Рубашка

Надо дозвониться срочно! Если удастся договориться о встрече сегодня – это одно. Если сегодня Она не может, точно скажет, что сегодня не может, тогда сразу после стройки отправлюсь на воссоединение с Максом… и надо выпить!

Как же хорошо выпивать с Максом. Особенно раньше! Тогда, когда я расстался с женой, мы частенько выпивали. Очень здорово! Сначала я не мог соответствовать Максовым затеям, а потом… даже превзошёл его по многим показателям. Сначала мешало странное чувство, что НАДО ДОМОЙ. То есть, в какой-то момент срабатывал внутренний тормоз, исчезало ощущение свободы и радости. Нужно было говорить самому себе: «Нету у тебя дома, где тебя ждут, где нужно кому-то что-то говорить, где кто-то что-то будет говорить тебе. Нет дома, куда надо обязательно вернуться, по возможности, до полуночи. Нет тех, кто ждёт и волнуется или сердится. НЕТУ! Можно веселиться!» Но веселье как-то само собой ослабевало. И подступала тоска или что-то вроде тоски. Так длилось долго. Потом это прошло! Но если быть точным, выходные были у меня, пока я был женат. Тогда были выходные!

Мне так нравилось как-нибудь в пятницу вечером, не планируя ничего, неожиданно напиться с Максом. Всегда всё развивалось одинаково. Мы начинали выпивать пиво, потом ели, потом я собирался ехать домой, но… как-то не удавалось мне это сделать. Потом мы перемещались куда-то. В начале двенадцатого я обязательно звонил домой.

– Милая, я уже еду. Мы с Максимом тут засиделись. У Сергея сегодня день рождения, но… – я старался говорить как можно быстрее, пока не перебили. И мне казалось, говорил я совершенно трезвым голосом.

В ответ я всегда слышал либо: «Не трудись!», или «Всё понятно!», или просто тишину, а потом гудки. В любом случае, вторую реплику мне сказать не удавалось никогда. Тогда я обижался и выпивал уже без тормозов. Приходил домой часика в три, прокрадывался, сшибая стулья, на диван. Утром мне было худо. Со мной не разговаривали. Я болел, звонил Максу. Ему было ещё хуже. Мы немного болтали по телефону, договаривались встретиться поскорее в маленьком прокуренном ресторане, где было всё какое-то коричневое, и по вечерам там пел и играл музыкант, известный городу под прозвищем «Бемоль». Этот ресторан находился в аккурат на полпути от моего дома до дома Макса. В Родном городе всё близко. Когда я приходил, Макс уже сидел с пивом.

Особенно хороши были выходные летом, когда возле ресторана можно было сидеть под зонтиками. А летом, в два часа, в субботу, в Родном городе не так много людей.

И вот я шёл на встречу с Максом, по не то чтобы знакомой, а по выученной наизусть улице. Солнце мешало смотреть, а трещинки на асфальте мешали идти. В голове мозг ощущался как определённый орган. То, как я в этот момент выглядел, было неважно.

И вот мы молча сидим друг напротив друга.

– Как тяжело, оказывается, идти по жизни с высоко и гордо поднятой головой, – сказал ссутулившийся Макс. Он отпил совсем немного пива, пока ждал меня. В моей кружке пива на полтора сантиметра больше. Он заказал нам пива и ждал. Макс всегда печально остроумен с похмелья.

– Макс, ну я же просил тебя – не бери мне пива! Оно уже выдохлось и согрелось! – брюзжу я.

– Помолчи, а! Что ты за человек такой! – Он брал свою кружку, я тоже…

Как вкусно! Потом я выпивал ещё маленькое пиво, а Макс большое. Ту т приносили горячую солянку и сто грамм ледяной водки. Мы разливали водку и выпивали по пятьдесят… И сразу суп… И через несколько минут жизнь начинает возвращаться. Солнце, большие листья на деревьях, тень от зонтика, летние звуки, дети на велосипедах… И мысль, которая радостно подбрасывает сердце высоко-высоко: «Впереди ещё целый вечер, а завтра воскресенье! Счастье! И лето только началось! Господи! Как хорошо! Выходной!»

Я ехал, не открывая глаз. Я устал. Я очень устал. Голова склонилась, и подбородок улёгся на грудь… Непонятно, сколько я спал. Минут десять-двенадцать, не больше. Проснулся я от того, что навалился на соседа. Хорошо, что проснулся! Во-первых, я не пропустил свою станцию, а во-вторых, я успел втянуть обратно в рот слюну, которая начала сползать с нижней губы. Я быстрым движением вытер рот и осмотрелся безумными глазами. Безумными, потому что я увидел за эти десять-двенадцать минут… точнее, даже не увидел. А побывал… В общем…

Я стоял, широко расставив ноги. Глаза слипались. И спать хотелось так, что я пару минут всерьёз обдумывал вопрос, можно ли в глаза вставить спички, и как это делается. Как-то же это делается, если есть такая поговорка. На мостике остались только вахтенный матрос и я. Матрос только что заступил на вахту, но тоже едва держится на ногах. Вглядываться в темноту не было никакого смысла. Не видно было ни черта, но мы упорно делали это. Шторм утих. Нас трепало полтора суток, а теперь стало полегче. Я почти не спал всё это время. Весь день пришлось провозиться в машинном отделении. Механик и два машиниста почти не поднимались наверх. Старая машина просто отказывалась работать. Я периодически спускался к ним. Хотя, чем я мог им помочь?! Во время шторма мы кое-как давали ход, чтобы держать курс и не перевернуться. Теперь, когда шторм утих, механик с гордостью сообщил, что мы можем дать двенадцать узлов. А что такое двенадцать узлов, когда последние шесть часов… я считал каждый час!

Уже шесть часов Макс не подавал никаких сигналов. Его SOS первыми услышали норвежцы, двинулись на помощь, но сообщили о толстом льде в районе поиска, и поостереглись двигаться дальше. В общей сложности на помощь Максу двинулось четырнадцать судов. Датчане собрались поднять два самолёта, и даже стали их готовить, но погода настолько испортилась, что про самолёты можно было забыть. Шторм налетел и бушевал больше суток.

Спасателей разметало кого куда. Большинство поспешили вернуться.

Но SOS продолжал пробиваться. Мы то теряли этот сигнал, то находили. Но я был совершенно уверен, что Макс пока жив и держится. Что случилось с его кораблём, никто не знал. Он неожиданно передал сигнал бедствия, причём оттуда, откуда никто не ожидал его услышать. Как его туда занесло? Но что уж теперь? Мы одни ползли ему на помощь, со скоростью всего двенадцать узлов, хотя впору было самим подавать SOS. А шесть часов назад он замолчал.

Я сказал рулевому держать прежний курс и решил спуститься к себе в каюту. Когда проходил мимо камбуза, заглянул туда. На камбузе сидя спал кок. Я, не без сожаления, разбудил его и попросил кофе.

– Сахару шесть кусков. На мостик тоже отнеси, – сказал я. – И поесть ему дай. Пусть ест, тогда не уснёт.

Я взял большую эмалированную кружку с горячей коричневой жижей. Знаю я этот кофе! Одно название. Надо было выпить чего-то горячего и сладкого. Я сделал большой глоток… и чуть не заорал… Так сильно я обжёг нёбо и … дальше пищевод. Глаза наполнились слезами, я почувствовал, как кожа с нёба просто отслоилась. Сон был отброшен, но ненадолго и недалеко. Я сунул палец в рот, собрал с нёба обожжённую кожу, и просто вытер руку об зюйдвестку. Чувствительность притупилась.

Датчане, норвежцы, шведы в один голос предупреждали о толстом льде. Но мы устали так, что было уже просто не страшно. К тому же, толстый лёд или тонкий, какая разница?! Моей старой посудине было всё равно. В смысле, потонем в любом случае.

Я набросил капюшон зюйдвестки и выглянул на полубак. Льда на палубе было много, красиво обледенели леера. Ветер дул холодный, но не сильный. «Темно! – это был единственный вывод, который мог сделать мой засыпающий мозг. – Где-то там, в темноте, Макс».

В этот момент меня позвали на мостик. Снова поймали SOS! Оказывается, мы всё время шли правильно.

– Ну и чутьё у вас, – сказал матрос.

Радист, рулевой и я могли только улыбаться, и всё. Я сообщил в машинное отделение хорошую новость и попросил добавить хода. Механик что-то буркнул и отключился, казалось, что он где-то за много тысяч миль, а не совсем рядом. Ту т я понял, что мне можно прилечь хотя бы на полчаса. Я спустился в каюту и сел на койку. Пару секунд я думал про бутылку бренди, закрытую в корабельном сейфе. Но решил, что просто нет сил, да и тем, кто сейчас ждёт нас там, в темноте, бренди будет нужнее… «Макс обрадуется», – подумал я, и, не ложась на койку, просто прислонился спиной к переборке и моментально уснул…

Меня разбудило ощущение, что я валюсь, падаю куда-то вбок. И ещё я почувствовал, как слюна стала вытекать у меня изо рта. Я сел прямо и открыл глаза…

В вагоне было уже не так много людей. Тётка, которой я не уступил место, сидела прямо напротив меня. На носу у неё были очки, и она читала книжку в мягком переплёте. В тот момент, когда я посмотрел на неё, она послюнила палец и перелистнула страницу. «Трогательно, – подумал я. – Наверное, она много ездит в метро. А я уже нет. Хорошо!» Ещё я подумал о грязной машине со спущенным колесом и бардаком в багажнике. И вдруг вспомнилось видение, из которого только что вернулся. Там опять было хорошо. Там было так легко и чудесно! Таких ясных, связных и последовательных видений у меня не было никогда. «На сон это не очень похоже», – понял я. Надо было над этим подумать. Потому что там, внутри… ну… внутри того, что я видел, всё было ясно, просто и кристально строго… Но при этом легко! Как мне, тому, который сидел в вагоне московского метро, нравился тот «Я», который в холодном море… или в пустыне… «Там спасение! – понял я. – Спасение!»

7

Я вышел на улицу из метро, сразу набрал Её номер. Ту т же нажал на отбой. Во рту было гадко. Я ни черта не ел сегодня и, к тому же, уснул в метро. Даже по телефону нельзя было разговаривать с Ней, когда во рту такая мерзость.

В киоске я купил жевательную резинку. Жуя, стал набирать номер, и снова прервал вызов. Как можно разговаривать с Ней жуя?

Я посмотрел на часы… Полчетвёртого! На метро действительно быстрее! Хотя кажется, что дольше.

Нужно было поесть чего-нибудь. Просто перехватить немного еды, затолкать в себя еду! Голова даже кружилась от пустоты в желудке. Но есть не хотелось совершенно! Тошно было думать о том, что придётся жевать и глотать… всё равно что.

Я купил бутылку кефира и быстро влил её в себя. «Полезно, – подумал я и сам себе усмехнулся. – Чего полезно? Полезно, главное!!!» Два года назад я купил себе велотренажёр. Он стоял сейчас посреди беспорядка в моей спальне и своим видом сообщал беспорядку некоторую молодёжность, здоровье и надежду на то, что целеустремленность и благоразумие наконец-то придут и воцарятся в этой комнате. Сколько я видел таких вот тренажёров, стоящих в гаражах, кладовках, чердаках и дачах… и всё же купил его. Эта покупка была полезна только тем, что, после того как велотренажёр оказался у меня дома, я перестал периодически думать о том, что надо начать бегать по утрам, ходить на каток или поднимать тяжести. Он стоял рядом с моей кроватью и как бы говорил: «Всё бесполезно!».

Только три дня после покупки я крутил педали, очень себя уважал и чаще обычного подходил к зеркалу. Зато Макс, когда приходил ко мне, сразу усаживался на него, даже не сняв пальто или куртку, и начина-а-л……

– Саня! Это что за цифры? Это я столько километров проехал, что ли? – спрашивал он, тыча пальцем в дисплей тренажёра.

– Нет. Это калории, которые ты сжёг. А вот – метры, – терпеливо объяснял я.

– Сань, а ты-то понимаешь, что это всё х…ня, а? Американцы здорово всех с этими калориями обманули. Молодцы! Надо мне будет такой же купить, – болтал Макс, сильнее крутя педали и глядя на бегущие цифры. – А помогает?

– От чего, Макс?

– Ну, вообще…

– Вообще? Помогает!

Я шёл от метро к своему «объекту», поминутно поскальзываясь. Не люблю Москву, когда в ней много несвежего снега, скользкой наледи, и машины все грязные. Чувствуется, как город устал, как Москва стала как бы ниже ростом оттого, что вросла в кучи снега и придавлена тёмным небом. Ещё не было четырёх, а уже вечерело, и во многих окнах горел свет. А в каких-то окнах свет не гасили с утра… «Мы устали, устали вместе», – прозвучало в моей голове.

Идти было недалеко. Перед тем как войти внутрь, я остановился перед витриной с надписью «Ремонт». Было тихо. Значит, действительно, дела идут на «объекте» плохо. Как радостно подходить к стройке и издалека слышать стук, гул, громкие голоса. «Сейчас придётся сильно ругаться», – понял я. Но прежде, чем шагнуть внутрь, я набрал Её номер.

Мне было страшно снова услышать голос… Не Её голос, а голос, говорящий о том, что мне нужно перезвонить позже. Мне было страшно… просто страшно. Я испытывал этот страх всегда, когда набирал Её номер. Но вот прошли секунды, необходимые для непостижимого факта соединения двух телефонных номеров… И пошли длинные гудки. Один… второй… тре… Она взяла трубку!

8

Я не могу воспроизводить Её слова. Хотя, мне кажется, я помню каждое Её слово, всё, что она говорила мне при встрече или по телефону. Помню интонации… Но воспроизводить, повторять Её слова, не буду. Просто не могу и всё!

Она взяла трубку и обрадовалась мне. Сказала сразу, что у неё была важная встреча, и ей пришлось выключить телефон. Она предположила, что я звонил, и объяснила всё. Какая она прекрасная!

Я, конечно, спросил, как у неё прошла эта встреча, она сказала, что хорошо прошла… На Её вопрос о том, как мои дела, я быстро-быстро стал рассказывать всё… Про то, что приехал Макс, мой друг, и я хотел бы их познакомить, рассказал про машину и колесо, про проблемы на «одном объекте».

– Да, и ещё мой приятель Паскаль, помнишь, я говорил тебе… Ну, француз, такой авантюрист-романтик. Ну, помнишь, я рассказывал про такого наивного, очень активного французика, – она, конечно, сразу вспомнила, – так вот, он оказался не так уж наивен. – Я засмеялся. – Расскажу при встрече, что он сделал. Очень забавно…

Потом я предложил встретиться попозже вечером, и лучше бы сегодня вечером, хотя бы ненадолго, после её работы. Я сказал, что подъеду куда угодно.

Она сказала, что пока не может сказать, удастся ли ей со мной встретиться сегодня. Она сама хотела встретиться, но какие-то сложности были связаны с её дочкой. В общем, Она сказала, что перезвонит мне сама. А я сказал, что позвоню сам через час. Она засмеялась. Хорошо засмеялась. Ура! Мне сразу стало не то чтобы лучше. А стало хорошо! Мне просто очень хорошо стало.

«Можно идти ругаться», – понял я и шагнул внутрь объекта.

Когда на стройке дела идут хорошо, тогда на ней очень шумно, но при этом мало мусора. Здесь всё было прямо наоборот. Стояла тишина, и всё было завалено мусором. Отовсюду свисали провода… В общем, было очень плохо. В большом помещении торгового зала будущего магазина не было никого, и было холодно. Какие-то звуки доносились из коридора. Я пошёл туда. Там пахло сигаретным дымом и едой. Из дальней комнаты доносились смех и голоса… Запахи шли тоже оттуда.

Там сидело и стояло шесть молодых строителей в пыльных зелёных комбинезонах, бригадир Боря, толстый бровастый мужик в синей спецодежде, и мой помощник Гриша, хороший, шустрый парень, который очень хотел быть похожим на меня, и старался мне во всём подражать. Когда я это понял, я стал чаще его прощать и поменьше ругать его. Хотя всё равно Грише доставалось от меня.

Как только я вошёл туда, все замолчали. За руку я поздоровался только с Гришей, остальным кивнул, и пробежал по их лицам взглядом. Сразу почувствовалось напряжение. Конечно! Всем было всё понятно. Все были готовы к ругани.

В комнате было плохо. Плохо пахло, на столе стояли немытые чашки и замызганный чайник, на стене висел календарь с тремя женскими задницами в бикини. Во всем было видно разложение и саботаж.

– Гриша, выйдите на минутку! – сказал я Грише. – Извините, мы удалимся ненадолго, – обратился я к остальным. Вежливого обращения на вы строители боятся больше всего. Такое обращение возбуждает у них чувство вины. Не всегда, но часто. Я этим пользовался.

Мы отошли с Гришей в другую комнату.

– Ну, что здесь у нас? Докладывайте, – с ним я был на вы всегда.

– Проблемы! У Паши, я его перевёл сейчас на другой объект, пять дней назад родился сын. Он мне об этом сообщил. Я дал ему два дня отдыха. Ну а он в тот же день накупил всего, и прямо здесь… Но, правда, по окончании рабочего дня. А тут заехал хозяин, да ещё с каким-то своим приятелем. Один раз такое случилось… и как назло! Ничего особенного не было. Ребята были выпившие, обрадовались, когда хозяин появился, даже налили ему, мол, «дело святое». Короче, он на них наорал, потом на меня. Говорил, что не заплатит, что нужно сменить бригаду… Угрожал, в общем. Паша обиделся.

– Ну, платить он будет или не будет – это, скорее, вопрос ко мне, – сказал я очень сурово. – Гриша, проблема-то в чём?

– Ну-у… В этом и проблема…

– В чём в этом?

– Ребята, – Гриша неопределённо указал рукой в сторону комнаты, где были рабочие, – хотят получить денег…

– Каких денег? Аванс они получили! Дальше нужен результат, и будут деньги.

– Они говорят, что надо дать денег хотя бы Паше, чтобы он мог отметить рождение сына.

– Они что, не наотмечались, что ли?!

Я говорил, а сам понимал, что зря я это объясняю Грише. Что он может сделать? Крепкие мужики, работяги, особенно, когда они вместе, могут так усовестить, так надавить на чувство справедливости… Гриша пожал плечами.

– Так! У нас что здесь, забастовка, что ли?

– Нет, не то чтобы… В общем, хозяин тоже вёл себя неправильно. – Гриша совсем расстроился и не мог смотреть мне в глаза. – Он ничего не захотел слушать, сказал, что будет разговаривать только с вами.

Конечно, я запустил дела! Это очевидно. Хозяин этого магазина был довольно нервный мелочный мужичок. Всё перепроверял по десять раз. Но это нормально. Хуже всего было то, что он был уверен, что очень сильно переплачивает мне. Он постоянно приводил на «стройку» каких-то своих друзей-знатоков, которые говорили ему то, что он хотел услышать – мол, его сильно обманывают. Но такое поведение – обычное дело. Просто противно слушать нытьё. Хотя деньги есть деньги.

С этим объектом как-то сразу не заладилось, и я малодушно отстранился от него. Паша, у которого родился сын, хороший парень и давно уже со мной работал. Боря – тоже нормальный такой бригадир. Остальных рабочих я знал не всех. Бригада как бригада. Но чего-то накопилось, и пошло вкривь и вкось. Гриша не справлялся, заказчик, то есть «хозяин», нервничал и звонил мне… А я?… Я влюбился ужасно! Вот и всё!

Ситуацию необходимо было переломить. Ребята и так-то работали медленно и плохо в последнее время, а тут совсем остановились и явно готовились мне чего-то предъявить. Я отлично знаю эту коллективную демагогию, мужицкие обиды и поиски справедливости. Не люблю я это. Надо было идти к ним, а хотелось немедленно поехать к Ней…

Я снова вошёл в комнату, где меня ждали семь недовольных, и сплочённых этим недовольством, мужиков.

– Ну-у-у?! Так, значит?! – ничего более бессмысленного и беспомощного я сказать не мог. Но надо же было с чего-то начинать. – Вот что, коллеги, вы перед кем тут решили демонстрации устраивать? Так не пойдёт! Два дня не работали? Значит, выходных в этот раз не будет. Логика простая. А про пьянку на рабочем месте – это уже отдельный разговор, такие номера…

– Пока нам не заплатят за то, что мы уже сделали, и пока перед нами не извинятся, – мы дальше работать не будем, – сказал большой белобрысый парень. Он один сидел, остальные стояли. Я раньше с ним не работал. Сказал он это так… в общем, он давно подготовился к тому, чтобы это сказать.

– Сильное заявление! – ответил я. – Что ещё?

– Пашу надо вернуть и премию ему надо небольшую дать! – сказал маленький и сухонький парень. Его комбинезон был самым чистым. Я давно его знал. Хороший специалист, и парень нормальный. – У человека сын родился первый. Надо как-то по-людски…

– По-людски? И премию? Да? – перебил я его резко. – Конечно премию! За пьянку на рабочем месте, за хамство и разгильдяйство – конечно премию! Обязательно!

– Он хорошо работал до этого случая, и нельзя сказать, что он нахамил, – вступил в разговор Гриша.

Он стоял чуть сзади меня. На самом деле, ему сейчас было хуже всех. Он был как бы между мной и бригадой. Гриша чувствовал себя кругом виноватым, но встрял он в разговор совершенно некстати.

– Пьянка на рабочем месте – это мерзость! И я этого не терплю. Вы, Григорий, это отлично знаете. С вами у меня будет отдельный разговор, – сказал я, даже не обернувшись к нему. – Если не можете организовать нормальный рабочий процесс, значит не вмешивайтесь!

– Мы выпили после работы. У человека сын родился! После работы мы что, не можем выпить?! – сказал всё тот же белобрысый.

«Проблема в нём», – понял я.

– Выпить? Да пожалуйста! Мне всё равно! Но на «объекте», в рабочей одежде – это свинство! Хоть бы у него тройня родилась – этого делать нельзя. – Я смотрел этому блондину прямо в глаза, он глаз не отводил и нагло улыбался. – Вы будете наказаны и за пьянку и за саботаж.

– Это наше рабочее место, – не сводя с меня своих прозрачных глаз, сказал белобрысый. – Мы здесь работаем и можем отметить… ну, поздравить друга. – Он сделал ударение на слово «наше» и слово «мы».

– Это рабочее место дал вам я. И я могу разрешить делать здесь что-то или не разрешить, понятно?! – я сделал ударение на слово «я». – А пьянку здесь я запрещаю!

Я уже решил, что уволю этого белёсого, и намеренно обострял разговор. Нужна была победа.

– Скажите спасибо, что мы этого… вашего… ну, этого «хозяина» тут не покалечили, – продолжал мой собеседник. Остальные молчали. Значит, они были с ним согласны. – За такие слова, которые он тут сказал, вообще-то надо отвечать…

– Мне вам спасибо говорить не за что! Лично вам! – я показал на него пальцем. – И мне насрать, что и кто вам тут сказал. Если вы находитесь здесь и в рабочей одежде, значит вы должны тут работать, а не прохлаждаться целых два дня. Понятно? – «Уволю обязательно», – продолжал говорить и думать я. – Вы напились, и никаких оправданий тут быть не может, и нечего тут даже…

– Короче, чего ты заладил «напились, напились», ничего другого сказать не можешь что ли, а? – белобрысый сорвался. «Отлично! – подумал я. – Всё, он уже проиграл».

– Слово «короче» вы будете говорить у себя дома. Можете сказать его своим родителям, потому что они вас плохо воспитали. – Он прямо-таки обалдел от этих слов. Я намеренно затронул «святую» для таких вот пафосных горлопанов тему родителей. – И «тыкать» вы будете тоже у себя дома.

Он резко поднялся, почти вскочил. Его лицо пошло пятнами. На правой щеке загорелся румянец неправильной формы. «Похоже на карту Африки», – успел подумать я.

– Вы что, хотите меня ударить? – очень спокойно сказал я. – Учтите, вам в этом никто не поможет. С вами тут не очень-то согласны. Мы с коллегами, – я сделал такой округлый жест, указующий на всех остальных, – давно работаем вместе, и до драки не опускались. Правда, Борис? – Я вёл себя просто иезуитски. Я разрушал единство коллективного негодования. Манипулировал? Да! А что делать?

– Ну-у-у… – промычал в ответ Боря и забегал глазами.

– Если говорить действительно «короче», вы, молодой человек, уволены…

– Не называй меня «молодой человек», понял-да, – совершенно беспомощно, но воинственно сказал блондин.

– А я вас больше вообще никак называть не буду. Мы с вами больше не увидимся. – Я повернулся к Грише, на него было больно смотреть. – Григорий, произведите расчёт с… мужчиной. Заплатите ему и за два последних дня. Не будем мелочиться, правда? Примите у него спецодежду и инструмент. Впрочем, вы сами всё знаете, что нужно делать. Извините, Григорий, я не сомневаюсь в вашем профессионализме, но…

– Бараны, блядь! – сказал, обращаясь ко всем кроме меня, блондин. И начал быстро снимать с себя комбинезон.

– Григорий, давайте выйдем. Не будем мешать переодеванию, – сказал я одеревеневшему Грише. – Борис, подождите, пожалуйста… И все пусть тоже подождут, – обратился я к бригадиру, который охотно кивнул. – Мы сейчас с Григорием вернёмся.

Как только мы вышли из комнаты, оттуда раздался голос свежеуволенного, и пошла перепалка.