песенке: «Ковыляй потихонечку… тра-та-та… А меня по-забу-у-дь. Отрастут твои ноженьки тра-та-та как-нибу-у-дь».

Вася пошел к шеду, продолжая пребывать в сильном изумлении. Когда он вернулся в вагончик, никаких проводов натянуто не было. Он заглянул внутрь. Валя сидела, уставившись в окошко и закутавшись в одеяло, как скво племени апачей. Печку ей, видимо, надоело топить.

— Хм, так и просидела? — спросил Вася.

Она повернула голову, посмотрела на него и ничего не ответила.

— Ясненько, — сказал Вася. — Созерцание мух — лучшее занятие в священный день. Похоже, и электрик проникся пониманием и так и не вкрутил лампочку Ильича. Был он вообще здесь?

Валя отрицательно покачала головой.

— Хых-хы, — просмеялся Вася. — Из-за идеологических разногласий электричество отменяется.

Валя вздохнула.

— Ну, и с лампой Аладдина поживем. Да и не долго уже осталось. Лед вот-вот вскроется. Не знаю, правда, где лодку взять. Придется просить Бориса съездить в город какой-нибудь. В какой мы вообще области находимся?

Валя молчала.

— Ну, тебе-то точно все равно, у тебя на уме Основная Теория. Или что у тебя на уме? Слышишь ты?

— Звонок, — сказала Валя.

— Звонок?.. Кто звонил?

— Мюсляй.

— А я уж подумал, Семьдесят Второй! — воскликнул Вася.

Валя тут же перекрестилась.

— И что же он изволил сказать? — спросил Вася.

— Ну-у-у… — протянула Валя и задумалась.

— Ох, Вальчонок, ты, как живодер, тащишь кота за… за хвост.

— Он приказал, приказал мне вернуться.

— Хых!.. А, да, там же в ставке и генерал. Ну а ты же дезертир, Вальчонок. Да, самый настоящий дезертир. Дерьмо, зараза. Ты его послала?

Валя отрицательно покачала головой.

— Зря, проклятье. А что же ты ему сказала? — вдруг заволновался Вася, наклоняясь к Вале.

Она повела на него большими темными глазами, сморщила нос.

— Что? — не отступал Вася. — Ты ему сказала… сказала, где ты? С кем ты?

Валя опустила глаза.

— Дерьмо! Проклятье! — воскликнул Вася. — Ты сказала? Все сказала? Да?

Валя кивнула. Вася задохнулся. Схватил кружку, налил из чайника старого чая, залпом выпил. Мгновенье он молчал. И с грохотом опустил кружку на стол. Снова поднял и — ударил по столу. И еще раз стукнул. Валя каждый раз вздрагивала и испуганно глядела на Васю. Таким она его не видела. Вася сорвал шапку с головы. Глаза его блуждали, волосы были всклокочены, как будто и его вытаскивали из ямы.

— Ты же дура-а! Пустая бабья башка! Зачем, дерьмо, зараза, проклятье, надо было все рассказывать?! И про меня?!

— Ну Васечка… Васечка, Фуджик…

— Не называй меня Фуджиком! — заорал он и схватился за одеяло на ее плечах.

Валя сжалась, по ее щекам текли слезы.

— Фуджи — это вулкан! — кричал Вася. — И ты сейчас в этом сама убедишься, нищебродка!

— Васечка, не надо, — гнусаво просила Валя.

— Как ты могла выдать меня с потрохами? — бушевал Вася, бегая возле Вали и дергая за одеяло.

— Но… но, Ф… Фасечка, — лепетала Валя, — Фасечка, я не знала, я же не знала.

— Что ты не знала? — орал он в ярости, скаля зубы и нацеливая острый свой нос ей прямо в лицо, словно собираясь всадить его, как клюв. Но бросая ее и снова бегая взад-вперед.

— Н-ничего, н-ничего, Ф… Фасечка-а-а…

Вася резко остановился.

— Как ничего?.. Совсем ничего?

Она закивала, роняя крупные горючие слезы.

— Н-ничего. Софсем. Фася.

Вася задумался, потирая нос.

— Но ты сказала… сказала… это… что мы на ферме?

— Да, — ответила она, кивая и всхлипывая.

Вася молча ходил взад-вперед. Остановился.

— Давай сюда мобильник, — потребовал он.

Валя испуганно глядела на него.

— Мобильник.

— Фасечка…

— Я сказал… Или мобильник, или выметайся. Хотя — нет, можешь оставаться с новозеландцами. А я ухожу.

И он начал тут же собираться. Хотя все уже было собрано: рулон бумаги в рюкзаке. Оставалось взять спички, лампу, может одеяло, нож. Топор. Кастрюлю или чайник.

— Ммм… ы-ы-ы, — хныкала Валя.

— Потому что твой Мюсляй, зараза и дерьмо, ошивается около попов, — ожесточенно говорил Вася. — А мне дело и шьет попяра, понимаешь? Отец Никита. Хых-хы-хи-хихи… Какой он мне отец? Я вообще не знаю отца. Мамаша Гиппопотамиха нагуляла с кем-то… Специально, чтобы было кому под старость ложку супа поднести. Ну, пускай теперь сама себе подносит. Они все заодно. И если какая-то зацепка есть, а она есть — перехват моего звонка сюда, в город, Никкору, он свадьбу приехал снимать, и я ему позвонил, чтобы стрельнуть немного деньжат… Так вот и ниточка. Или сам Никкор проболтается в Москве ребятам. Что, мол, видел Васю-анархиста. Это я и есть. И поп Никита со следаком помчатся сюда. Сначала в город, разнюхают, что мы с тобой под собором встретились, а там этот Мюсляй, зараза. Он и заложит окончательно. На ферме, мол.

Вася схватил рюкзак. Валя тоже встала и в накинутом одеяле пошла к выходу.

— Куда? — спросил Вася.

— Я здесь не остануся, Фасечка. Не, не. Я с тобой. На мобиблу. — И с этими словами она протянула ему мобильник.

Вася еще медлил.

— Возьми, пожалуйста, ну, ну, пожалуйста, — говорила Валя. — Она твоя, бери, бери, на. Ты же хотел фоткать сны. Вот и фоткай, а я не умею совсем. Твоя мобибла, — повторяла она, произнося это слово на свой лад.

Она сунула мобильник ему в карман. И взяла со стола лампу. Они вышли из вагончика.

— Погаси лампу-то, — сказал Вася. — Заметят.

— Фу! Фу!

Валя дула в стекло, усердно раздувая щеки. Наконец огонек угас. Они стояли возле вагончика. В чистом небе уже проглядывали звезды.

— Куда пойдем, Фасечка? — бодро спросила Валя.

Вася озирался. Задирал голову.

— Вон Большая Медведица. Вон Малая. В ее хвосте Полярная звезда. Там север.

— Туда?

— Нет. Нам надо наоборот — на юг. — Он повернулся и указал в мглистые поля. — Туда… Проклятье. Мы даже не запаслись провизией. Хлеба нет. Только заварка. Соль. Спички… Надо было хотя бы поужинать на дорогу… Ты ему сказала, в какой мы области?

Валя энергично покрутила головой.

— Нет! Нет, Фасечка!

— А, ну да, у тебя же Основная Теория… А по какой дороге мы уехали?

— Нет! Нет!

— Хм, хм… Ладно. Давай пока поужинаем. Заправимся и пойдем. Это разумно.

И они вернулись в вагончик. А после ужина и вовсе решили никуда пока не уходить. Кругом снег и грязь, хлеба нет, лодки нет, да и речка еще не вскрылась. Снова в вагончике щелкали дрова в железной печке, а потом тихо горела лампа.

В полете пересек Днепр, — да, это был Днепр, — и оказался на цветущем берегу. Деревья стояли в пурпурных цветах, по ветвям прыгали птицы. А Днепр еще сковывал лед, только на самой середине студено чернела вода. Я уже не летел, а шагал. Повстречал крестьян. О чем-то их расспрашивал. И наконец, вышел к зданию в полях. Мне необходимо было предпринять штурм. Почему я не делал этого, как прежде — взлетев? Не знаю. А здесь я поднимался по лестницам на чердак. И это мне удалось. Крыша этого здания была куполом. Я проник на купол. Но над ним каменел еще один купол. И там находилась охрана. В руках у меня появилось какое-то оружие. Им я и смог уничтожить нескольких охранников. Так я прорвался на второй купол. Потом — на третий, последний, и вот оттуда можно было уже взлететь. На третьем куполе тоже находились какие-то люди. Некоторые из них ложились в стеклянные гробы, говоря, что это родильные камеры. Одному человеку сообщили, что пришло разрешение. «Решение получено!» И он тут же принялся стаскивать с себя одежду и с улыбкой бросился с купола в туман. Да, туман стоял стеной. Ничего нельзя было увидеть. А как хотелось. И тогда я вспомнил про что-то… Да, у меня есть лампа. Нет, это была не лампа, а мобильник. И тогда я навел крошечное окошечко на туман и сфоткал все, надеясь, что после рассмотрю получше…

Валя видела …пещерное жилище, уютное, комфортабельное, перед ним — небольшой пруд, даже не пруд, а разлитая чистая вода. По этой воде к пещере подъезжал белый автомобиль, навстречу выходили старые еврей с еврейкой, некрасивые, горбоносые. Автомобиль развернулся и уехал. А я слышала девичий голос. Какая-то девица комментировала: «Вот здесь мы живем, тихо, укромно…» Наверное, моя подружка. Как ее звать? Ах, Рита. Из соседней деревни, дочка училки.

Старики входят в жилище, сквозь резные двери видны их лбы, глаза. У-у, евреи таинственные, евреи жутковатые, они видели Семьдесят Второго.

Донг-дзонг! Клинк-клинк! Телефон. Мобибла. Где-то в пещере. Что же делать? Что делать? Побежала по воде, разбрызгивая…

Дзонг-дзонг! Клинк-клинк!..

Это страшно и чудесно.

Дзонг-дзонг! Клинк-клинк!

Как звонок Семьдесят Второго.

А может, звонок Мартыновны?