Голубиная книга анархиста

— Какой цирк…

— Никулину.

— Он же помер?

— Его сыну.

— Нет, постойте…

Но вор убежал. А медвежонок перевалился через порог и стал играть с котенком.

Валя открыла глаза и увидела освещенный потолок, повернула голову. Лампа горела на столе. Она посмотрела на Васю. Тот ровно дышал. Приподнявшись, она потянулась к лампе и попыталась задуть огонек, но красноватый гребешок пламени продолжал трепетать.

— Фу! Фу!

Нет, не угасал. Тогда она догадалась прикрутить огонек, а потом уже легко его задула.

Обыкновенная вроде бы женщина, а на самом деле — пантера. С кем-то вдвоем мы уходили от нее и оказались в тупике. Обернулись. Она шла неторопливо, мягко ступая, пластично. Вот снова — да обычная, лишь весьма тренированная, спортивная грациозная женщина. Но я взглянул на ее перчатки — сквозь них прорезались стальные когти и даже на ладонях — острые тонкие шипы. Сейчас она исполосует своими лапками нас обоих.

В отчаянье я крикнул:

— Как с тобой справиться?

И она засмеялась и ответила:

— Тридцать вторым воображением!

Тогда я схватил ее и отшвырнул: таково мое тридцать второе воображение. И она не смогла меня цапнуть. Мы спаслись.

Вася за чаем

Вася за чаем вспомнил этот сон и спросил Валю, что это она толковала про семьдесят второе? Валя честно расширила глаза и, прикладывая руки к груди, спрашивала:

— Я-а? Когда-а? Когда, Фасечка?..

Вася махнул рукой и начал собираться на работу.

В шеде было холодно, пахло сеном, кроличьей мочой.

— Эй, новые зеландцы-голодранцы! — воскликнула входя Валя.

— Шубы-то у них богатые, — возразил Вася. — Еще не спущены.

Валя принялась вытаскивать миски, Вася взялся за веник, совок.

Вскоре у шеда раздались голоса, дверь распахнулась, оба обернулись, приглядываясь. В дверях стоял Эдик.

— Ну что, трудовые резервы?! — воскликнул он, проходя внутрь. — Завтракают ушастые? — Он оглянулся. — Заходите, выбирайте!

В шед прошел маленький мужчина в синей куртке, шапке с меховым отворотом и козырьком. Его маленькие глазки беспокойно шарили вокруг. В нем было что-то определенно хомячье.

— Выбирайте, — повторил Эдик. — Любого новозеландца, рожденного в начале зимы. Все мясистые, упитанные…

Хомяк ткнул в сетку.

— Этого? Точно, декабрьский. Счас сделаем. — Эдик хотел сам достать кролика, но остановился и взглянул на Васю. — Давай-ка, малый, извлеки пациента декабриста для нашего постоянного клиента Николая Маркеловича.

Вася двинулся было к клетке, но вдруг остановился. Исподлобья он глядел на Эдика, на мужика в хорошей шапке.

— Ну! — прикрикнул Эдик.

Оглянувшись на клиента, он улыбнулся и объяснил, что это новенький работник. Вася посмотрел на Валю и решительно распахнул клетку, сунул внутрь руку, схватил кролика за уши и потянул. Тот отчаянно упирался. Вася тащил его за уши. Наконец кролик замахал всеми мохнатыми лапами в воздухе… и внезапно оказался на земле — и рванул в противоположную от двери сторону, к Вале. Та взвизгнула. Кролик проскочил у нее между ног и затаился в углу. Валя на него смотрела.

— Эй, деваха! Свинти-ка декабриста! — крикнул ей Эдик.

— Ай, не могу я, не умею, — ответила она.

— Ну, блин, молодежь!.. — в сердцах воскликнул Эдик и отодвинул в сторону Васю, потом Валю и нагнулся, чтобы схватить кролика, да тот вдруг подпрыгнул высоко, сверкая белками глаз, и кинулся мимо, к выходу. — Держите, вашу мать!..

Валя не двинулась, Вася вроде сделал шаг, но схватить и не попытался. Кролик приближался к выходу. И тогда Хомяк выкинул вперед ногу и прижал кролика к брусу косяка. Подбежавший Эдик перехватил кролика за заднюю лапу и поднял высоко, потом поймал вторую лапу, а другой рукой взялся за уши, быстро оглянулся, положил кролика на крышу одной клетки, над которой не было второго яруса и, кхакнув, резко дернул руками в разные стороны, так что послышался хруст рвущихся жил, костей, мышц и звонкий вскрик кролика.

И все было кончено. Вася и Валя ошеломленно глядели.

— Французский метод у вас безупречен, Эдуард, — проговорил Хомяк.

— Хоть университетов мы и не кончали, — откликнулся Эдик.

И они вышли, унося кролика. Валя посмотрела на Васю. Лицо ее было белее снега, глаза глубоко чернели. Губы растягивались в какой-то улыбке.

— Дерьмо… зараза, — выругался Вася, но голос его был смешно высок и пискляв.

Прочистив горло, он выругался еще раз, но сильно картавя:

— Дерльмо, зарлаза…

Валя ничего не говорила.

— Дай мне сигарету, — попросил Вася.

Но она ничего не отвечала.

— Я бы закурил, — снова сказал Вася. — Выкурил бы целый косяк. Слышь, Вальчонок?

— А? — словно бы очнулась она.

— Говорю, дай мне сигарету.

— Нету, там остались, — проговорила Валя.

Она так и стояла столбом, хлопая глазами. А Вася задвигался, снова взялся за веник, совок.

— Ну что, — рассудительно говорил он, — все правильно, зараза, это же не Кэрролл с его искривленными пространствами. Тут так. Да. В Англии тоже тушат крольчатину. Подают с зеленью, соусом…

Валя закашлялась, зажала рукой рот и выбежала вон. Вася удивленно провожал ее взглядом.

— Хых. Хы-хых-хихи… — начал он заходиться своим странным смехом. — Хыхых-хихи-ха…

Валю он нашел в вагончике. Еще издали увидел дымок над трубой вагончика. Внутри было непривычно в этот час тепло. Валя сняла пальто-куртку. Тряпкой она драила стол.

— Ты перепутала, Вальчонок, — сказал Вася. — Убирать надо шед.

Она посмотрела на него и ничего не ответила.

— Ладно, уже скоро обед, — пробормотал Вася.

Но после обеда Валя отказалась идти с Васей в шеды. Вася убеждал ее, уговаривал, ругался, грозил — все бесполезно. Она отмалчивалась, смотрела в сторону и занималась уборкой: мела веником грязный пол, перемещала с места на место всякие вещи…

Наконец он сдался, согласился вторую половину дня отработать и за себя и за нее и ушел.

В пятницу Надежда Васильевна сказала, что завтра банный день и они могут прийти мыться. И на следующий день они пошли в баню, хорошую, бревенчатую, стоявшую на отшибе у реки. Первой мылась Валя, а Вася сидел на колоде, смотрел на оголившиеся берега, словно истекающие черной кровью. Два дня сильно светило мартовское солнце. А зима, как все последние зимы, была малоснежной и не морозной. Лед на реке набухал, темнел. В воздухе пахло весной. Валя долго не выходила, Вася начал уже беспокоиться, не угорела ли она там… Хотя сам же ее предупредил, что одежду пора выстирать, запах уже нестерпимый. Наверное, она и стирала. И наконец вышла в длиннополой своей куртке и в кроссовках, с голыми ногами, держа куль мокрой одежды. Мокрые волосы были заплетены какой-то замысловатой короной, лицо ярко розовело, карие большие глаза блестели. Вася Фуджи глядел на нее озадаченно.

Валя кивнула на дверь, и он пошел мыться. Ей-то он наказал все выстирать, а самому то же делать не хотелось. Да и смены, как говорится, белья нет. Но все же взялся и он за стирку. И, все закончив, хорошенько выкрутил штаны и надел их. Рубашку и свитер надевать не стал, а пальто надел на голое тело, как и Валя. И потопал к вагончику.

В вагончике было прохладно, Валя ходила в куртке.

— С легким паром! — приветствовала она.

Вася взглянул на нее растерянно.

— Ну, так в деревне говорят всегда, — объяснила она.

— А, как в кино, — ответил Вася. — В этом дурацком… постоянно перед Новым годом крутят… Так и называется, зараза…

Вскоре он почувствовал, что в вагончике все-таки холодно, и посетовал, что Валя не удосужилась затопить печку. Да и вещи надо сушить. Он вышел за дровами.

Железная печка быстро нагревала вагончик. Минут через двадцать стало уже жарко. Валя расстегнула пальто.

— А на что повесим-то одежу? — спросила деловито она.

Вася принялся искать веревку, но обнаружил только моток проволоки и натянул ее через весь вагончик. Валя повесила свою одежду, а потом и Васину.

Вася сходил за очередной порцией дров и, вернувшись, чуть не выронил поленья. Валя ходила в трусиках и лифчике. Он стоял и смотрел на нее. Она зыркнула в его сторону.

— Вася? Чего?

Он кашлянул.

— Вот… дерьмо-то… — пробормотал он, сгружая поленья, и снова посмотрел на розовую Валю.

— Чего, чего? — говорила она. — Жарко-то, душно, аж парит, как летом перед грозой.

Вася сел на свою койку в пальто.

— У тебя же штаны мокрые, Васечка, — сказала она, подходя и трогая штанину. — Вон лужи натекли. Сымай. Сушить надо.

— Ладно! Высохнет, — ответил Вася, но встал, пощупал матрас, потом провел рукой внутри пальто.

Пришлось штаны снять и повесить.

— А в лапсердаке не жарко? Не жарко-то? А? А? — говорила Валя заботливо.

— Нет, — ответил Вася, утирая бусины пота на одной щеке, потом на другой.

Быстро темнело, Валя зажгла спичку, склонилась над лампой. Вася отворачивался. И снова смотрел на ее спину, бедра. Корону она развязала, и мокрые концы волос прилипли к спине.

Гребешок лампы затрепетал под закопченным стеклом. Валя наполнила чайник водой, поставила его на печку.

— После бани положена рюмочка-другая, — проговорила она, — а мы попьем чайку. У нас в деревне пили с липовым цветом.

— Водку? — спросил Вася.

— Чай. А водку и не пили совсем.

— Да ну? — спросил Вася.

Она кивнула.

— Ага. Только самогон да бражку, ежли невтерпеж было.

— Хых-хахы-хи-хи, — засмеялся Вася. — А я уж было подумал, там у вас ислам все приняли, что ли.

Валя посмотрела на него и перекрестилась.

— Или… там и была Святая Русь. Так бывает, ищешь, ищешь, а оно рядом, — добавил он.

— Ты ищешь? Васечка? А? А?

— Я? Да это Никкор чего-то замудрил насчет Святой Руси, мол, в поиски ударился. И меня хотел впрячь. Какая еще… хыхыхых-хи-хи-хи… Я же атеист, Вальчонок. Ни во что не верю. А ищу свободу.

Чайник задребезжал крышкой. Валя насыпала заварки.

— Про Святую Русь — это сказки поповские, — говорил Вася, наливая чая в кружку. — Не было никогда. Русь — это вечные пытки да казни. Вот в это поверишь. Меня, зараза, пытали. Я это сам знаю. Теперь гоняют, как зайца, хых, кролика этого новозеландского. Вот дерьмо-то полное.

Валя протянула руку и погладила его по волосам.

— У тебя снова волосы мокнут, — сказала она. — Сыми лапсердак свой.

По лицу Васи и вправду катился пот.