Помоги проекту - поделись книгой:
Вернувшись в кабинет, преподобный Турк заметил, что на столе красуется бутылка из-под виски. Видела или нет? Этикетки не было. В бутылке могла храниться мазь для растираний. Или даже одеколон. И потом, женщина она сдержанная, незлопамятная, а сегодня так озабочена своим братом, что вряд ли задумается, с чего это вдруг ее духовный наставник надумал крутиться, как дервиш, с кукурузным початком в кальсонах. Невинные примут все. В этом их невинность.
Кардифф, Нью-Йорк, 10 июля 1868 года
Уильям С. Ньюэлл, или Чурба для всех, кто его знал, обозревал свой убогий надел. Пруд вонял серой, почва не желала принимать семена, скряги-деревья производили настолько кислые плоды, что даже летучие твари не решались доверять свои личинки всем этим яблокам, персикам и гнусным вишням; сарай заваливался набок, дом напоминал пещеру, коровы были мрачны, козы сердиты, куры плешивы, кот обрюзг, у пса повыпадали зубы, жена-неряха, сын-балбес – ферма лежала перед ним ошибкой Создателя.
Бесплодный участок окружали зеленеющие поля, мягкие холмы, голубые озера, в которых плавали толстые утки и плескалась форель, а еще леса, полные оленей, зайцев и фазанов. Вокруг трудились благочестивые фермеры, их акры процветали, покрываясь зрелой пшеницей, превосходной кукурузой и пряной люцерной, сады ломились от изобилия, а огороды пучились несметным числом дынь и кабачков. Господь наградил этих фермеров богобоязненными женами, выпускавшими из радушных утроб детей, а также довольной жизнью скотиной и прочными домами, потому у сих мужей были все основания благодарить Небеса за их щедрость.
Даже погода, нависая над фермой Чурбы Ньюэлла, вредила всему живому: летом удушала, зимой вымораживала, осенью напускала сырость, а весной не давала подняться побегам. Как Чурбину ферму занесло в прекрасную Онондагу, оставалось для всех загадкой.
Местный священник однажды объяснил, что, если бы Творец, перед тем как предаться отдыху, потрудился бы еще часок – пусть вышло бы не ровно шесть дней, а шесть и утро седьмого, – жизнь Чурбы была бы куда легче. А раз уж так получилось, Чурба Ньюэлл делал все, что мог.
Его ферма, и без того бедная, беднела еще больше стараниями неуемных болтунов. Предыдущий владелец как-то вырыл из земли цепочку костей, очень похожую на человеческий позвоночник, а следом бритву; после чего ему хватило ума раззвонить о своей жуткой находке всему Кардиффу. Этот человек слыхал, что новый музей штата дает неплохие деньги за любые редкости – от индейских бус до иезуитских ребер, – что выкапывают из земли по всей долине.
Об одном позабыл фермер – о добром гражданине Кардиффа, пропавшем год назад и оставившем после себя только окровавленную шляпу. Стоило музейному работнику объявить, что кости недостаточно стары, а ржавая бритва сделана по недавней моде, как поползли слухи, будто бы того пропавшего бедолагу убили на земле, которая потом стала собственностью Чурбы.
Ферма и раньше считалась проклятой, теперь же стали говорить, что на ней завелись мстительные демоны. Подозрения усилились после того, как искатель костей повесил свою собаку и повесился сам, узнав, что сгнили остатки его урожая.
Чурба присел на камень и закурил последнюю сигару из тех, что прислал ему на Рождество дядя Саймон Халл. Подчиняясь понуканиям жены Берты, Ньюэлл много раз садился писать дяде письмо с просьбой дать ему работу в Бингемтоне, на сигарной фабрике «Саймон Халл и сыновья». Чурба и без того писал с трудом, а уж просьбы о помощи тем более. И сколь бы ужасна ни была ферма, здесь был его дом.
Он чувствовал себя гладиатором, который борется с населившими эту землю невидимыми чудищами. Состязание бодрило. Несчастья служили Чурбе защитой, покой оседлости пугал его сильнее, чем те злобные силы, что превращали в кашу салат-латук и вдруг ни с того ни с сего заставляли жалиться пчел. Возделывание почвы, перемешанной с жуткими останками убитого, приносило кое-какие плоды. Борьба обретала святость, пусть никто, кроме самого Чурбы, не замечал ее эпической силы. Придет день, и менестрели сложат о Чурбе Ньюэлле песню, но это будет лишь в том случае, если он не покинет свою землю.
Форт-Додж, Айова, 12 июля 1868 года
Ниследа, ни намека на что-то знакомое. Я в кризисе. Я не я. Неизвестен. Слишком верен. За кого ты меня держишь, Исток? Зачем унижать и оскорблять свое лучшее творение? Мы должны помогать друг другу. Отдай мне мою гору!
Форт-Додж, Айова, 15 июля 1868 года
Бог представлялся Анжелике Брюстер Флонк-Халл скоплением звезд в безлунном, затянутом тучами небе. Грозный, но благотворный полог сигналил изменчивым, но вечным светом. Он манил. Он был прекрасен. Далек. Поглощен величием и безразличен ко всему остальному.
В жизни Анжелики бывали плохие времена, хорошие времена, медленные времена; дни и ночи цеплялись друг за друга, словно бусинки на нитке, что некогда принадлежала другому владельцу и однажды будет передана следующему.
Молясь, Анжелика разговаривала сама с собой. Ее удивляло, как можно обращаться к Иисусу, будто Он стоит у тебя за плечом или парит неподалеку, словно стрекоза. Просить чудес и подарков, ключей от рая – все это представлялось обманом и безвкусицей. Но Анжелика уважала чужую веру.
– Преподобный Турк – превосходный оратор, – сказала Саманта Бейл. – Слушайте. Вы еще будете меня благодарить.
– Много же он собрал народу. – Джордж Халл оглядывал толпу фермеров и торговцев, молодых и старых, здоровых и увечных, что явились набраться невидимой энергии.
В отличие от своей юной жены, Джордж твердо верил в Бога, под неусыпным оком которого все без исключения Его дети медленно поворачиваются на шампуре и поют Ему хвалу, истекая шипящим жиром. Евреи утверждали, что Бог полон ярости и гнева, Бог ревнив, осуждает тщеславие, однако претендует на регулярные напоминания о Своей чудесной власти. Их Бог требовал благодарности за печать милосердия, коей Он одаривал людей, хотя то была всего лишь отсрочка беды. Джордж подозревал, что евреи всё понимают правильно, хотя даже они лелеяли слабую надежду на спасение. Рай в обмен на свиные отбивные.
Джордж с легкостью представлял, сколь блаженны уподобившиеся Карнеги и Вандербильту,[8] со всеми их прокатными станами и железными дорогами, особняками и миллионами, хорошим здоровьем и хорошими новостями. Но хлебоделы с мертвыми глазами, усталые женщины и вся эта орава трясущихся в лихорадке детей – с какой стати они?
– Вам удобно? – спросила Саманта. – С этими скамейками надо поосторожнее.
– Очень удобно, – ответила Анжелика. – А тебе, Джордж?
– О да. Удобно.
– Правда, чудесный хор?
– Прекрасный, – согласилась Анжелика. – Что за голоса! И вы говорите, эти дикари совсем недавно пришли к Господу?
– Божественная метаморфоза.
Саманта зарделась. Даже Герберта Черная Лапа сегодня можно было принять за фигуру, сошедшую с витража собора Аклийской академии.
– Хорошо бы твой преподобный начал побыстрее, пока у меня задница не треснула, – сказал Джордж. – Курить здесь можно?
– Пожалуйста, не нужно, – попросила Саманта.
– Он знает, – сказала Анжелика. – Джордж говорит просто так.
– «Джордж говорит просто так», – передразнил ее муж. – Джордж говорит просто.
Хор умолк, когда под вздох аудитории явился преподобный мистер Генри Турк. Он был одет в черный костюм, черные туфли, белую рубашку и белый галстук. Головной убор состоял из расходящихся в стороны красных и синих перьев, собранных вместе белой березовой веткой.
– Дорогие друзья, братья и сестры, да благословит вас Господь и да удержит подле себя. Мы пришли сюда, в этот крошечный уголок Вселенной, объединенные любовью и обоюдной верой в Иисуса Христа – целителя нашего, защитника и пастыря на пути к вечной жизни. Все вы знаете, что Господь передавал человечеству свою мудрость через вестников и пророков, избранных Им, дабы несли они благочестивое слово Его. Посланники сии вздымаются подобно телеграфным столбам и простирают руки, дабы ухватить дивные провода Его. По этим проводам течет ток откровения и просвещенности… Ныне говорю вам, что я, Генри Турк, услышал просьбу, нет, приказ стать таким столбом и готов исполнить его со смирением и гордостью. Для всех и для каждого есть у меня телеграмма от Иисуса, и несет она благую весть… Ах да, телеграмма имеет цену. Но не ищите плату в карманах, ищите ее в сердце своем. Цена – ваше полное внимание и готовность впустить в свою душу электрический глас Господень… Телеграмма, кою вы сейчас получите, является поздравительной. С днем рождения, друзья! Если вы пришли сюда согбенными и сломленными, то уйдете рожденными вновь, ибо посмотрите новыми глазами на себя и на обновленную нацию… Преподобный Генри Турк не обращается к толпе. Он говорит с одним человеком – с тобой. Забудьте, что головы ваши качаются, точно буйки в море сияющих лиц.
Преподобный покинул подиум и направился к хору мальчиков. Вытянув руки и ухватив за плечи Герберта Черная Лапа, Турк притянул парнишку к себе. Герберт оставался в той же позе и держал осанку, хотя Саманта видела, что он дрожит, точно камертон настройщика.
Четыре дня этого злокозненного ребенка держали взаперти, нещадно пороли, кормили овсянкой и заставляли сидеть, как статуя, пока он наконец не согласился петь вместе со всеми. Саманта догадывалась, что это его решение было всего лишь уступкой.
В действительности же Герберт Черная Лапа разрывался между гневом и признанием. В голове у него плясали и ухали Ваконда с Великим Духом, за которыми, свисая со своего креста, наблюдал Христос. Магические глаза Иисуса словно высасывали силы из тех богов, что правили побежденными.
Ваконда гневалась, а Герберт Черная Лапа придумывал, как ему сбежать из небесного храма. Горы и деревья, реки и озера, птицы, лисы, олени, волки, медведи, бизоны и даже сам ветер бились насмерть, чтобы его удержать. В страсти Саманты Бейл Герберт чувствовал боль и притягательность Христовых ран.
Преподобный Турк привел умолкшего певца к кафедре, взял Герберта Черная Лапа за подбородок и повернул к зрителям его чуждое лицо.
– Я говорю каждому, я говорю всем! – вопил преподобный. – Я несу Твою телеграмму, Господи, и, если сквозь красную тьму, что нависла над этим убогим чадом, проникнет святое слово Твое, ни единая христианская душа не посмеет отвергнуть призыв Твой.
Сорвав с себя головной убор, преподобный Турк натянул эту сверкающую корону на уворачивающуюся голову Герберта Черная Лапа. Перья сползли мальчику на глаза, и по толпе прокатился смешок.
– Друзья, смирите ваше веселье. Отроку не нужны глаза, дабы узреть мое видение. И пусть знает каждый, что сие индейское отродье послужило если не истоком, то вдохновением тому, что мне открылось. И моими устами да возвестится оно из сей скромной церкви всякому златому граду и да самому Иерусалиму… Этот мальчик, этот языческий детеныш задал преподобному мистеру Генри Турку вопрос, повергший меня ниц. «Отпусти детей своих», – велит Господь. Приглашенный в Аклийскую академию говорить с сим отроком и ему подобными, я поведал им о чудесах Святой земли, о бескрайних пустынях, раскаленных песках, сочных полях и бесплодных землях, о племенах, что бродили там, об их стадах, отарах и караванах, о ложных богах, коим они поклонялись, и о грешной жизни, которую они вели… Я думал о Бытие. «В то время были на земле исполины, особенно же с того времени, как сыны Божий стали входить к дочерям человеческим, и они стали рожать им. Это были сильные, издревле славные люди».[9] Исполины земли, избежавшие искушения, даже когда Адам и Ева обратились слухом к презренному шипению змия. «И увидел Господь, что велико развращение человеков на земле, и что все мысли и помышления сердца их были зло во всякое время… И раскаялся Господь, что создал человека на земле, и воскорбел в сердце Своем«. И сказал Господь: истреблю с лица земли человеков, которых Я сотворил, от человека до скотов, и гадов и птиц небесных истреблю; ибо Я раскаялся, что создал их…»[10] Я поведал этим испуганным ученикам, как Господь нашел в себе милость сберечь праведника Ноя и тем дал человеческой расе новую жизнь, а после и вечную жизнь, принеся в жертву единственного сына Своего – Христа, коего мы так почитаем… И что же было мне наградой? Насмешки. Сие требовало немало мужества, в том невозможно ошибиться. Дети бросали мне вызов, однако я нашел в себе силы понять их непослушание и посочувствовать ему. Они сказали, что жившие на земле исполины жили не на их земле, что святые места, мною описанные, – не их святые места, а Бог, коему я поклоняюсь, – не их Бог. И слова эти ранили меня в самое сердце… Я вернулся домой и стал поститься. Я бичевал свою душу и тело. Я молил о словах и смыслах, что помогут мне разделить благодать христианства с этими чуждыми существами. И, положа руку на сердце, меня самого терзали сомнения. Уверяю вас, я был на пороге безумия. Возможно ли, чтобы преподобный Турк посвятил себя Богу древней земли, столь слабо соотносящейся с Американским континентом? Возможно ли? Неужто истории о патриархах и апостолах, столь сильно меня захватившие, о самом Иисусе и страстях Его не что иное, как басни чужестранцев?… И вот тогда, друзья мои, тогда, слава Всевышнему, пришла моя телеграмма, и я знаю, что пришла она с самой высокой башни. Так открылось преподобному Генри Турку, что Священное Писание не собственность чужих людей, что житие Христа не чужая книга, что чудеса происходили отнюдь не где-то там далеко. Я увидел ясно, как восход солнца, что мой Бог сотворял чудеса Бытия прямо здесь, в Соединенных Штатах! Что здесь шагали могучие исполины! Что Иисус был рожден в Америке и в ней же распят, дабы воскреснуть вновь! В Америке!.. Но как такое может быть? Отчего же Библия утверждает обратное? Это не так! Не так! Не вините книгу, вините порочных переводчиков. Вините их в том, что, украв наше законное наследство и сговорившись меж собою, они скрывали от нас правду две тысячи лет! Вините их и простите их, ибо не ведали, что творили… Эдем здесь. Мы с вами – первые дети Бога, отсюда наше величие, и в том наша сила. Чем было испытание Гражданской войны, как не новым бичующим потопом, призванным очистить нас и указать дорогу к славе? Мы живем в Иерусалиме! Вот моя весть!.. Так пусть же
У Герберта Черная Лапа кружилась голова, он видел, как по его охотничьим землям бредут в своих рваных балахонах бородатые апостолы. Горы и долины кишели этими неустрашимыми захватчиками. Очи их горели мессианским огнем, голоса заглушали птичьи трели, их огромные стада пожирали бизонов, оленей и сородичей Герберта Черная Лапа. Неостановимый и нескончаемый парад исполинов. Они всасывали дождь и пердели громом.
Герберт Черная Лапа не мог сего постичь, а потому отключился. Он упал, растянулся ничком по сцене, перья головного убора разметались в стороны.
Хор распевал гимн, звуки вырывались из-под шатра и парили над землей, а преподобный Турк, встав на колени, целовал мальчика в щеку.
– Я привел этого ребенка к Иисусу, – мягко произнес преподобный. – Отрок слушал и услышал. Он постиг истину и пал ниц.
Как положено Божьему телеграфному столбу, преподобный Турк простер руки; он упивался тоником благодарного пота, что бил фонтаном из его паствы.
Покинув свое место, Саманта Бейл бросилась к кафедре. Она опустилась на колени, надеясь привести в чувство Герберта Черная Лапа, но, присмотревшись, поняла, что усилия напрасны.
– Он умер, – сказала Саманта. – Ребенок мертв. У нас на руках мертвый индеец.
Наконец преподобный Турк ее услышал.
– Держите это при себе, – сказал он. – Какой бы ни была причина, мирской или Божественной, мы можем сказать с уверенностью, что мальчик теперь в лучшем мире.
– Твоя сестра, кажется, чем-то расстроена, – шепнула Анжелика Халл мужу, который в этот миг прихлопывал на руке комара» насекомое расплющилось кружком выпитой крови.
– Расстроишься тут, – ответил Джордж. – Исполины на этой земле. Тут же Форт-Додж, Айова, а не Вифлеем. Этот ее Турк одержимый. Привязать к столбу и поджечь, а в золе испечь каштаны.
– Не знаю, Джордж, – сказала Анжелика. – Может, так оно и есть. Столько всего от нас скрыто. Правда ведь?
Неделю спустя Герберта Черная Лапа похоронили на освященной земле церковного кладбища, а Джордж Халл встретился лично с преподобным мистером Генри Турком. Мужчины спорили, Саманта Бейл слушала молча и лишь тихо ужасалась богохульствам и вульгарности своего брата.
– В зад исполинов, – сказал Джордж. – Вы мне вот что скажите. Какого они роста, эти ваши американские колоссы?
– От десяти до двенадцати футов и весьма широки в обхвате.
Преподобный Турк произнес это так быстро и уверенно, что Джорджу Халлу оставалось лишь развести руками и потопать к дверям.
Саманта не сдержала улыбку. Эта женщина никогда еще не видела, чтобы брат капитулировал настолько полно.
Бингемтон, Нью-Йорк, 3 августа 1868 года
Бен с отцом уехали в Покипси зондировать почву для того, что в воображении Саймона рисовалось процветающей сетью магазинов. Возражения Лореттиного мужа не принимались в расчет. Дело шло хорошо и так, пока сигары продавались оптом. Бен не чувствовал вкуса к розничной торговле, или к тому, что он называл «размазыванием тонким слоем». Однако Саймона с недавних пор стали распирать амбиции.
Все потому, думала Лоретта, что ее тесть надумал потягаться со смертью. Говоря о расширении дела, старик задыхался и присвистывал. И тем не менее он отправил Джорджа на запад, оставил Лоретту караулить домашний очаг, а сам, прихватив Бена, двинулся на восток. Лоретта наслаждалась независимостью, хотя ей и не очень нравилось сидеть одной в таком большом доме. И все равно неплохо было отдохнуть от мужчин и от Анжеликиного сиропа.
Если Лоретте кого-то недоставало, так это Джорджа, с его странными утренними визитами. Бен был человек-автомат – сунул, вынул и заснул. Джордж кружил, как пчела, перед тем как воткнуть жало. Он изо всех сил старался держать свою страсть на поводке, но его постоянно выдавало возмущение матрасных пружин.
И все же игру пора прекращать. Если Бен был глух как пень, то его отец мог похвастать ушами настоящего хищника. Лоретта никогда не нравилась Саймону и знала об этом. С первого дня, когда Бен привел ее в дом. Однако ради сына отец скрывал свои чувства. Теперь же бегающие глазки Саймона выдавали его гнев, как Джорджа – скрипящие пружины. Что до Анжелики, то, даже если она знала или догадывалась о мужниных похождениях, она никак этого не выказывала. А если знала, так что с того? И худшее горе не поколебало бы ее чопорной ровности. Анжелика была в доме очаровательной незнакомкой, благодарной кошечкой – пришла и осталась жить. Она занималась хозяйством и шила приданое младенцу, что тихо гукал под сенью ее фантазий.
Саймон Халл, должно быть, догадывался, что скорее Лоретта подарит ему будущее, чем Анжелика расщедрится на что-то большее, чем яичница-болтунья. Именно поэтому он игнорировал сплетни половиц и утреннюю музыку кровати. Саймону отчаянно хотелось взглянуть в лицо тому, кто в следующем веке будет сворачивать его сигары. Какая разница, кто отец, – это лицо все равно будет похоже на Саймоново.
Лоретта отставила стакан с лимонадом и принялась листать книгу, присланную Анжеликой из Айовы. «География Бытия» преподобного мистера Генри Турка была подписана автором и посвящалась безгрешному индейскому мальчику. Лоретта помахала юбкой, чтобы освежить ляжки.
На дверях, точно перезвон ветра, дзинькнул колокольчик. Лоретта разгладила платье и расположилась перед полками кедрового дерева, где, дожидаясь инспекции, красовались сигары всех сортов и размеров.
Принюхиваясь к пряному аромату сладкого табака, в лавку вошел высокий нескладный мужчина. По городскому костюму и галстуку Лоретта определила, что посетитель не местный. Одет он был не хуже адвоката, в одной руке держал кожаный саквояж, в другой – соломенную шляпу. Больше всего Лоретту поразили кустистая рыжая шевелюра, рыжие брови, рыжие усы и голубые пуговицы глаз. Можно подумать, эту физиономию разрисовали мелками.
– Добрый день, сэр. Чем могу служить? Пожалуйста, не стесняйтесь, выбирайте, сколько вам будет угодно. У нас сигары на любой вкус. Мы зовем наш продукт «Пальцы радости», все высокого качества, сворачиваются вручную на нашей собственной фабрике. Как видите, для свежести сигары хранятся в прохладном хумидоре. Шкаф сделан так, чтобы удерживать и усиливать природный аромат. Мы торгуем поштучно или коробками. Цена зависит от вашего выбора. Самые дорогие сигары расположены на верхних полках, а те, что поскромнее, – на нижних. На любой вопрос я отвечу с радостью.
– Спасибо за столь объемлющее вступление. Я, случайно, разговариваю, не с миссис Халл?
– Ну, в общем, да.
– Миссис Халл, меня зовут Барнаби Рак, я из «Нью-Йоркского горна», это самая главная ежедневная газета, вы, возможно, с ней знакомы.
– Боюсь, нет, – ответила Лоретта.
– Не имеет значения. Я понимаю, что должен был написать о своем визите заранее, однако у меня задание в Олбани, вот я и решил заехать в Бингемтон на случай, если вдруг у вас найдется немного времени.
– Времени для чего?
– Времени для разговора. Видите ли, миссис Халл, совсем недавно я бродил по кладбищу в Геттисберге, записывая имена павших солдат. Понимаю, что вопрос болезненный, однако среди имен, которые я переписал с надгробий, присутствует имя Хамиша Флонка, вашего бывшего мужа, и покоится он на участке для героев. Моя цель – написать серию очерков, дабы наши читатели не забывали о высочайшей жертве, принесенной столь многими ради спасения Союза.
– Бедные мальчики, – вздохнула Лоретта.
– Да, да. Наши читатели должны знать, кем были при жизни эти люди и какую память они оставили в сердцах тех, о ком заботились. Проведя небольшие исследования, я узнал, что вы и покойный рядовой Флонк были некогда мужем и женой. И хотя поток времени вынес вас к новым берегам, я надеюсь, для вас не будет слишком сильной мукой, если вы поделитесь своими чувствами с тысячами незнакомых людей, каковые в действительности ваши невидимые друзья.
– Журналист. До чего же милая профессия. Вы, должно быть, повсюду бываете, встречаетесь со всякими знаменитостями.
– Иногда это полезно, иногда приятно, но чаще – работа как работа. В иные дни я завидую людям, подобным вам, миссис Халл, чьими трудами создается нечто нужное и вещественное. Прочный башмак дороже скоротечной болтовни. У вас тут хорошо пахнет – лучше, чем у меня в кабинете. Ну так что вы скажете?
– Насчет чего?
– Насчет интервью. По графику я завтра утром должен быть в Нью-Йорке. У меня всего несколько свободных часов, и поэтому я вынужден спросить прямо: согласны ли вы мне помочь?
Лоретта чуть было не сказала, что Барнаби нужна Анжелика Халл – миссис Джордж, а не миссис Бен. Но она слишком много слышала от Анжелики о Хамише Флонке и знала точно, что бы та сказала репортеру. Если не будет интервью, о Хамише ничего не напишут в газетном очерке и бывший Анжеликин муж потеряет последний шанс прославиться. Лоретта вспомнила, как Джордж елозил в ней, точно паровая машина, изо всех сил стараясь приглушить звук. В некотором смысле Лоретта была так же близка Джорджу Халлу, как и его жена. А то и ближе. Да еще день ползет как улитка.
– Я вам с радостью все расскажу, – сказала Лоретта. – Все равно собиралась задвигать жалюзи и закрывать лавку. Какая сейчас торговля-то. Да и кому охота дымить сигарой, когда весь мир и без того в дыму.
– Хорошо сложено, – заметил Барнаби. – Я вижу, вы также не лишены чувства слова.
– Как-то я сочинила стихотворение, а потом получила за него небольшой приз, – призналась Лоретта.
Двигаясь плавно, как воздушный шар, Лоретта опускала шторы, смахивала с прилавка пыль перьевой метелкой, вытирала стоическую физиономию деревянного ирокеза; Барнаби ждал.
Он любил женщин Манхэттена, этот город предоставлял роскошный ассортимент на любой вкус: от девственниц, что крутили в Бэттери педали трехколесных велосипедов, до степенных утонченных дам, раскатывавших в «конкордах» по Центральному парку; от трущобных королев с задами-дынями, что торговали на Фултон-стрит вразнос свежей рыбой, до фабричных девчонок, поедавших ланч на пожарных лестницах многоквартирных домов. Если что и украшало Нью-Йорк, так это женщины. Однако в самых дальних и крошечных деревушках распускались сами по себе совсем другие бутоны. То были жрицы кукурузных початков и наливных яблочек. Менее искушенные, чем их городские сестры, но не менее восхитительные. Барнаби знал в себе эту тягу к деревенским нимфам, чью затянутую корсетом жизнь душили тесные горизонты.
– Пойдемте теперь в дом, – предложила Лоретта, – там прохладнее, можно посидеть и побеседовать. Вы правильно подумали, мне нелегко говорить о Хамише. Я нашла иное счастье, у меня благородный муж, но Хамиш Флонк был моей первой любовью, и я до сих пор помню его поцелуи.
Барнаби приготовил блокнот и карандаш. Он уже понял, что нашел сокровище.
– Нам тут никто не помешает, мистер Рак, муж с отцом уехали, и даже брат с невесткой гостят в Айове у дорогих родственников. Мы посидим в гостиной и выпьем немного вина из местных плодов и ягод.
– Из плодов и ягод, – повторил Барнаби. – Звучит заманчиво.
Нью-йоркский репортер с лицом, раскрашенным мелками, все записывал, а Лоретта все рассказывала, как познакомилась с Хамишем Флонком на церковном ужине, как быстро расцвела их любовь, как ее родители были категорически против любых альянсов, как она с Хамишем тайно, под покровом тьмы, убежала из дому, а первую брачную ночь они провели в конюшне, поскольку в городке, куда они попали, не нашлось подходящего места.
– От нас не утаилось, что в той соломе находили приют не только наши беспокойные сердца.
Ничего этого на самом деле не было, однако могло быть. На самом деле отец Анжелики обменял свою дочь на пруд, который пересох через месяц после свадьбы.
Чем больше Лоретта говорила, тем лучше понимала что болтает лишнее, однако слова все лились, а Барнаби все записывал. Рассказывая, как она была тяжела ребенком, а Хамиш ушел наемником на войну, чтобы платить за их содержание, Лоретта рыдала, словно сама была несчастным младенцем, обреченным умереть от сыпи в тот самый день, когда погиб его отец.
– Получилось, малышку Хорэса призвали вместе с ним, – простонала Лоретта.
– Значит, вы вышли за того самого человека, что послал вашего мужа на войну?
– Да, – согласилась Лоретта.
Поделиться книгой: