Американский Голиаф

– Зачем он вообще здесь нужен? – спросил Джордж.

– Он помогает, – ответил Буркхарт – Нельзя знать, когда Эдуард скажет что-нибудь полезное. С гениями всегда так.

– Будьте вы оба прокляты! – вопил Эдуард, дребезжа прутьями.

Всю ночь Джордж сооружал форму из нескольких слоев истыканной иголками бумаги. Утром он расплавил в котелке свинец и отлил шипастый молоток, получивший имя Железная Дева. Когда молоток остыл, Джордж обрушил его на голубое тело исполина.

– Зачем? – возопил Залле.

– Шрамы и поры, – объяснил Буркхарт.

После гипс был выскоблен железными щетками. Молоток и щетки добавили колоссу несколько веков, но голубой оттенок держался прочно.

– Все равно баклажан, ха-ха, – объявил Залле.

Все следующие дни Герхардт Буркхарт отмечал на листке каждый дополнительный рабочий час. По ночам он подводил итог растущему долгу Джорджа Халла. Деньги выходили хорошие, но не совсем. Между Эдуардом, который бредил, и Джорджем Халлом, который сходил с ума, Буркхарт начинал сомневаться в собственном здравомыслии. Иногда ему мерещилось, будто исполин жалуется на что-то на бессловесном языке.

– Мистер Хол, – сказал Буркхарт, – и вам и нам нужен отдых. Вы возитесь с ним уже четыре дня буквально без перерыва на еду и питье. Если вы не отдохнете, поедете в этом ящике к своим родным.

– Нужно довести до ума, – сказал Джордж.

Он свалился на следующее утро перед самым рассветом. Буркхарт выбивал Железной Девой новые поры, когда вдруг заметил, что клиент отключился. Оставив Джорджа лежать там, где он упал, Буркхарт ушел варить кофе, затем принес чашку Эдуарду Залле.

– Хватит трястись, – сказал Залле. – Выпусти, я хочу размяться. Все болит от судорог.

Буркхарт отпер самодельную клетку, радуясь, что его друг вновь обрел некое подобие нормальности. Каменотесы пили кофе, поглядывая на сопящего Джорджа.

– Лучше бы я его никогда не видел, – сказал Залле. – Он доставляет мне неудовольствие.

– Не мучься. Все уже кончилось, – утешил его Буркхарт. – Завтра я выставлю его вон вместе с этим рябым сатаной.

Залле обошел исполина, вглядываясь в остатки своих трудов и напевая «Танненбаум».[18] Буркхарт опустил веки и с облегчением вспомнил, что следующий их заказ – обыкновенный святой Петр.

Буркхарт открыл глаза, когда услышал гоготанье Залле. Партнер поливал каменного человека какой-то жидкостью. У Буркхарта защипало в носу.

– Что это?!

Его громкий крик вернул из забытья Джорджа Халла.

– Кислота, – пояснил Залле. – Серная кислота. Она его разъест. Пусть улетает в свой воздушный замок.

Залле был водворен обратно в клетку, Халл с Буркхартом вылили на исполина не одно ведро воды, однако дело было сделано. Голубая кожа уступила место тошнотворной смеси серого и коричневого. Прожилки в камне стали почти черными. Колосс пах мокрым прахом.

Джордж Халл бухнулся на колени и обратился к Богу со страстной речью. Буркхарт, поразмыслив, решил предложить скидку. Закончив речь, Джордж расцеловал Герхардта Буркхарта и расплатился сполна чистым золотом.

Чикаго, Иллинойс, 5 ноября 1868 года

Истыкан. Исклеван. Изукрашен. Выглажен. Вытравлен. Было ли уничижительным последнее насилие? Или я стал краше? Никогда не одобрял тщеславия. Однако если я – это моя оболочка, то хотелось бы знать, улучшило или ухудшило мою наружность кислотное крещение. Ранен. Теперь раскачан. Поднят и брошен в новую постель. Эта мягче. Взяли и вынесли. Откуда? Куда?

Кардифф, Нью-Йорк. 14 ноября 1868 года

По первому осеннему морозцу Аарон Бапкин скакал на кобыле Пегасе из Лафайетта в Кардифф. Долина Онондага взрывалась цветом. Каждое дерево – поэма. Каждый лист – праздник. Скоро этот красный, золотой и оранжевый мир обернется печалью льда. Жизнью, окутанной снегом. Белым королевством безмолвия. Но каков путь к смерти! Тщетный, будто закат солнца.

Подбирая мелодию, Аарон выдувал из гармошки бессвязные звуки. Мысли его были так же невнятны, как и эта музыка. Из головы не шла абсурдная книга, что лежала сейчас в переметной сумке. Вчера вечером ее сунула Аарону в руки миссис Ильм, когда они столкнулись на лестнице. Хозяйка дважды хрюкнула – в устах сего критика это было серьезным одобрением.

Книга провозглашала Америку Святой землей, в которой некогда, словно кролики, резвились библейские исполины. Допущение автора, христианского миссионера по имени Турк, представлялось абсолютно нелепым, однако очень интриговало.

Скача в Кардифф, Аарон раздумывал о том, что если бы в долине Онондага и вправду водились исполины, то как среди них не оказаться жидам. Огромный еврей выбирался в его воображении из зарослей, перегораживал тропу и, помахивая посохом, громоподобно объявлял:

– Шма Исраель Адонай элохейму Адонай эхад! Слушай, Израиль, Господь Бог наш, Господь един. А теперь отвечай, где тут самая короткая дорога на Сиракьюс?

– Как ты думаешь, Пегги Бескрылая? – спросил Аарон свою усердную кобылу. – Это действительно земля исполинов? Нельзя быть такой циничной лошадью. Известно ли тебе, что всего пару месяцев назад некий француз, мосье Ларто, выкопал у себя во дворе кроманьонца? На юге Франции, где все танцуют без штанов. Слыхала песенку? Если у французов завелись кроманьонские лягушки, то почему бы у янки не быть исполинам? Посмотреть на этих шлабов,[19] так можно подумать, они произошли от бегемотов. Всякое бывает.

Отыскав ферму Ньюэлла, Аарон натянул поводья.

– Нет, ты только погляди. Листья все сухие. Сосны и те бурые. Почва – песок. Что тут вырастет? Посмотри на лошадь или на амбар. Будто гнилые зубы. Корову видала? У нее даже вымени нет.

Вышел Чурба Ньюэлл встретить знаменитого еврейского водного колдуна. Аарон Бапкин брал десять долларов – и смех и грех. Деньги Джорджа Халла как пришли, так и уйдут. По мнению Чурбы, затея была глупой. Если на ферме Ньюэлла что-то и водилось в изобилии, так это вода. Силосная яма была пуста, однако колодец всегда полон. За амбаром журчал ручей. Чурба нуждался в новой воде, как в новых тараканах.

– Добрый день, мистер Ньюэлл. Аарон Бапкин меня зовут. Миссис Ильм передала мне вашу записку.

– Говорят, у вас талант, – заметил Чурба, пока Аарон слезал с кобылы. – Вот и поглядим. Моя земля идет вон от тех деревьев и до холма, за домом забор.

– Прекрасное место, – сказал Аарон. – И вид замечательный.

– Я уведу лошадь, так что можете работать.

– Ее зовут Пегаса.

– Я бы предпочел копать у амбара, – сказал Чурба. – Может, найдете место.

– Уже поздно начинать копать, – сказал Аарон.

– А то я не знаю? Смысл в том, чтобы докопать к весне. Но браться надо сейчас, а как же я возьмусь, если не знаю где?

– Это верно, – ответил Аарон. – Надеюсь, я вам скажу.

– Да уж, за десять долларов, пожалуйста, скажите, – проворчал Чурба.

– Десять долларов – это доллар в год за десять лет воды, – сказал Аарон. – И еще пятьдесят лет бесплатно. Вон там ваш старый колодец?

– Я его заколотил. Вода то кислая, то мутная. Черпаю из ручья, когда он чистый, но там почти весь год болото.

Развернув фасонный платочек, Аарон достал лозу.

– Перед работой я бы хотел чуть-чуть помолиться. Молитва на иврите, но вы не волнуйтесь. Я прошу Господа направить мою руку.

– Чего я не слышу, то мне без разницы. – Чурба перекрестился. – Отведу лошадь к амбару. Жена покормила бы вас ланчем, да говорят, ваши не едят то, что мы.

– Я бы взял яблоко, – сказал Аарон.

Чурба с Пегасой зашагали по сухому полю; Аарон закрыл глаза, покачался туда-сюда и произнес благословение на вино. Странно, что у пустынного племени не нашлось отдельного благословения на обычную воду, однако Аарон полагал, что вино можно распространить на все жидкое пространство. Фантастический дар, несомненно, требовал почтительных слов, особенно если подумать, сколько иголок и катушек, выкроек, булавок и ярдов полотна нужно продать разнообразным дамам, чтобы заработать десять долларов.

Розыски подземного потока обычно занимали не один час проливания пота. Однако на этот раз молитва принесла быстрые дивиденды. Не успел Аарон сжать покрепче свою раздвоенную палочку, как та подпрыгнула, словно кузнечик. Аарон еле ее удержал. Лоза звенела, куда бы он ее ни направил. Он стоял над целой ванной, ферма Ньюэлла, можно сказать, плавала.

В таких условиях было и вовсе непонятно, отчего пересох старый Ньюэллов колодец. По этой земле можно брести с завязанными глазами, проткнуть ее пальцем и найти озеро. Так почему же ферма до сих пор не сад Эдемский? Аарон вспомнил историю про убитого человека, – видно злобной и мстительной была та душа.

– Так близко к амбару? – удивился Чурба, когда Аарон отметил для колодца место. – Даже лучше, чем я думал.

– Видели палочку? Сказать по правде, я подумываю взять с вас два доллара вместо десяти. Вы уверены, что старый колодец уже не спасти?

– Не лезьте в мои дела! – огрызнулся Чурба. Колодец он заколотил просто на всякий случай – вдруг лозоходец окажется чересчур любопытен. Опасный, подозрительный и могущественный еврей этот Бапкин. – Вы получите столько, на сколько мы договаривались. Вот вам яблоко.

– Это для лошади, – сказал Аарон. – Пегги говорит вам спасибо. Если моя работа принесет удачу, пожалуйста, не постесняйтесь рассказать друзьям и соседям. Я живу рекомендациями. Станет потеплее, принесу вам товаров для двора и еще каких мелочей. Возможно, миссис Ньюэлл…

По дороге к дому Аарон наклонился к Пегасиному уху прихлопнуть кружившего над ним слепня.

– Вся долина полна призраков, – сказал он. – Их тут больше, чем кустов. Зверью вряд ли есть до них дело, а вот люди нервничают. Кто без причины, кто с причиной. Возьмем Уильяма Ньюэлла. Придавило человека. Знаешь, как его здесь зовут? Чурба. А знаешь почему? Потому что этот человек наполовину репа, которой никогда не встать во весь рост. Видала его огород? Как судорога на лозе. А свинью? Была б кошерная, все равно не стал бы есть. А кур с желтыми перьями? Сколько молока дает корова без вымени? А это лошадиное привидение тебе ничего не рассказало? Выброшу-ка я его яблоко. Что-то мне подсказывает, без него тебе будет лучше. Кто знает, что за червь живет в сем плоде? Кто знает, какими соками питаются корни дерева, его взрастившего? Ты заметила, что я не спросил мистера Ньюэлла о песнях? Думаешь, забыл? Ничего я не забыл. Мне страшно их слушать.

По кружному пути, 19 ноября 1868 года

Питер Уилсон, ломовой извозчик из Чикаго, доставил громадный ящик к железной дороге «Грейт-Вестерн». Груз – 3370 фунтов брутто – пришлось затаскивать на платформу лебедкой. Человек, нанявший Уилсона, некто Герман Хупер, сказал, что в ящике сложен обработанный мрамор, заказанный неким миллионером для отделки вестибюля своего особняка. При этом Хупер нудел и придирался ко всему так, будто в ящике покоилось тело его почившей матушки. Уилсон, беспечный парень, рад был видеть, как неистовый Хупер уезжает тем же поездом.

22 ноября ящик прибыл в Делавэр к Лакаванне. У Великого подвесного моста, где скрещивались железнодорожные пути, за перегрузкой наблюдал некий Мартин Моричес, сообщивший кондуктору, что действует по поручению Сайруса Филда,[20] пожелавшего иметь самый лучший камень, дабы воздвигнуть монумент в честь своих работников, прокладывавших атлантический кабель.

Отправку ящика в Сиракьюс взяла на себя компания «Нью-Йорк сентрал», наблюдал за погрузкой Руфус Трум, представившийся агентом скульптора Джона Роджерса,[21] которому понадобилась бронза для его новейшего творения – памятника Чистокровной Ратлесс, выигравшей первые Белмонтские скачки.

После этого Сиракьюсская и Бингемтонская линии, а с ними, разумеется, нервный охранник Притчард Доббс доставили ящик к терминалу железнодорожной компании «Эри», где Бартон Берлман заплатил шестьдесят семь долларов за путь до Юниона, штат Нью-Йорк.

Вволю нагулявшись, контейнер пролежал невостребованным на станции Юнион до двадцать восьмого ноября. Затем он был вручен мистеру Гибберсону Олдсу, предъявившему нужные бумаги. Под наблюдением Олдса ящик с немалыми трудностями водрузили на взятую в прокат повозку. Услуги проката включали команду грузчиков и опытного возницу, которому мистер Олдс уплатил семьдесят семь долларов пятьдесят два цента.

В сумерки и морось Олдс и повозка отправились в пятидневное путешествие до Кардиффа. Вознице по имени Лумис Зейн было сказано, что сей тяжеловесный груз представляет собой табачный пресс превосходной и доселе неизвестной конструкции, а потому подробности следования надлежит держать в секрете.

Измученный мерзкой погодой, ветками, падавшими с деревьев, колеей и стеганием лошадей, одна из которых то и дело показывала свой отвратительный нрав, молчаливый Зейн не сводил глаз с дороги. Он не заметил, как проливной дождь размыл все то, что было прежде Хайрамом Холом, Гибберсоном Оддсом, Германом Хупером, Мартином Моричесом, Руфусом Трумом, Притчардом Доббсом и Бартоном Берлманом, оставив на их месте щеголеватого Джорджа Хаяла.

Перед тем как сбежать в Юнион, Джордж целую неделю провел в Бингемтоне в лоне семьи. Когда же Саймон и Бен достаточно прониклись Джорджевыми рапортами о продажах и убытках, а сам Джордж последними семейными достижениями, он убедил брата и отца в необходимости короткого путешествия на юг, чтобы завязать прямые контакты с табачными фермерами и разнести весть о сигарах «Дядя Том» по Виргинии, обеим Каролинам, Джорджии, Алабаме и Миссисипи, где чернокожий лес разросся особенно густо.

Саймон колебался, беспокоясь за Анжелику. Однако Джордж сказал, что Анжелика рассеянна, погружена в себя не выказывает интереса к процедуре, которая может привести к вынашиванию плода и отец согласился. С надеждами и благословениями Джордж уехал в Дикси, откуда, сделав крюк, встал на мокрую дорогу в Кардифф.

Глотая в пути дождевые капли, Джордж все лучше понимал, сколь радует его эта восхитительная двойственность. Становилось ясно, чему ухмыляются разоблаченные шпионы, пока их привязывают к столбам. В миг, когда расстрельная команда прицеливается, ружья щелкают и пули летят из стволов в сердце, эти люди, должно быть, слышат потрясающую музыку.

– Мерзкая, вонючая, рвотная, гнилая погода, – сказал Лумис Зейн.

– Погоняйте, – сказал Джордж. – Погоняйте, сэр.

Бриджпорт, Коннектикут, 29 ноября 1868 года

– Я видел развалины Иранистона, – сказал Барнаби Рак. – Должно быть, славная была арена.

– Копия дома короля Георга в Брайтоне, где я не раз бывал в гостях, – ответил Ф. Т. Барнум, раскручиваясь в кожаном кресле. – Мне жаль этого скромного домика; жена моя, Чарити, тоже переживает.

– Пожары – ваша Немезида. Сначала Иранистон, потом – дважды – Американский музей.

– В первый раз мой музей сожгли в бессмысленной злобе – южные мятежники отняли у меня двадцать три года жизни, – сказал Барнум. – Но мартовский пожар оказался много хуже. Отстроить заново, а после смотреть, как все рушится, – человека послабее это сломало бы.

– Вас, должно быть, тот пожар разорил.

– Один мой парализованный друг как-то сказал: «Мы с параличом уживаемся мирно». Хуже всего слухи, которые пошли гулять после обоих пожаров, – говорили, что Барнум сделался Прометеем и в надежде поправить дела сам поднес спичку. Карикатуры, где за мной ходит пожарный с корзиной песка. Дорогая реклама, должен вам сказать, мистер Рак.

– Собираетесь ли вы строить новый цирк? В Нью-Йорке ждут, что вы вскоре вернетесь и напустите на город новые чары. Генерал-с-Пальчик рассказал «Горну»…

– Генерал-с-Пальчик расскажет что угодно, лишь бы пресса ухватилась за его имя. Нет, не думаю. С некоторых пор моя жизнь посвящена общественному служению, и это меня устраивает. Планы Барнума скромны – сперва он баллотируется в конгресс, потом начнет президентскую гонку. Надо только покончить с очередной командой жуликов. Сам я голосовал за Гранта с Колфаксом. Во-первых, Грант глупее. Во-вторых, лучше Улисс Грант и Скайлер Колфакс, чем Горацио Сеймур и Фрэнсис Блэр. Горацио и Фрэнсис и рядом не стояли с Улиссом и Скайлером! У этих даже имена звенят колоколами. Давай, Улисс, вперед, Скайлер! Такие люди и должны вести нас на погибель. В любом случае большинство голосует за самого наглого, а значит, за Гранта. Барнум предпочитает быть с победителем.

– Значит, я должен сказать читателям, что Ф. Т. Барнум посвятил себя политической карьере? Вместо друммондовых лучей и театральной рампы лимонный свет кабинета?

– Говорите. Этими же словами.

– Сэр, вы уверены, что электорат пойдет за человеком, который ранее показывал ему русалку Фриджи, склеенную, как потом выяснилось, из тел рыбы и животного? Или бородатую даму – по словам многих, вовсе не даму. Или кормилицу Джорджа Вашингтона, Джойс Хет, чей истинный возраст оказался на восемьдесят лет меньше тех ста шестидесяти, которые вы ей приписывали?

– Выяснилось? Что выяснилось? Я лично стоял рядом с русалкой, бородатой леди и Джойс Хет, которая выкормила грудью Вашингтона и доказала это забрызганными молоком документами.

– Но вы же сами признали, что это подделки.

– Подделкой было мое признание. Позволительно ли будет напомнить вам, мистер Рак, что вы обращаетесь к члену законодательного собрания штата Коннектикут? К любимому сыну не самого иррационально мыслящего города Бриджпорта? Разумеется, моя публика меня поддержит. Ей ли не знать, что, будь то в конгрессе или на посту президента, Барнум всегда обведет этот мир вокруг пальца. Нация будет благоденствовать при таком лидере.

– Меня беспокоит ваша история, – сказал Барнаби. – А также философия. Где грань между розыгрышем и ложью?

– Розыгрыш – это хорошо. Очищающая клизма для любого крепкого политика. Лучшее противоядие от ханжеской помпы и лекарство для надутых индюков. Готов признать, что в некоторых случаях розыгрыш может оказаться ложью, однако ту ложь, что приносит людям вред, невозможно отнести к розыгрышам. Никогда не говорите Барнуму в лицо, что он лжец. Я здесь самый искренний патриот, я друг Америки и ее защитник. Так и передайте электорату «Горна».

– Ваша удача зиждется на обмане доверчивых зрителей, и вы утверждаете, что вами движет альтруизм?

– Как только люди разучатся смеяться над собой, мы увидим пожар гораздо страшнее того, что уничтожил мой дом и мое дело.

– Я много раз бывал в вашем «Новом американском музее». Это коллекция пустяков, подделок и пустой породы. Древности из подвала. Подлинники не отличить от фальшивок. Голова идет кругом, особенно у детей – ваша выставка их не столько учит, сколько дурачит.

– Что такое подлинник? Что такое подделка? Триумф этого музея – лишнее напоминание о том, насколько они схожи. И вы не правы насчет детей. Ребенок узнает, что такое розыгрыш, раньше, чем родную мать.

– Но если розыгрыш удался и принес доход, нет ли соблазна повременить с разоблачением? Обман, ставший догмой, может оказаться хуже пожара.

– Хуже пожара не может оказаться ничего. Лучше – тоже. Огонь – это пища гурмана, которая никогда не насыщает. Огонь жесток, как время. Время и огонь выравнивают игровое поле, они – алхимики, что превращают вчерашний кошмар в завтрашнюю ностальгию. Время и огонь несут нам будущее. Они расчищают грядущий день от нашего грошового оптимизма. Барнум побывал жертвой обоих и не держит на них зла… Мистер Рак, мои последние слова достойны бумаги, а также по меньшей мере хохота. Вы ничего не записали и забыли рассмеяться. Я подозреваю, молодой человек, что ваша беда коренится в вашей молодости. Молодость всегда чересчур серьезна.

– Если я кажусь вам чересчур серьезным, то лишь потому, что обращаюсь к Барнуму-кандидату, а не к Барнуму-клоуну. Я восхищен Барнумом-артистом. Однако Барнум-политик меня настораживает.

– У самых близких моих друзей длинные руки, мистер Рак, и длинные носы, чтобы вынюхивать выгоду. Ваш карандаш проигнорировал еще один афоризм. Дайте мне знать, когда найдете разницу между кандидатом и клоуном. А пока я считаю ваше поведение непозволительно дерзким, о чем и сообщу вашему начальству. Когда будете уходить, секретарь вручит вам гравюру с моим портретом, – это весьма удобно для печати. А также пальто. Интервью закончено.

Кардифф, Нью-Йорк, 30 ноября 1868 года

Берта Ньюэлл сидела и смотрела на грозу. Женщина то и дело прижимала нос к стеклу, точно в сговоре с мерзкой погодой.