Помоги проекту - поделись книгой:
Вторая ночь повторила первую, разве что Станислав Николаевич перебрал с вином и заснул на диване. Вероника же лежала на свежих, стиранных испанскими руками простынях под нежно шумящим кондиционером, с открытым для запаха моря окном, и думала, стоит ли этот мужчина её любви или нет.
С одной стороны, она была у него в долгу: он подарил ей путешествие, тепло, море, вкусных устриц и омаров, приятное вино и не менее приятную компанию, рассказы о своих путешествиях по Азии в молодости. С другой стороны, она не любила его так, как считала, должны любить друг друга мужчина и женщина. Да, он был ей приятен, он был мил, он был учтив, но не было того, самого желанного чувства, не было страсти, не было постоянного влечения, не было так называемого, единения душ, сформулированного когда-то Вероникой. Был лишь вакуум, который надо было чем-то заполнить, но кроме физической близости и бутылки «просекко» заполнить его было нечем. На третью ночь Вероника, съедаемая чувством вины, решилась. Она тихо вышла из комнаты в гостиную, где Садомский при свете старинного торшера читал какую-то рукопись, напечатанную на листах стандартной бумаги, сшитых в папку. Она вышла без одежды, просто так, давая понять партнеру, что она ждет от него. И Садомский понял, он отложил папку, улыбнулся, поднял ее на руки и понес обратно в комнату, нежно опустил на кровать, молча, без слов, разделся.
Вероника не смотрела на него, она лишь отдавала долг, как привыкла отдавать. В какой-то момент он показался ей неприятен, она ощутила потребность вырваться, убежать, исчезнуть, но реальность не отпустила ее, и она лишь тихо стонала от неги, что природа дала людям для продолжения рода, а может быть, просто потому, что мужчины у нее не было достаточно давно.
Станислав Николаевич вернулся из комнаты Вероники к себе на диван в гостиную. Он понимал, что нельзя бросать женщину, особенно после первой ночи, надо шептать ей слова, надо благодарить ее за счастье любви, но ему было лень. Он что-то пробормотал Веронике на ухо, погладил локоть и ретировался от разметанной по кровати девушки. Да, удовольствие было получено, но не то, не так, как, например, с бешеной Паниной. Все было как-то пресно, скучно, обыденно. «Все-таки, – думал Садомский, – некоторые женщины, пусть даже нежные и заботливые, в постели становятся обычными бабами, без огонька и сумасшедшинки».
Хотя он допускал, что скованность первого раза могла оказать своё влияние, поэтому особо не переживал. До конца отпуска оставалось еще три ночи, может, всё и наладится.
Взяв рукопись Паниной, он увлекся; текст был прекрасно адаптирован, интересен, а еще он нашел там то, что так долго искал. Вторая книга подтверждала его догадки, и он, удовлетворенный, жадно продолжал вчитываться в строки распечатанного на принтере перевода, оставив Веронику одну, желая, чтобы она заснула и не докучала ему поцелуями и ненужными уже ласками.
Глава 7
В лето семь тысяч двести восемьдесят второго года.
На грязноватой после летнего ливня с грозой улочке маленького городка, возле унылой церкви, внутри блестящей мокрыми темными бревнами крепости, стояли два человека, одетых несмотря на лето в зипуны. Оба были бородаты, давно нечёсаны, из-под валеных шапок клочно и дерзко торчали жесткие курчавые волосы.
Поодаль от этих двоих стояла толпа диких злобных башкирцев в стеганых драных халатах, малахаях и колаксынах, они грозно сверкали черными глазами, громко ржали на своем языке, их руки лежали на рукоятях кривых восточных сабель, которые недавно пускали в ход. По сравнению с башкирцами двое русских выглядели вполне пристойно и не так страшно. Оба были при саблях, пистолетах, засунутых за кушаки, повязанные поверх зипунов; один опирался на длинную тяжелую фузею. Говорили они тихо, как бы скрывая речь свою от снующих туда-сюда казаков и прочих прохожих, коих, впрочем, было немного.
– Слышь, Иван, Петр Федорыч гутарил, мол, на Казань пойдем ноне. Припасы заберем из Осы – и вниз по Каме.
– Ну, слыхал, Осип, – спокойно отвечал второй казак.
– Так ты смотри, зимой уж Осу брали, государь пожалел, сейчас спалить желает. А с Уфы войско прет царское, там их туча, не сдюжим мы, чую нутром.
– Да не бзди, паря, у нас сам главный полковник Салават с тысячами башкирцев, глянь, какие звери, – кивнул тот, кого звали Иваном на толпу иноверцев.
– Вот покамест давим – башкирцы с нами, а как нас давить будут – уйдут в свои степи, и ищи-свищи, знамо. Не подмога они нам, не подмога. Да сам подумай, на Казань идти – это же куда! Почти к Москве, а там пушки. Здеся отбили пяток – да разве то прибыль? У них-то, у амператрицы – тыщи. С саблями супротив пушек не попрешь, раздавят, как тараканов.
– Ты, Осип, говори напрямки, чего задумал, не тумань, – коротко ответил Иван.
– Отщепляться надо, Ваня. Погибель чую. Уйдем на Дон али вниз Волги степями, в вольницу. Тут нам не сдюжить.
– Сбежать чё ль хошь, Осип? Предать Петра Федоровича, царя-батюшку нашего?
– Дак ведь своя-то рубашка ближе к телу, Ваня. Так и посмотри на царя, Петр ли он Федорович, али обман все? Я вот на монете смотрел на амператора Петра, деда его – не похож мордой. И так, и сяк вертел – не тот. Рази так может быть? И стала бы родная кровушка на родную походом идти? Чай, Екатерина-от ему сродственница, а они рубятся в хлам.
Иван закатил глаза в раздумьях, потом тихо сказал:
– Так и я также разумею. Но как нам на Дон-то уйти? Везде войска. Не пройти, поймают – на дыбу али в петлю – разговор один. Не, вниз не пройти, а тут места дикие, всё войско за нами гнаться не будет. Надо на север.
Осип покачал головой:
– На севере зачахнем. Зима сурова тута. И мест не знаем, также сдадут – и каюк.
– А я вот что скажу, помнишь, под Кунгуром взяли одного малахольного, у десятника Микиты Кобелева в прислужках сейчас, как его, черт, – Иван трижды перекрестился на маковку деревянной церкви, – Михайло, кажись. Он же туточки, местный, с севера. Мы его еще допрашивали, из кержаков, шел куда-то на восток землю искать неведомую. Давай его подобьем, он пойдет, у десятника ему несладко сапоги чистить да бороду чесать.
– А и верно. Пошли в избу, там он. Десятник на выгуле, он один. Поговорим.
И двое казаков, осторожно обогнув толпу диких башкирцев, направились в один из домов, стоящих внутри крепости, что готовилась к огненной геенне.
Тихо заглянув в домик, который занял десятник Микита, двое казаков зашли внутрь, приклонив головы у низкой притолоки, перекрестились на икону в углу, осмотрелись. Горница была пуста, лишь в сенях слышался какой-то шорох. Иван вышел обратно в сени, там затрещало что-то, и он втащил в горницу за шкирку слабо сопротивляющегося мужичка небольшого роста, молодого по лицу, да грязного и убогого по одежде. Мужичок слабо сопротивлялся, издавая тихие стоны:
– Изверги, отпустите меня, Христом-богом прошу, ведь шел себе, не трогал никого, почто вы меня в полон да в кандалы? Хуже никонианцев гоните, диавольские порождения!
– Не хули попусту. Дело к тебе имеется. Сдюжим – отпустим.
Мужичок перестал ворчать, пытливо посматривая на двух здоровых казаков.
– Тебя как звать-от?
– Так Михаилом кличут.
– Во-во, Михайло, стало быть. Так и помню, – Иван уселся на лавку, посадив на табурет напротив Михайлу, – так вот, стало быть, хочешь воли?
– Хочу, да никак не найду. То государевы люди, то вы, разбойники, меня тревожите попусту.
– Разбойники не мы, мы военные люди его Величества Петра Федоровича, истинного амператора.
– Разбойник он, а, знать, и вы тож, – не унимался Михайло.
– Заткни хлебало, – сурово произнес Осип. Михайло осекся, спрятал лицо.
– Ты не серчай, паря, выслушай. Ты, знамо, местный будешь?
– Не, не местный. Я с Керженца, с лесов. Там у меня батя, мать, брательников и сестер десяток. Голодно там стало, я старший, батя сказал – лишний рот не выдюжим – вот я и подался, куда все наши уходили, вдоль по Волге, потом на тракт, опосля лесами на Обву. Там наши с Керженца приросли, да не сладко и там. Местный люд гонит, пахать не дает, я ходил, ходил, не принимают, самим жрать нечего. А в Ильинском погосте так и вовсе грамоту накатали барину, мол, пришлые раскольники лес воруют да землю прибирают. Всех погнали в леса, а в лесах местных одна прорва гнилая да комары. Вот я и пошел дале, а тут вы, разбойники.
– Окстись, не то юшку по морде размажу, – опять грозно осек его Осип.
– Ну а столько ты жил тута и где обитал-то? – все еще ласково спросил Иван, не поддерживая строгого Осипа.
– Да жил летов пять. Как погнали с Обвы, ушел лесом по Каме вниз, там наткнулся на избушку. В ней зырянин один жил, последний, старый, у него все ушли за горы, а он доживать остался. Ну, у него и пребывал, силки ставили, рыбу брали, на хлеб меняли шкуры. Он-то, зырянин тот, совсем слепой был, вот я ему и помогал. Одно противно – Христа не признавал, всё своим поганым богам молился. Да ничо, сжились, а в ту зиму зырянин помер через харкание, кровь горлом шла. Ну, я похоронил его да пошел.
– Куда ж пошел-то?
Михайло смутился и ничего не ответил, потому что то место, куда он шел, было сокровенным и особенным. И знать про него табачникам-обливанцам, разбойникам и душегубам было незачем. Да казаки и не спрашивали дальше, спросили лишь одно:
– Дорогу туда, где жил, знаешь? На север же это?
Михайло кивнул, свободнее вздохнув, что разговор про тайное не продолжился.
– На север, по Каме, тут дней пять, ежели пехом, а верхом и того меньше.
– Покажешь? Потом отпустим.
Михайло кивнул, казаки приказали собираться и выходить за стены крепости, где они будут его ждать к ночи. Тот засобирался было, но дождался, пока казаки уйдут. Для чего они хотели уйти на север, ему было неинтересно: для Михайлы главное было уйти от них, двинуться вновь в путь, пусть тяжелый и полный опасностей, пусть голодный и холодный, но приводящий в конце концов в самое прекрасное место на земле, в рай земной для таких, как он, хранителей древлего благочестия, русского духа и истинной веры.
Их, начиная с изверга Петра, да что там Петра, с воцарения всех Романовых, подлого их рода, погоняли жестоко пособники типа Никона, насаждая неправду и разрушая устои русского жития, подменяя истинную веру богомерзкими греко-римскими уставами, новокнижием, трехперстием диавольским и антихристовым ходом супротив солнца. И не было в земле русской уже места древлему благочестию, а лишь разврат и гонения. А то место было лишь там, куда стремился Михайло, да не дошел далее Кунгура.
В ночь вывели казаки Михайлу из крепости, шли тихо, чтобы не разбудить спящих на посту у ворот караульных. Лошадей не взнуздывали – копыта стучат, боялись. А как спросят, куда это они в ночь, да еще перед походом великим на Казань? Точно в петлю отправит их государь, названный Петр Федорович, в прошлом казак Емелька, Пугачев сын. Как ни уговаривал Осип Ивана фузею тяжелую бросить, тот отказался, пригодится, мол. Шли долго вдоль реки, ручьи миновали, реку малую, деревню большую обошли по заливным лугам, да под утро утомились, Михайло лишь шел бодро, таща на себе узел на суковатой палке.
– Эй, братва, давай встанем, употел весь, – прохрипел Иван, бросая ружье. Все остановились, присев на кочковатую землю.
– Далеко еще брести? – спросил Осип Михайлу, тот кивнул, мол, еще далеко.
– А чего у тебя в узле-от, мил человек, – кивнул на котомку Михайлы Иван, доставая покамест из своего мешка лук, краюху хлеба да соль. Поделил всем честно, поровну, челюсти дружно захрустели луковицами. Михайло нехотя развязал узел, из него выглянули корешки книг. Иван потянулся за одной, сломив сопротивление хозяина:
– Да не балуй, не отберу, поглядеть токмо.
Одна книга была огромной, старой, с пожелтевшим пергаментом и кожаными толстыми корками. Иван открыл ее, посмотрел на красивую вязь букв, послюнявил палец, пролистнул.
– Чего, небось, грамоте учён?
Михайло кивнул, осторожно доставая книгу из огромных лапищ Ивана.
– Учен немного, Псалтырь читаю, жития, молитвослов. А эту не могу, греческий знаю маленько, да тут не греческий…
– Неужто разные языки разными буквами писаны? Башкирцы, чай, на своем балакают, так и пишут не по-нашему, что ль? Чудеса… – Осип уважительно посмотрел на Михайлу.
– Всяк язык по-разному записывается, как повелось с Вавилонского греха. Вот эта книга на языке персидском писана, еще так же татары пишут. Но я сей язык не знаю, – милостиво пояснил Михайло, укладывая книгу в узел.
– Так на кой ляд ты ее таскаешь? Раз читать не силен?
Михайло смутился, но ответил:
– Сию книгу дал мне тот старый зырянин. Она ему от отца досталась, тому от деда и так далее, кто когда ее принёс – зырянин не помнил. Просто красивая она, вот и таскаю.
– А там у тя еще чего? Вон, гляжу, новая, листы свежие, корки липовые.
– А это просто пустая.
– Вот те раз. Как так пустая? А ну-ка дай-ка, – Иван взял вторую книгу, открыл, удивился.
– И верно, пусто. Ни знака, ни малевки. Ну, ты даешь, брат, одну прочесть не можешь, втора пуста. Это-та тебе на кой?
Михайло явно смутился, отвернулся было, щеки раздул, да после ответил:
– Эту я писать буду. Про то, как шел в края далекие. Да хотите, вот про вас напишу.
– Эхма, хватил, паря. Про нас! – казаки заржали. – Ну, коли не шутишь, пиши, чё ж не писать, пусть мы как государи будем, раз о нас писать будешь. Вот дает паря!
Пока казаки смеялись, Михайло аккуратно книги в узел обратно завязал, чтобы уж дальше не любопытствовали. А та заветная книга, которая лежала снизу, была невзрачна и мала, но про нее-то и не хотел он рассказывать чужим, там путь весь был описан до самой страны, что звалась Беловодием, где древлее благочестие было в законе, и староверы жили в благодати, и даже епископы у них были и попы, и церкви маковками блистали. То была его тайна, его крест, и желал он сам книгу написать и принести ее в Русь, дабы уже все ревнители старой веры встали враз да пошли туда, так написать, чтобы дорога была для своих торная, а для чужих – недоступная. А еще утаил Михайло про то, что к книге персидской прилагалось и зырянин отдал тож. И что в краях далеких хотел он с толмачом или языку обучившись, сам ту книгу старинную прочесть, потому что чувствовал в ней мощь и благолепие, истину великую и тайну древнюю.
Казаки поели, отдохнули. Осип вновь спросил Михайлу, далеко ли ещё, трудно ли будет, тот ответил, что еще немало речек, а опосля городок с заводом, да не один, да в городе том воинская команда, а обходить еще далече. Казаки почесали немытые волосы, а Иван изрек:
– Так мы не дойдем, догонят али поймают. Чего-то думать надо, мужики.
– Лодку надо, Ваня. На лодке уйдем тихонько, и от берега далеко можно пройти.
– Лодку. Да где же ее взять-от?
– Айда на берег, поглядим. Река рядом, деревня была, рыбалят всяко, утро еще.
Казаки осторожно выглянули из кустов на берег реки: и впрямь, вдоль берега двигалась рыбацкая косная о паре весел, с мужичком.
– На ловца и зверь, – угрюмо сказал Осип, вышел на открытое место, предварительно скинув зипун и кушак с пистолями и саблей, помахал одинокому рыбаку. Тот заметил, подгреб к берегу.
– Чаво тебе, православный?
– Лодку не продашь? Целковый.
– Да как продать? Одна у меня, кормлюся ей. Не, за целковый не отдам, пять рублёв.
– А ты подойди сюда, договоримся.
Рыбак доверчиво вышел на берег, закинув весла в лодку, вытер руки об одежонку, подошел к Осипу, ожидая торга и заветных рублей, да кудлатый Осип ухватил его за горло, вытащил нож из сапога, да и воткнул в шею между ухом и ключицей, повернув лезвие вдоль горла. Рыбак осел, крик не прошел, кровь залила гортань. Иван быстро подбежал, вместе они оттащили тело в прибрежные кусты. Михайло с ужасом смотрел на все это, лишь всхлипывая:
– Да что ж вы делаете-то, погубители-христопродавцы?
Осип, вытирая нож о траву, тихо перекрестился, прочитав молитву:
– Упокой душу раба твоего, Господи, – а потом повернувшись к Михайле, сказал: – У Господа людишек много, более, чем у царя, одним больше, одним меньше – он и не заметит. А этот потом бы пришел к себе в сельцо, да и рассказал бы о нас – и плакала жизня наша, пропала бы не за грош. Одна жисть супротив трех – хороший расклад. Да и целкового у нас нет, разве что алтын наберется. Ну, чего расселся, толкай косную, в путь пора!
Казаки затолкали сопротивляющегося Михайлу в лодку, отчалили и, тихо подгребая веслами, направили ее в сторону севера.
Утро как начало жизни – время надежд, радости и красоты. Утро не дает повода к размышлениям о вечном: о жизни и смерти, о боге и дьяволе, как бывает под вечер. Утром все кажется волшебным, бесконечным, красивым; утро порождает ощущение полноты существования, насыщает силой и немного – счастьем. Вот и в это утро, начавшееся для Михайлы жестокостью и смертью, жизнь и природа брала свое: лежа в лодке на своем узле, он долго смотрел на разгорающееся солнце, а после уснул почти младенческим сном, лишь иногда подергивая ногой, обернутой в онучу под старым протертым лаптем. Косная, подгоняемая двумя сильными гребцами на веслах, знающими свою цель и дорогу к ней, резво бежала вверх по Каме, иногда пересекая стрежень в погоне за более тихими, почти свободными от течения прибрежными заводями и затишками. В этих заводях нет-нет, да и плеснется крупный осетр, непонятно для чего вылезающий на поверхность из царства своего придонного. Часто виднелись круги от жирующей вездесущей щуки, стайками, разбегаясь от хищника, взлетали над водой мелкие серебристые рыбки. Утро медленно переходило в день, день в вечер, вот уже на берегу открылось село с маковками церкви. Слышен был смех девичий, громкие голоса мужиков, гоняющих девушек по берегу в надежде на любовь горячую, гоняющих с шутками и прибаутками, без устали, как будто и не было тяжелого летнего дня, сенокоса, который ныне случился ранний.
– Чой за сельцо? – потряс очнувшегося едва ото сна Михайлу Иван.
Михайло протер глаза, прищурился, приставил ладонь козырьком ко лбу.
– Оханск это, город. Нам бы вправо уйти.
Казаки дружно взмахнули веслами, перебираясь через быстротекущую Каму к другому берегу. Переночевали на том берегу, костер не жгли – опасались. Потрапезничали чем бог послал, завалились на траву прибрежную, захрапели молодецки. Только Михайло не спал, всё смотрел, как бы утечь. Утреннее событие вновь встало у него в глазах, тот ужас смертоубийства ради деревянной лодки, то расчетливое и спокойное действо, тот грех смертный. Не мог он с разбойниками вместе, не мог, уйти надо было. И встал тихонько Михайло, когда полная луна, как око божие, вышла из-за редких туч, поднял свой узел на плечо да пополз в кусты, но голос остановил его:
– Э, паря, куды? Не моги, не заставляй взять еще грех на душу, хотя вся душа в грехах – уж некуда боле. Но бог не выдаст – авось простит, а тебя жалко, молод ишшо. Вертайся, спи покуда. Не то прирежу. – Осип смотрел на Михайлу по-доброму, без гнева, но твердо и страшно. Глаза его черные грозно блестели в лунном свете.
Осел Михайло, испугался, вернулся на место, прилег на узел, да так и лежал до утренней зорьки не сомкнув очей, пока не сморил его сон, в котором приходил к нему тот убиенный рыбак и просил его: «Помолися за меня, помолися за убийц моих, помолися за людей злых и добрых, живых и мертвых, может, легче нам станет всем мучиться и на земле, и на небесах, и в геенне огненной. Бог-от не видит страданий наших, а ты помолися – авось голову обернет, авось увидит и сжалится». Ушел рыбак, проснулся Михайло – казаки уже косную сталкивают с отмели, весла готовят.
Прочел молитву Михайло, совершил уставные метания да в лодку полез – иного пути не было. И вновь косная под весельными взмахами пошла рассекать носом воды темной Камы, все стремясь на север в борьбе с волнами, стремящимися на юг.
Тиха река Кама, небыстрая, малолюдная, лишь лодка вдали покажется да исчезнет в многочисленных заливчиках, затишках да притоках из малых быстрых ручьев.
Иной раз громадина расшивы вылезет в утренней заре, ощетинившись веслами и хлопая полотнищем паруса; если присмотреться, то по берегам можно увидеть коломенки и барки, поднимающиеся кверху, скрипящие воротом якорного каната под натужные крики команды: «Эх, взяли!» Поутру рыбацкие артели, не по нужде, по призванию собирающиеся вместе, тянут сети на берег, кряхтя от удовольствия, от ощущения тяжести добычи: частика, а иной раз и коренной, красной, осетра или юркой стерляди. Заводы на Каме стоят поодаль, лишь пристани выдают их расположение. Заводы скрываются у запруженных малых рек, в версте-двух от берега, и не слышен на реке шум их молотов, не заметен жар печей, не виден люд работный, ползающий на низеньких башкирских лошадках в черной утробе матери-земли в добыче руд. Тиха река Кама, и много сокрыто по берегам и в глубине её тайн, которые не в силах раскрыть человек, а может, и не стоит их раскрывать: пусть себе таятся вечно.
Поделиться книгой: