Тайна старого городища

— Как вы посмотрите, наши дорогие гости на то, чтобы сегодня тут и переночевать? Нам еще многое надо обсудить, а силы ваши, я вижу, на исходе. Может быть, сейчас приляжете отдохнуть на пару часов, а потом продолжим? И уж тогда временем нас никто не ограничит.

Ирма уже готова была обрадованно кивнуть, но Воронов с сожалением развел руками:

— Рады бы, но сейчас нам надо возвращаться. Все-таки там осталась бабушка Ирмы, человек пожилой, а обстановка там… понимаете. Надо и с полицией как-то поговорить, узнать, что и как. Их не торопить, так, сами понимаете. В общем, спасибо, но…

Скорняков поднялся:

— Ну, что же, доводы серьезные, однако, в таком случае, может быть, Ирма немного все-таки отдохнет, а мы с вами продолжим? Мне со временем стали приходить в голову интересные соображения.

Ирма обрадованно вскинулась, а Воронов посмотрел на часы:

— Ты хочешь ночью ехать?

Сперва на лице у женщины отразился ужас, потом она умоляюще сложила руки:

— Всего часик! И в четыре выезжаем, а?

— Ну, смотри, — с притворной угрозой ответил Воронов и повернулся к Скорнякову. — Тогда и мы займемся делом?

В кабинете, пока шли к креслам, Воронов спросил:

— Вы, значит, считаете, что Сибирь могли превратить в отдельное государство?

— Более того, это пытались сделать, — кивнул Скорняков. — Что есть государство? Система, сочетающая в себе максимально возможное число элементов, обеспечивающих жизнь людей, являющихся его гражданами. И Сибирь с ее просторами и природными ресурсами вполне может стать «площадкой заселения».

— Ну, это в принципе, — условно согласился Воронов.

Ему необходимо было вытащить из Скорнякова хоть что-то полезное для поисков.

А тот продолжал:

— Так вот, вернемся к временам Петра Великого. Он, как известно, совершил множество реформ, в том числе и реформу управления, в том числе и создав Сибирское губернаторство. Во главе его был поставлен человек, Петру хорошо известный, человек, трудами своими заслуживший любовь государя и уверенность в его полной преданности, князь Гагарин. Матвей Гагарин.

Скорняков подошел к полке, взял довольно толстую папку.

— Вот тут у меня кое-что о Гагариных. Надо сказать, что представители этого семейства к тому времени уже занимали должности воевод, то есть прежних управленцев, выражаясь современным языком, управленцев дореформенных. Ну а Матвей всех их как бы объединил. Во всяком случае, такова легенда, а, точнее говоря, версия. Версия, потому что формально Гагарин был казнен за воровство! Однако ходили упорные слухи, будто у Гагариных существовал план отделения Сибири от России и провозглашения Сибирского царства. Отсюда будто бы и казнь, и довольно зверские последствия: Гагарина не снимали с виселицы несколько месяцев.

— В назидание другим?

— Возможно, но есть некоторые странности. Следствие по делу началось еще в четырнадцатом году, а приговор ему вынесен в двадцать первом.

— Ну и что? Даже сегодня следствие порой затягивается на годы, а уж тогда-то. В ту пору свидетеля для допроса из того же Томска, например, самолетом не доставишь.

Воронов усмехнулся, но видно было, что рассказ Скорнякова все сильнее интересует его.

— Можно, конечно, и так сказать, — почти примиряюще кивнул Скорняков. — Но вы уж позвольте мне продолжить. Важно обратить внимание на еще одно обстоятельство, еще одно событие, произошедшее в то же время, — дело царевича Алексея.

— Он-то тут при чем? — искренне удивился Воронов.

— Тут «при чем» почти вся система управления Россией того времени. Дело в том, что воцарением Романовых в 1613 году были возмущены многие родовитые семьи. Сам порядок выдвижения, система созыва Земского собора вызывали сомнения и протесты. Первый Романов — Михаил просидел более-менее мирно, а при Алексее Михайловиче уже открытые столкновения. Два рода становятся во главе враждующих партий, по родам жен: сперва — Милославские, потом — Нарышкины! А если есть вожди, то есть и дружина! В общем, начались серьезные драки между партиями, а в числе прочих обвинений то и дело летали слухи о незаконном воцарении.

Ну, а потом Петр Алексеевич. Мы-то больше о его величии говорим, о том, как он Россию укреплял, и упускаем другую сторону процесса. Ту, которую сейчас назвали бы управленческой. Ведь до него долгие века Русь управлялась царем при опоре на бояр, так сказать, на соль земли Русской!

Боярские-то роды землями владели от века! По наследству передавались и богатство, и родовитость! А на землях-то крестьяне жили и иной народец. Хороши бояре или плохи, а за ними — население. Люди за ними! Да — крестьяне, да — забитые, безграмотные. Но других-то не было!

И уж простите меня за высокий, так сказать, штиль, но именно из этих крестьян составлялись дружины и полки, которые побеждали и Золотую Орду, и тевтонских рыцарей, да и много кого еще! Это я к тому, что для решения важных задач всегда был ресурс, который умело использовало то самое боярство!

А что же стало с Боярской думой при Петре? Куда она делась? Никуда!

Скорняков поглядел на Воронова и повторил по слогам:

— Ни-ку-да! Петр перенес свое местопребывание на берега Невы. Бояре не захотели ехать на болота и оказались «вдалеке» и в самом примитивном смысле слова, в географическом, и в самом главном, в политическом. Государь-то стал совет держать с другими людьми, причем часть из них все-таки происходила из древних родов, а часть — из совершенно ничтожных, можно сказать, безродные люди были. И в этом было своеобразие всей системы власти, сложившейся при Петре, и это тоже надо понять.

У Петра тоже было два брака, как у его папеньки, при этом один брак означает единение с российской знатью. И пусть знать эта осталась в Москве, но традиции на Руси имеют большое значение, и с ними надо считаться, а считаться с традициями и ее носителями — боярами — Петр хочет все меньше и меньше, и он идет на второй брак — с безродной иностранкой. Можно, конечно, объяснить этот шаг сладострастием Петра и какой-то невероятной женской притягательностью Марты Скавронской, но сути дела это не меняет. Появление императрицы Екатерины, которую не признает никто, кроме ближайшего окружения Петра, — это начало уничтожения традиций.

Император, а может быть, кто-то из окружения, ведет тончайшую интригу, чтобы устранить саму возможность возвращения власти к старому российскому дворянству, к боярам. Интригу, жертвой которой становится сын Петра — Алексей.

— Ну а при чем тут Сибирь? — не выдержал, наконец, Воронов.

Скорняков посмотрел на него, будто оценивая.

Помолчал.

— Сибирь — это вполне возможное перенесение процесса, начатого Петром, на другие пространства и в другие условия!

— Все равно не понимаю, — пожал плечами Воронов.

— Это потому, что вы слушаете мой рассказ, будто историческую сказку, — сказал Скорняков. — А вы отнеситесь к нему как к политическому эпизоду. Я ведь вам объяснил, что сибирские земли, в отличие, скажем, от княжеств европейской Руси, не ощущали такого сильного влияния Москвы ни в экономическом, ни в политическом отношении. Сибирь, несмотря на то что многие территории этого края были изучены российскими подданными, не прониклась духом привязанности к Москве, в то время как сама Москва ни на миг не сомневалась в своем праве управлять регионом на правах собственника. Поэтому, возможно, и сложилась примерно та же ситуация, что с самой Москвой конца шестнадцатого века, когда после смерти Ивана Грозного и сына его Федора пресеклась правящая династия.

Скорняков улыбнулся.

— Между прочим, та самая Смута, в которой наши историки по традиции уже многие века винят поляков, была вполне обычным делом, когда представитель известной монархической династии предлагает себя на престол, освободившийся после вымирания прежней правящей династии. Этому в истории много примеров, но почему-то именно притязания на русский трон вызывают так много обид.

— Смута-то тут при чем? — снова удивился Воронов.

— Смута? Смута ни при чем, — согласился Скорняков. — Смута — пример. Собранные мной документы, описывающие некоторые обстоятельства, позволяют предполагать, что Гагарины готовили провозглашение Сибирского царства во главе с Алексеем Петровичем. Алексей Петрович — Романов, и Романов законный! Он зачат и рожден в браке, который признан всем тогдашним цивилизованным миром! Следовательно, если в какой-то форме он станет государем, то это вполне можно было бы представить миру чем-то вроде формального пожалования, подобного, например, французскому, где провинция Дофине вручается наследнику престола. При этом, с одной стороны, Алексеем можно было бы управлять, а с другой — всегда можно было бы выдвигать его претендентом на российский престол.

Скорняков помолчал.

— Представьте себе, что сибирский государь Алексей Первый в январе тысяча семьсот двадцать пятого года, после смерти батюшки своего, императора всероссийского Петра, занимает его место! Кто и на каких основаниях возражал бы ему?

Он еще немного помолчал и сказал будто между прочим:

— Ему, а возможно, и кому-то другому. До конца ведь неясно, для кого Гагарин готовил сибирский трон.

— История интересная, но какое отношение она имеет к нашим временам? — спросил Воронов.

Скорняков ответил после небольшой паузы:

— Скажем так: я сейчас не могу найти точного ответа на ваши вопросы, я не знаю, в какой стороне следует искать эти ответы. Просто я хочу, чтобы мы с вами вместе проследили, так сказать, пути наших с Иваном совместных исследований, чтобы найти те нити, которые, возможно, помогут раскрыть тайну его убийства.

— Ну что же, — кивнул Воронов. — Давайте попробуем сделать так.

— Есть что-то еще?

— Как вам сказать? Я же сказал, что понемногу начинают приходить в голову некие вопросы и соображения. Вот вас интересовало, какие у нас были научные, ну, или скорее краеведческие интересы, которые нас сближали. Мне вот стали приходить на ум некоторые общие рассуждения.

Отмечу, например, что Сибирь до революции была местом довольно своеобразным. Между прочим, тут не было помещичьего землевладения, поэтому идеи большевиков о захвате помещичьих земель мало кого интересовали. Земли-то навалом, бери — не хочу! То есть вроде как вольница. А с другой стороны, тут вам и ссылка, и каторга. И получается соседство и взаимовлияние довольно своеобразных элементов. Каторжане-то в массе своей не очень спешили к себе на родину, ибо добрую память о них хранить там было некому. Вот и оставались тут.

Но это снова, как вы говорите, теория. Перейдем к практике, вернемся назад. В 1825 году восстали декабристы, но никаких побед не снискали. В значительной степени неудача эта была обусловлена тем, что они и сами не знали, за что, собственно, борются. То ли республика, то ли конституционная монархия. А выступать единым фронтом, когда нет единой идеи, невозможно. В общем, восстание подавлено, следствие проведено, многих декабристов ссылают в Сибирь, некоторых и на каторгу. Аристократия хорошо себя чувствует в холе и неге, а если вокруг неудобства, она сразу начинает хныкать, но постепенно как бы оборачиваться в кокон обстоятельств. Так и живут, так и жили бы. Но тут вспыхивает восстание 1830 года в Царстве Польском. Восстание отважное, но скорее пафосное. Некоторые историки утверждают, что во главе восстания находилось национальное масонское общество, объединившее наиболее ярких патриотов. Иначе говоря, заговор узкой группы, как и в случае декабристов. Так или иначе, но и польское восстание было подавлено, и многие его участники оказались тут же, в Сибири.

Скорняков помолчал.

— И снова я должен сказать вам, Алексей, что свою картину складываю на основании долгих размышлений, сопоставлений, но лишь немногочисленных фактов, которые удалось извлечь из разного рода писем, протоколов, объяснений.

— То есть доказательная база у вас рыхловатая, — констатировал Воронов.

Слова Скорнякова не давали ответа, но из них вытекала какая-то проблема, которая привлекала своей сложностью и непонятностью. Что-то в этом было, и Воронов не хотел отказываться от этого предположения сейчас, когда никаких других путей не было. Но и принимать все на веру он не хотел.

— Вот вы сказали, что Сибирь пытались сделать отдельным государством, но ни одного реального факта не назвали, — начал он пояснять свою мысль. — Если пытались, то должны были остаться какие-то воззвания, обращения, прокламации, что ли. Ну, хорошо, не воззвания, но хотя бы какое-то серьезное свидетельство, которое можно считать доказательством. А у вас пока получается схема сугубо словесная, предполагаемая.

Скорняков, однако, не хотел сдаваться без боя.

— Ну, в общем, вы правы, но правы формально. Мы, видимо, не сознавая того, и искали эти факты.

Увидев готовность Воронова возразить, поднял руку:

— Возможно, мы, во всяком случае, я готов сказать о себе… Возможно, я и планировал, так сказать, подсознательно заниматься конструированием фактов, но для этого нужны были какие-то доводы разума. Тут вы правы, согласен.

Он поспешно закурил и продолжил:

— Поймите, что оспорить можно любое мнение, как бы оно ни было подтверждено свидетельствами и рассуждениями.

Скорняков посмотрел на часы и махнул рукой, будто отбрасывая все, что мешает объяснять:

— В общем, пока придется галопом по Европам, поскольку у вас со временем не очень! Есть у меня все основания полагать, что, встретившись здесь, в Сибири, поляки и декабристы сблизились настолько, что стали тесно сотрудничать. Есть письма, есть иного рода свидетельства…

— Простите, что перебиваю, Михаил Иванович, но какие свидетельства вы имеете в виду? И говорите о них уже не первый раз.

— Свидетельства? Да, мы ведь, я о краеведах, этим и живем только! Встречаемся, переписываемся, обмениваемся находками. Где-то умирают старики, после которых остаются бумаги. Они эти бумаги всю жизнь складывали, а теперь все будет выброшено. А я и такие, как я, приобретаем. Иногда — покупаем, иногда — просто отдают. В нашем Городе, например, сейчас сносят целые кварталы старых домов, так там такие вещи встречаются! Клад, а не вещи! Бывает, что и настоящие клады находят, но это меня не очень привлекает, мне интереснее память человеческая.

— Вы давно занялись этим?

Скорняков посмотрел на Воронова, улыбнулся.

— Вас интересует мой личный опыт или размеры коллекции?

— И то, и другое.

— Она ко мне перешла от деда, а ему — от его отца. В общем, коллекции этой больше ста лет.

— Но к популярности вы не рветесь?

— А зачем она мне? Публичность замедляет исследование.

Скорняков посмотрел на часы.

— Извините, Алеша, времени у вас мало, Ирма скоро проснется, а я еще не все рассказал из того, что, возможно, даст вам пищу для рассуждений и поисков.

— Простите, я вас все-таки перебью еще раз.

Воронов помолчал, видимо, формулируя вопрос.

— Мне показалось, что вы очень хотели сказать мне что-то с глазу на глаз, без Ирмы.

Скорняков вздохнул.

Помолчал.

Потом, будто решился!

— Да!

Поднялся, прошелся до стола, взял сигарету, закурил.

— Две вещи вы должны знать! Две вполне определенные вещи! Не может быть, чтобы Ирма не знала, что искал Иван! Не могла! Он всем и всегда напоминал, о чем надо спрашивать и что они ищут! Поэтому Ирма никак не могла не знать! Если знала, давно уже должна была вам об этом сказать! Второе! Я не моралист и в личную жизнь не лезу, но у Ирмы с Клевцовым были тесные отношения. Не стану уверять, что «близкие», то — точно тесные. Она ведь у меня бывала не один раз, а как минимум два. Первый раз, как она и сказала, с компанией, а второй — одна. И дело, с которым она пришла, вернее, о котором говорила, было немного шире, чем то, чем интересовался в тот момент Иван. Я бы знать об этом не знал, если бы не получил от него письмо с вопросами буквально через пару дней после ее визита. Что касается ее и Клевцова… Я просто видел их несколько раз случайно. Глядя на них, в голову приходит только одно: весьма и весьма близки! Но Ирма и об этом молчит как партизанка! Вот и делайте выводы!

Воронов понимал, что времени остается совсем мало, и сказал:

— Кстати, о Клевцове. Овсянников перед смертью говорил, что видел Клевцова совсем недавно, видимо, в Балясной. От него могла идти хоть какая-то настоящая опасность?

— Ну, что вы! — Скорняков всплеснул руками. — Иван просто не мог представлять для него никакой опасности! Не было Клевцову никакого смысла делать Ивану что-то плохое, а тем более убивать. Кроме того… Ивана убили вчера?

— Да.

— Вчера Клевцов никак не мог быть в Балясной. С утра он прислал мне кое-какие бумаги, чтобы я их просмотрел, а после обеда позвонил, спросил, готовы ли, прислал за ними водителя, а потом перезвонил и поблагодарил за вдумчивый анализ, как он сказал.

— Ну, видимо, поиски его слегка… перегрузили… Да! Чуть не забыл! Так что он все-таки искал там у себя, в Балясной?

— В самом деле! — всплеснул руками Скорняков. — Главное-то я чуть не забыл. Хотя уже подошел вплотную! Я ведь начал вам говорить, что поляки и декабристы, оказавшись тут, в Сибири, стали сближаться. Не все, конечно. Некоторые открыто враждовали, но были и люди, так сказать, глядевшие поверх барьеров. Есть даже легенда о том, что они создали какое-то общество, чуть ли не тайное. Впрочем, тогда это было модно.

— Так, а связь-то какая?

Скорняков рассмеялся:

— Иван был убежден, что своего рода столицей этой организации была Балясная, а «чертово городище» — это своеобразный кремль. Ну или Белый дом. Потому и искал, потому и спрашивал меня часто именно в этой, так сказать, плоскости. Вот, собственно, все, что я могу вам рассказать.

В дверь постучали, и вошла Ирма. Скорняков поднялся с кресла: