Свое время

Он подхватил с пола свой рюкзак — и оказался внизу, где Арна раздавала автографы малолеткам, обнималась на прощание с потными серокостюмными дяденьками из местной власти и благодарила квадратных тетенек из ДК. Богдан подошел, Арна взяла его за руку, улыбнулась напоследок веерной, всем предназначенной улыбкой — и тронулась машина, джип Серого, куда поместились они все, включая гениев-кадавров и их инструменты, любовно сложенные в багажник за сиденьями поверх ящиков с пивом: Богдана все время кололо чем-то в шею, острым и музыкальным. Но у него на коленях сидела Арна, нет, ну надо же, такой громадный автомобиль, а она не нашла себе лучшего места, чем у меня на коленях…

— Тут церковь, мне сказали, — сообщила Арна. — Шестнадцатого века, с фресками. Поехали посмотреть!

Джип развернулся посреди улицы, прямо через сплошную, словно занесенный на льду, и поехал в противоположную сторону. Все всегда и везде ехали и шли туда, куда она говорила.

— А твоя подружка? — хулигански шепнул Богдан.

— Лялька? К Ляльке успеем.

Он и не сомневался.

Церковь оказалась маленькая и облупленная, совсем темная внутри, в еле заметных росписях стен Богдан мог различить только смутные фигуры, похожие на стога сена или привидений, и призраками же бродили вокруг неприкаянные кадавры, — а ей, Арне, было интересно, она то и дело останавливалась возле какого-нибудь неясного святого, и весело восхищалась, вся превратившись в одно сплошное «ух ты!», и тут же оказывалась возле совершенно другого, у противоположной стены.

— Богдан, ты посмотри, какие у нее глаза! У Богоматери, видишь?! Сто процентов, она писала стихи!.. И колыбельные, наверное, пела этому, маленькому своему…

— Наверное.

Он привык соглашаться с ней сразу, мгновенно, без зазора, что бы она ни говорила — потому что произнесенное Арной по определению становилось правдой, звенящей и абсолютной. И еще потому, что панически боялся опоздать, не поспеть за ней, выпасть из ее времени.

К Ляльке заявились с огромным тортом, придирчиво выбранным в мегамаркете на окраине города, потому что кондитерский ассортимент в магазине по дороге Арну не устроил. Лялька оказалась толстушкой с многочисленными, Богдан так и не сумел их пересчитать, кошками и котами, она повисла с визгом на маленькой Арне, а когда отпустила, две кошки, дымчатая и рыжая, как по команде, прыгнули на тонкие Арнины плечи к великому восторгу кадавров. От тортика остались одни развалины, Лялька кричала, что с такими друзьями фиг похудеешь, Арна увлеченно заглатывала кусок за куском, ей не приходилось переживать за какое-то там девчоночье похудение — на такой скорости, в таком ритме. Замедленный, осоловевший от горячего чая Серега периодически вспоминал про пиво, шашлыки и свою дачу.

И вот они, совершенно без перерыва — по крайней мере, Богдан его не отследил, не запомнил — сидели в кружок на берегу неопределимого водоема, пахло тиной и дымом, звенели комары, от которых Арна пряталась, затянув по самый нос капюшон ветровки, и ко всем по очереди приставала огромная любознательная собака, и везде валялись банки из-под пива, и шипел железный ящик мангала, а первая партия шашлыков оказалась недожаренной — потому что спешили, чуть было не влез с поучениями Богдан: ну какой, какой смысл торопиться, если можно просто делать все быстро?!

Откуда-то взялась гитара, и кадавр Мишка, тронув струны, постучав по обечайке и покривившись, двумя движениями ее подстроил и профессионально залабал Цоя, и Арна запела, и это было так невероятно и потрясающе, что Богдан изумился, почему она не поет со сцены, а только читает стихи. И боялся подпеть, но все подпевали, тем самым автоматически, без усилий, ускоряясь до ее ритма, и он присоединился тоже, потому что куда страшнее было отстать. Песня кончилась, Мишка, привстав, замахнулся на Арну гитарой: мол, не умеешь петь — не пой, чем пищать мимо мимо нот!.. И Богдан напрягся, готовый на все, и Серый бросился на выручку гитаре, а Костик напомнил про поезд. Но Арна сказала — успеем, и все поверили, не было случая, чтобы она не успела. И под аккомпанемент смеющегося, — ну конечно же, он прикалывался, — Мишки спела еще, на английском, кажется, из Оззи Осборна, свою, как она сказала, любимую…

И снова они — тук-тук, тук-тук, тук-тук — ехали в поезде, в одном купе с кадавровыми инструментами на верхних полках, а сами кадавры, и даже Костик с рыжехвостым Владом (который раньше норовил навестить в самую неподходящую минуту свой синтезатор), смирно курили в там­буре или пьянствовали в соседнем купе. Арна сидела, повернувшись к темному окну, и ее отражение двоилось на вздрагивающем стекле, и даже в неподвижности в ней было столько скорости и ритма, что Богдан не решался протянуть руку к ее плечу, боясь промахнуться, разминуться во времени.

Какой это по счету наш поезд? Прикусил губу, добывая из памяти ответ на такой, казалось бы, элементарный вопрос. Первого начались гастроли… Сколько дней мы уже в пути? Он никак не мог вспомнить, и это напрягало, так бывает всегда, если вдруг самая простая и ненужная мелочь выпадает из памяти, издевательски крутится где-то вокруг и не дает себя поймать.

— Арна?

— А?

— Какое сегодня число?

— Не знаю, это к Костику, он следит за маршрутом. Тебе надо в институт?

— Нет! — он аж вздрогнул, а может, это поезд тряхнуло. — Я так спросил.

Конечно, ему надо было в институт. На восьмое, это Богдан помнил точно, поставили первый модуль, на который он, в отличие от заранее дрожащих девчонок, возлагал определенные надежды: что серьезное, без дураков, испытание покажет всем, и преподавателям, и самим первокурсникам, кто есть кто, расставит по ранжиру, и неслучайные люди — если они среди нас есть — проявятся на общем пестро-сером фоне, и свои узнают своих. Кроме того, куратор Григорий Вениаминович обещал, что завалившие модуль будут автоматически отчислены на первой же сессии, но в это Богдан как раз не верил, как и вообще в силу взысканий и запретов. С физикой подобные вещи не проходят, да и просто не имеют смысла: либо ты понимаешь и/или хочешь понять — либо…

Тук-тук, тук-тук, тук-тук. Неясные огоньки за окном, незнакомые, взаимозаменяемые, переменные. Впрочем, определить координаты в пространстве было легко: выйти в коридор, где между тамбуром и купе проводника подрагивает на стенке вагона расписание, табличка с конкретными географическими названиями в левом столбце — и условно-бессмысленными цифрами в правом. Время.

Со временем было непонятно все. Все вообще.

Кажется, позавчера вечером — или два дня назад? — Богдан, зарядив, наконец, мобилу в комнате общежития, где они сбросили инструменты и куда точно — он несколько раз переспросил и Арну, и Костика — точно-точно собирались еще вернуться, дозвонился матери и выдохнул свое «со-мной-все-в-порядке-не-волнуйся», в ответ вместо ожидаемой ругани, спасение от которой было лишь в отключении с линии, а лучше и телефона вообще, донеслось озадаченное молчание. Конечно, потом мать все же заорала практически по тексту, но эта пауза, момент непонимания сигнализировал однозначно: волноваться она еще не начинала. Но я же к тому времени не ночевал дома?.. сколько ночей?!

Потом он позвонил Вероничке, единственной из девчонок на курсе, кто не только прицельно стрелял глазками по сторонам, но и прилежно конспектировал все лекции и записывал задания вплоть до номеров страниц — по неискоренимой привычке отличницы, ничего общего не имеющей с интеллектом. На вопрос о степени ее готовности к модулю Вероничка выдохнула восхищенно: ну ты и отве-е-етственный, Богданчик! Она еще не начинала нервничать и паниковать тоже.

На гастроли они выехали первого. Это было последнее о времени, что Богдан помнил точно.

— Ложись спать, — посоветовала Арна. — Завтра въежаем в дивный шахтерский край, там могут начаться манцы.

Манцы начались еще до Богданова пробуждения. Как он восстановил потом задним числом, на какой-то промежуточной станции от поезда отцепляли пару-тройку вагонов, а в одном из них ехали звуковая установка и Влад, ехали нелегально, по договоренности с проводником — как, как ты договаривался, сволочь?! — орала Арна на Костика, когда Богдан разлепил глаза, — и надо было за неполных семь минут стоянки перезагрузиться (такое легонькое компьютерное слово, ага) в правильный вагон, где не было свободного места даже в тамбуре, а проводник ничего не желал знать. Но к тому времени, как разлепивший глаза Богдан предложил свои услуги в качестве одной человеческой силы, все уже вроде бы уладили. Во всяком случае, они опять куда-то ехали, и громыхали инструменты на верхних полках, и ящики с техникой загромождали все пространство, при малейшей попытке пошевелиться впиваясь в бок и подсекая под колено, и тянулась за окном бесконечная степь с вкраплениями терриконов, похожих на пирамиды для фараонских чиновников средней руки. Но судя по тому, как отчаянно Костик ругался с кем-то по мобиле, продолжая материться безадресно, когда пропадала связь, проблемы не кончились. Арны в купе не было, и Богдан ничего не понимал. Обращаться к Костику, изрыгающему многоэтажное, не представлялось разумным, а вот у Влада, чья мрачная рыжая физиономия торчала из-за ящика напротив, он рискнул спросить:

— Что-то не по плану?

— Руки!!! — заорал Влад, хотя Богдан ничего и не думал трогать.

И тут купе тряхнуло, ящики поехали прямо на Богдана, так что и правда пришлось выставить руки, подхватывая сооружение; прибыли. Хотелось бы знать, что теперь.

— Что ж вы тормозите так?! — заорала, возникнув, Ар­на. — Выгружайтесь!!!

Их никто не встретил, и кадавры волокли инструменты на себе к концу перрона, куда Костик подогнал что-то похожее на милицейский бобик, а Богдану удалось прицепиться на время к установке Влада, поминутно вопившего: «Руки!», и смыслов в его любимом слове звучало много. А потом вся команда с вещами толпилась сиротливым табором под черным ходом очередного ДК (Богдан уже навострился распознавать такие здания в любом ракурсе), на крыльце курили какие-то мужики в спецовках, свысока бросая любопытные взгляды, а маленький нервный дядечка в сером костюме выговаривал Арне, что он, конечно, помнит, и все в силе, и он сам только рад бы, но время, время…

Арна ему сказала. Вроде бы цензурно, однако воспроизвести Богдан бы не смог — а дядечку затрясло мелкой дрожью. Спустив голос, как сморщенный шарик, до дрожащего шепота, он признался:

— И наверху кое-кто против. Лично я только за, но там…

Она больше ничего ему не сказала. Просто двинулась вперед, и человечек с монашески возведенными глазами остался позади, в неактуальном прошлом, а он, Богдан — за очередными кулисами, под какофонию настраивающихся инструментов и Владово «Руки!» монтируя установку, а потом Арна уже стояла на сцене, и он ничего не успел — ни понять, что же все-таки происходит, ни даже заглянуть к ней в гримерку.

— Тьфу ты, — протянул сиплый мужской голос совсем близко. — И кто ее, шлюху, на сцену выпустил?

Богдан обернулся молниеносно, готовый дать в морду, прибить, изничтожить!.. и сглотнул, глупо стискивая кулаки.

Рядом с ним за кулисами стоял один из давешних работяг, прокуренный, небритый, словно припорошенный пылью серой щетины — и медленный, страшно медленный. Он, Богдан, успел бы не то что надавать по морде, а и даже измолотить этого дядьку в котлету, прежде чем тот пошевелился бы в ответ. Его оскорбление не могло достичь Арны в принципе, безнадежно отстав от ее времени. Богдан и сам тоже начал отставать, каждая секунда, потраченная на рассматривание этого типа, была словно крюк, прицепленный к буксующему грузовику. Арна уже, кажется, закончила читать.

— Фигасе, а как мы выйдем? — спросил, зачехляясь, кто-то из кадавров. — Видали, что там делается?

Влад выглянул и присвистнул.

— В курсе, — злобно бросил Костик. — Это Присяжного люди. Местный авторитет типа от профсоюзов. Нас пре­дупреждали.

— И что теперь?

— Как что? — прозвенела Арна. — Пойдем!

Богдан едва лишь выглянул за окно и увидел толпу, заполонившую площадь перед ДК, некоторые были с транспарантами — а прочитать их получилось уже внизу, на ходу, стараясь не отстать от Арны, шагавшей словно сквозь строй, и строй не расступался, а вязко расползался перед ней, словно студень или желе. «Проституткам не место на сцене!», «Шлюха, вон из нашего города!», «Порнография — не стихи» и совсем уж непонятное: «Полтороцкий — сутенер!»; фамилию Богдан вроде бы знал, но не помнил откуда.

У людей, которые это держали, были застывшие, а вернее, очень-очень медленные лица. Кажется, они и вовсе не замечали ни стремительную Арну, ни следующих за ней кадавров с инструментами, ни Влада, самолично транспортирующего на тележке железнодорожного вида свою бесценную установку. Впрочем, бобик ждал за первым же углом.

— Присяжный платит десятку за митинг, — по-деловому пояснил Костик. — Если с транспарантом — двадцать. Тут депрессивный регион, половина шахт закрыта, для людей это деньги.

— Все равно козлы, — пробормотал Влад.

— Ага, проживи с семьей на пенсию бабушки, тогда поговорим.

— Но слушали же, — сказала Арна. — И люди в зале, и эти, на улице — все слушали! Такую аудиторию прикольно работать, чтобы до каждого дошло. Самый кайф.

Про замедленного, но очень искреннего работягу за кулисами Богдан не стал ей говорить. И спрашивать тоже никого ни о чем не стал, хотя в который раз ни черта не понял в случившемся. Чужая жизнь неслась вперед на огромной скорости, и все его силы целиком уходили на то, чтобы не отстать — разобраться же в этой жизни, не говоря уже о том, чтобы сделать ее хоть частично своей, казалось абсолютно нереальным.

Они снова ехали в поезде. А только что ведь погрузились, спрессовавшись, в бобик с правильной надписью на кузове — «Люди». Богдан до сих пор не привык, ускоренное время выпадало из его восприятия целыми блоками, окончательно сбивая ко всем чертям внутренние часы и календарь. И как назло, на глаза никак не попадались настоящие, бог с ними, с часами, хотя бы календари.

Он проснулся раньше Арны, раньше всех, за окном брезжил рассвет, превращая скучные коробки большого индустриального города в нечто розовато-фантастическое. Рассветы стали очень длинными, и закаты тоже, только по ним, мимолетным промежуточным состояниям, и было заметно, как далеко мы оторвались от всеобщего, астрономического времени, завязанного на вращение Земли. «Мы» — очень удачное слово. Позволяющее искусно вылавировать в сторону от вопроса, который все чаще настойчиво перегораживал путь: а что здесь и сейчас делаю лично я?

Арна. Только ведь, если честно, то девяносто процентов своего пришпоренного времени о нем, Богдане, она не помнила в принципе. Арна работала концерты, разруливала проблемы в диапазоне от взаимодействия с местными до фальшивящих инструментов, она вникала во все, начиная с обязанностей Костика и заканчивая жизнью и творчеством каждого из кадавров. И в то же время она азартно путешествовала, не пропуская ни одной встречной достопримечательности и везде выискивая новые, неохваченные туристами, и в каждом городе непременно навещала старых и заводила новых друзей и знакомцев, и ни с кем не отказывалась выпить в гримерке, поесть шашлыков на природе или закатиться в самый шикарный ресторан местного значения, и при любой возможности слушала аборигенских поэтов и музыкантов, необидно критикуя, а чаще искренне восхищаясь без грамма лести… А я делаю вид, что все это зашибись как интересует и меня. Просто чтобы оставаться рядом. Чтобы не отстать.

А еще я с ней… Когда и где, кстати, это было в последний раз? Гримерку Богдан помнил, и тот корсет с бесчисленными веревочками, и кушетку, и громадное зеркало — но в каком городе и, главное, сколько дней назад?

Может, она в каждую поездку берет с собой такого вот мальчика. Ей так удобнее. Не надо тратить лишнего времени.

Арна спала, с головой накрывшись полосатой простыней с логотипом железной дороги, только из-под синей кромки выглядывал краешек ее головы: шелковистая шерстка, светлый пух, она уже начала понемногу зарастать и несколько — сколько? — дней назад спрашивала Богдана, не отпустить ли ей волосы. Он сказал — отпустить, и был уверен, что она в тот же день побреется наново, до сверкающего бильярдного шарика с татуировкой над ухом, смешная, непостижимая, что ей какое-то мое мнение? Но пока не побрилась и золотилась в лучах пролонгированного рассвета, и Богдан привстал, наклонился и поцеловал — легонько, чтобы не разбудить.

Она не проснулась. Сползла простыня, открывая лицо с безмятежно сомкнутыми ресницами и тоненькую шею, а потом сами собой шевельнулись, выпрастываясь, руки, потянулись в безошибочном направлении, обняли его за шею и притянули к себе. При этом не оставалось ни малейших сомнений, что Арна спит, и даже наверняка видит хороший сон, и ей не нужно просыпаться — чтобы все успеть.

Но я так не хочу.

Богдан резко выпрямился, сбрасывая ее такие теплые и непривычно безвольные ладони, тут же рухнул от внезапного толчка на свою полку и отодвинулся подальше, подкрепляя случайность осознанным действием. А еще я прямо сейчас и здесь, на вокзале, пойду в кассу и возьму себе обратный билет. Я ни с кем не ссорился, ничего не изменилось, но вечно же так продолжаться не может, правда? Это не мои гастроли, не моя жизнь, не мое время.

Чужой город за окном впустил в себя, под квадратный мост-недотоннель, и мимо потянулись низкие строения, параллельные рельсы и гусеницы грузовых поездов: приехали, вокзал. По вагону бегала проспавшая проводница, хлопала дверьми купе и заполошно выкрикивала имя города в связке с «кому?», словно предлагала его купить. Ну да ладно, мы-то успеем. Не было прецедента, чтобы мы куда-нибудь не успевали.

Он обернулся и увидел, что Арна уже сидит на полке, обхватив руками колени, полностью одетая, умытая и с рюкзачком в ногах, она даже успела куда-то деть вагонную постель с синей каймой, чему, конечно, было глупо удивляться. Богдан кивнул ей и начал сгребать в ком свои простыни — медленно, как уж умел. Потом как-нибудь ускорюсь. Может быть.

— Концерт в семь, — негромко сказала Арна. — Я вот думаю…

Пауза предполагала его реплику, и Богдан молча зырк­нул через плечо.

— Пускай себе Костик с кадаврами селятся и занимаются сценой. А мы с тобой погуляем. Просто полазаем по городу с утра до вечера. Вдвоем. Я тут была пару лет назад, но совсем уж пролетом… Ага?

— Предложение, от которого он не сможет отказаться, — пробормотал Богдан.

— Чего?

Она улыбнулась — и всю его тщательно взращенную иронию в один миг вынесло сквозняком в полуоткрытую наискось верхнюю четвертушку окна. Вставало солнце, сверкали вагоны-цистерны на соседнем пути, за ними вырастало помпезное здание вокзала, а в перспективе расстилался ослепительный, нескончаемый, невероятный день впереди. Вдвоем.

— Ага, — сказал Богдан.

И они уже завтракали в придорожной кафешке, сами, безо всяких кадавров с их инструментами, ужужжавших ку­да-то на железнодорожной тележке, как будто так и надо — Арна, если хотела, могла ничего никому не объяснять. На зеленом пластиковом столике стоял букетик, а кормили очень вкусно и очень дешево — Богдан заплатил, не сморгнув, и Арна не сказала ни слова, хотя с самого начала поездки объявила во всеуслышание, что за все платит государство в лице Сергея Владимировича Полтороцкого, поскольку удалось пробить не только патронат, но и нехилые такие суточные; кадавры отреагировали слаженным «ура». Но сегодня мы вдвоем, решил Богдан, и никакого Полтороцкого нам не нужно.

— Что у вас тут есть интересного? — спросил он у кассирши, типичной привокзальной блондинки лет тридцати-шестидесяти. — Ну, в городе? Что посмотреть?

— А чего тут смотреть, — медленно, словно растягивая каждый звук, включительно с согласными, теперь большинство людей вокруг разговаривали так, ответила она. — Город как город. Заводы, промзона…

И тут ее осенило внезапной улыбкой:

— А вы на колесе покатайтесь. У нас в парке колесо обозрения, — и добавила газетной цитатой: — Самое высокое в Европе!

— Ух ты! — сказала Арна.

— Спасибо, — улыбнулся Богдан.

Но до колеса, начинавшего работу, как предположила кассирша, с десяти, еще оставалась масса времени, и сначала они просто лазали, начиная от вокзала, без направления и цели, выбирая себе то одну, то другую улицу — то широкую, утыканную витринами закрытых бутиков и салонов мобильной связи, то узкую, тянущуюся вдоль бесконечного заводского забора и вдруг выруливающую на проспект, гигантский, двойной, с рядом тополей посередине и офисными высотками по краям; все это было запружено толпами утреннего народа, бестолкового, спешащего и очень-очень медленного. Казалось, нереально пройти между ними так, чтобы ни на кого не натолкнуться, вызвав, мягко говоря, удивление — но Арна быстро наловчилась лавировать, и Богдан шел в ее фарватере, за руку и на шаг позади, как ходил с ней всегда. Ну и что? Мы вместе, вдвоем, и какая, к черту, разница, кто кого ведет. Никто их, конечно, не замечал, это было привычно, но все равно прикольно до жути.

А потом уже сразу оказалось колесо, куда они пришли первыми и единственными — будний день, а декретные мамочки и няньки с детьми еще не продрали глаза, — и всю здоровенную махину, чей механизм был древним и простым, но конструкция реально циклопической и впечатляющей, запустили только для них одних. Желтая четырехместная гондола покачивалась, поднимаясь над ветвями золотых и светло-коричневых деревьев в лазурное, без единого облачка, небо. А внизу постепенно, словно раскрывалась диафрагма, разворачивался город: в сердце его был огромный парк в роскоши осенних красок, синели удивленные глаза двух озер со смешными лодочками, из аллей по краям прорастали улицы с оживленным движением разноцветных машинок, а коробки домов делались все более плоскими, прячась в мозаику крыш, разбегавшихся по кругу в бесконечность, и ослепительно сверкала, извиваясь, большая река, и белые кораблики толпились на речвокзале, а заводы и фабрики по берегам дымили празднично, будто гигантские корабли, и золотились кое-где церковные купола, и все было щедро сбрызнуто желтым, багряным и охристым — а что, зеленый город, сказала Арна, и получилось очень смешно.

В самом верху, прямо посередине огромного неба, она вскинула над головой кулачки с выставленными указательными пальцами, и звонко выкрикнула «бдыщ!», и Богдан тоже выстрелил пальцами в небо, и тут надо было остановить время — вот просто так, с размаху, рванув на полной скорости стоп-кран! — но, конечно, у него не получилось, даже не успелось как следует подумать об этом, как в высшей точке уже оказалась соседняя, красная гондола, а они спускались вниз, навстречу растущим кронам осенних деревьев и лоткам с пирожками и мороженым.

Богдан купил Арне арбузное, похожее на мусульманский полумесяц на палочке, а себе эскимо, и они пошли дальше, облизывая мороженое и строя планы; вернее, планировала Арна, успевшая увидеть сверху массу всего интересного и требующего немедленного рассмотрения вблизи, а его, Богдана, идея прокатиться по реке на кораблике была отброшена как попсовая, ну его, кораблики и речки есть во всех областных центрах, ну кроме нашего, конечно, ты не знал? Город окончательно проснулся и забурлил, как муравейник, суетясь торопливо и бестолково, опаздывая, не поспевая за собственным временем.

 — Ну тогда я не знаю, — сдался Богдан. — Это же не туристический город.

— А мы, по-твоему, туристы?

И понеслось. Они потолкались во дворе местного универа, среди посеребренных статуй мускулистых интеллектуалов и живых студентов, спешащих на занятия, и Арна что-то такое выяснила, выцепила тайное знание, недоступное чужим. И они уже лазали над рекой, разыскивая в красных колючих кустах культовое место силы, магии и шары, оказавшееся бетонным кольцом, расписанным граффити, где Арна тут же устроила фотосессию, и Богдан старательно щелкал камерой ее серебристой мобилки и вдруг обнаружил, что они просочились за проходную какого-то завода вслед за работягой с повадками диверсанта, обещавшим провести даже в сам цех первичной сборки! — совершенно секретно?.. ух ты! В цех, правда, их так и не пустили, но ничего, они уже единственные брали билеты в кассе пустого и гулкого местного художественного музея, Богданчик, ты не понимаешь, у них тут настоящий Тинторетто!.. А затем он томился в каком-то тесном магазинчике, где Арна посекундно показывалась из примерочной: как тебе? — уникальные совершенно шмотки, я беру, и это тоже, и зеленые штаны! В этих штанах, державшихся непонятно на чем, открывая нежную пупырчатую полосу кожи там, где кончалась ветровка, Арна затусовалась с целой стаей здоровенных белозубых парней, оказавшихся юниорами местного футбольного клуба, того самого, ты хотя бы футбол смотришь?! — и увлеченно вела переговоры о проникновении на их тренировочную базу в пригороде; еще и это, нет, представь себе, не смотрю, никогда я не любил футбол, тебя бы с батей моим познакомить, вот он да, тоже фанатеет не по-детски… Смешной ты, ладно, не пойдем. Тут еще бассейн есть! Против бассейна ты, надеюсь, ничего не имеешь?

Больше Богдан не огрызался: не было ни смысла, ни сил. Плавал в бассейне под открытым небом в семейных трусах, втискивая потом мокрый зад сразу в джинсы, влезал на верхушку террикона, оплавляющего жаром подошвы кроссовок, обедал в шахтерской столовой под развесистый мат в адрес местной власти и облеченную в предвыборные лозунги любовь к центральной, потом разглядывал слайды на дырчатом куполе планетария и чучело огромной степной птицы в краеведческом музее, и пил баночное пиво на кромке фонтана, обсиженного, словно воробьями, местными неформалами…

Он уже не въезжал ни во что вокруг и почти ни на что не реагировал. Не хватало оперативной памяти, как жаловался регулярно его старенький ноут. Внутренние файлы сыпались из перегруженных ячеек, теряясь по пути, и не было надежды когда-нибудь вернуть эту информацию, сброшенную на полном ходу бешено несущегося времени. Получается, в тот прошлый раз, когда они полетели на море вдвоем, Арна его жалела, не разгонялась на полную катушку, и по жизни ей, наверное, тоже приходится притормаживать, считаясь с чужим временем, с ее непутевой командой, устроителями концертов, зрителями… Да, сегодня же еще вечером концерт. И потом пьянки-посиделки-шашлыки с кадаврами у каких-нибудь старых и новых друзей, и к полуночи на вокзал, и снова поезд, куда мы дальше? — да пофиг.

Я так не могу.

Он не просил пощады уже не из гордости или стыда, а только потому, что не мог поймать подходящего, да нет, любого, хоть какого-то, самого кратчайшего момента.

Когда Арнин голос зазвучал со сцены, перекрывая жарким шепотом инструментальную какофонию, Богдан упал ничком на неизменную кушетку в гримерке, к липкому целлофану щекой — и рухнул в убийственный сон, словно покатился с железнодорожной насыпи, на полной скорости рванув стоп-кран.

Наверное, они о нем забыли. Проснулся он от лязга ключей и негромкой старушечьей ругани, на которую где-то за дверью уверенно и наповал ответила звонким шепотом невидимая Арна. Сел, промаргиваясь; в чернильной тьме полуоткрылся бледно-светлый прямоугольник и скользнула внутрь тоненькая фигурка.

— Ну вот, — сказала Арна. — Я им с самого начала говорила, что ты здесь. Идиоты.

— Почему? — сонно и глупо спросил Богдан.

— Думали, ты смылся.

Она уже была тут, с ним, на нем, везде; она разгонялась, увлекая его за собой, и ничего не оставалось, кроме как стиснуть ее птичьи плечи, обнять, прижаться, ввинтиться — и двигаться вместе с ней, набирая обороты сумасшедшей, нормальной нашей скорости, вдвоем, синхронно, в унисон… и немножко цепляясь, держась за нее, как всегда.

И потряхивало узкую полку в купе, еще более неудобную, чем кушетка, но какая нам разница?.. И летело вперед — тук-тук, тук-тук, тук-тук — наше время.

А потом Арна спала, она всегда отключалась мгновенно и безмятежно, заряжая во сне свои внутренние аккумуляторы безразмерной емкости, а он, Богдан, выспавшийся за вечер, переполз к себе и валялся, глядя на бегущие по потолку полосы от фонарей: мы едем по цивилизованным местам, наверняка скоро станция, забыл спросить, в каком городе мы завтра выступаем — хотя зачем это мне?..

Он вдруг подумал, что ни разу с начала гастролей, за все так и не подсчитанное время с первого числа, не открыл честно взятый с собой ноутбук, да что там, даже и не подумал, не вспомнил — ни разу! — о том, что волновало его на самом деле. Моя физика, моя тема, то, о чем мне всю жизнь было не с кем поговорить, но всегда опережавшее на мысленный порядок всех окружающих и все вокруг — застопорилось, засбоило, отстало, поплелось, ненужное, в хвосте, я и забыл. У меня просто не было времени.

Ноут лежал черт-те где, кажется под Арниной полкой, не достать; но можно хотя бы в голове смоделировать, прокачать с того места, где я остановился тогда, обозначить проб­лемные узлы, присмотреться пристальнее, подумать. Вот только сначала замедлиться, чуть-чуть, и еще немного, потому что мысль не выносит таких безумных скоростей…

…Он разлепил глаза и снова зажмурился от яркого солнца, и увидел Арну, сидевшую на соседней полке, словно птичка на жердочке, подобрав под себя колени. Арна щебетала по мобильному, как Богдану показалось сначала, очень быстро и потому непонятно, а потом, прислушавшись, он сообразил, что еще и на чужом языке.

Кажется, по-французски.