Помоги проекту - поделись книгой:
— Он уступил ладронам Флориду и Панаму, — неприятно хмыкнул Карлос, демонстрируя матери неплохую осведомленность в государственных делах. — И после этого вы утверждаете, что он — наш верный слуга?
— Он отстоял Пуэрто-Рико, сын мой. А Флорида и Панама — лишь временные уступки. Рано или поздно ладроны надорвутся, и мы вернем утраченное.
— Я молю о том Господа и Пречистую Деву, мама…
…Что касаемо приготовлений английских каперов в Порт-Ройяле, то и мои люди, и люди сеньоры Эшби пришли к одному выводу: Англия, вышедшая из войны четыре года назад и оставшаяся без территориальных приобретений, отторгнутых от владений Испании, тоже не прочь оторвать себе кусок. Не имея возможности потребовать свою часть как победитель, король Карл наверняка заручился либо прямой поддержкой короля Франции, либо его благожелательным Англии нейтралитетом. Таким образом сбор каперов преследует цель последующего захвата одной из наших колоний. Увы, Ваше Величество, я должен высказать весьма неприятную для меня, испанца и Вашего вернейшего подданного, мысль. Удержать каперов Порт-Ройяла от набега на Ваши владения сможет лишь страх перед силой Сен-Доменга. Возможно, стоит обратиться к сеньоре Эшби и Совету капитанов республики, дабы предотвратить несчастье…
— Это разумно, мама, — согласился юный король, когда мать прочла вслух отрывок письма. — Пусть одни разбойники воюют с другими.
— Дорогой мой, это неприемлемо, — королева холодно взглянула на сына. Сын… Соперник на троне. — Речь идет о нашей королевской чести.
— Поясните, мама, я не понимаю, — растерялся Карлос.
— Если бы судьба одной из наших колоний зависела от коронованной особы, помазанника Божьего, не было бы никакого урона нашей чести от обращения к нему с подобной просьбой, сын мой, — охотно пояснила матушка. — Однако речь идет не о коронованной особе. Сеньора Эшби — не просто разбойница. Она выскочка, купеческая дочь, удачно вышедшая замуж за дворянина. Только представьте, ваше величество, вы обращаетесь с некоей просьбой к столь низкорожденной особе!.. Нет, сын мой. Мы можем смириться с потерей колонии, но мы никогда не смиримся с потерей чести и достоинства!
— Много ли стоит честь государства, которое растаскивают по кускам? — едко заметил король.
— Сын мой! — Королева выпрямилась, смерив дерзкого отпрыска совсем уже ледяным взглядом. — Подобные слова не делают чести уже вам самому.
— Возможно, — согласился коронованный юноша. — Однако я искренне желаю быть королем Испании и обеих Индий, а не только Кастилии и Арагона.
— Для этого, сын мой, вам следует заниматься хоть чем-нибудь, кроме скучного лежания в постели или созерцания парка за окном, — едко ответила любящая матушка. — Одними разговорами вы ничего не добьетесь.
— Вы как всегда правы, мама, — Карлос едва сдерживал обиду: мать уязвила его в самое больное место. — Постараюсь чем-нибудь заняться, дабы угодить вам.
«Мальчик неглуп, но, возможно, еще не понял главного недостатка предложения дона Антонио, — королева, нервно развернув веер, несколько раз обмахнулась и с треском закрыла драгоценную игрушку. — Ладронам за противодействие английским каперам придется что-то дать. Либо деньги, либо земли. Лишних денег у нас нет. А земли мы потеряем хоть от набега англичан, хоть от союза с Сен-Доменгом. Так какой смысл в подобном союзе? От англичан есть шанс отбиться, ладроны же своего точно не упустят…»
Единственное, что действительно сейчас ее беспокоило — на какую именно испанскую колонию собрались напасть англичане? Ни испанская, ни сен-доменгская разведки этого не узнали. Хотя, может, и узнали, но сии сведения до Мадрида пока не дошли. Следовало посоветоваться с верными генералами. Можно даже отписать дону Хуану,[24] спросить совета у него, как бы это ни было ей неприятно. Они, как люди военные, разбираются в этом лучше нее, пусть выскажут свои предположения.
Королева хлопнула в ладоши. Явилась одна из статс-дам.
— Донья Мария, — надменным тоном проговорила ее величество. — Извольте оповестить посла Англии о том, что я желаю его видеть.
«Если удастся предотвратить нападение на нашу колонию, мы сможем направить высвободившиеся войска в Мексику, — думала королева-регентша, разглядывая пышную подпись. — Презренные индейцы склонятся перед силой — мы покажем им свою силу».
…Отправляйтесь в Мехико, дон Антонио. Мы повелеваем Вам принять командование над всеми Нашими войсками в Мексике и силой оружия подавить бунт. Его преосвященство монсеньор архиепископ де Ривера окажет Вам всяческое содействие, как молитвой за Ваш успех, так и разумным советом. Будьте любезны не оставлять его советы без внимания, ибо Мы сами доверяем монсеньору архиепископу…
Дон Антонио не мог знать, о чем говорили коронованные мать и сын перед тем, как был написан ответ на его послание. Но, получив письмо, обо всем догадался. Природная сдержанность, вообще-то мало свойственная испанцам, и солидный возраст не позволили гранду высказать вслух все, что он думал по этому поводу. Но подумал он о своей королеве весьма… м-м-м… нелестно. С ума сойти! Она сделала его главнокомандующим, но подчинила архиепископу, который своими «разумными советами» и довел Мексику до бунта! Большей глупости, по мнению дона Антонио, измыслить было невозможно. И все же это было больше, чем ничего.
«Войска? Хорошо. Я приму командование над войсками и сделаю так, чтобы завоевать уважение офицеров и солдат. Тогда посмотрим, кто к чьим „разумным советам“ станет прислушиваться!»
Жестокость порождает ответную жестокость. Истинность этой аксиомы испанские солдаты постигали на своей шкуре, раз за разом нарываясь на нападения организованных отрядов повстанцев. Да, это были уже не кучки озлобленных, вооруженных чем попало пеонов. Многие из них, руководимые перешедшими на сторону восставших офицерами, захватывали при удачных набегах оружие и провиант, и постепенно превратились в весьма боеспособные части. Но пока у восставших не было единого лидера, они не могли победить. Разгром отдельных испанских гарнизончиков и отрядов ничего не решал. Они могли выиграть отдельные сражения, но не войну, и офицеры, возглавлявшие отряды восставших, это прекрасно понимали. Нужно было найти лидера. И он нашелся.
Нет, это не был испанский офицер, поддержавший восстание. Индейцы разных племен и метисы, составлявшие подавляющее большинство повстанцев, не признали бы над собой власть испанца. Натерпелись уже. Однако и сами не торопились признавать лидерство некоего Диего Суньиги, индейца-пуэбло. Этот Диего в молодости служил в испанской армии, даже воевал в Европе. Но офицерского чина не получил, ибо, во-первых, не дворянин, а во-вторых, не испанец. По возвращении домой снова взялся за маис, но сейчас его военный опыт оказался востребован. Он сумел собрать пуэбло в единую армию и договориться с вождями иных племен. Даже вороватые, но чертовски опасные апачи и те пошли на союз с ним. И вожди племен, а также командиры отрядов метисов, которыми чаще всего и были испанцы-ренегаты, в конце концов пришли к единому мнению. Пусть их ведет Диего Суньига. А там будет видно…
— Ты слышал новость?
— Нет. А что случилось?
— Говорят, в Мехико приехал новый командующий. Дон Антонио Себастьян де Толедо.
Аурелио присвистнул.
— Плохи наши дела, — он, еще на прежнем месте службы, многое слышал об этом доне и сразу сделал переоценку перспектив восстания. — Хотя Суньига тоже не кажется мне ни дураком, ни трусом. Занятные времена настают, дружище.
— Я своих детей сиротами оставлять не хочу, — Роберто подсел к костерку. — Как думаешь, может, стоит бросить все к чертям и закатиться под подолы к нашим красоткам?
Смешок Аурелио сказал ему очень много. Ну женятся они — Аурелио на младшей сеньорите дель Кампо-и-Корбера, а он на симпатичной пышноватой вдове, владелице одной из небольших асиенд в десяти милях отсюда. Дальше что? Война все равно догонит их и там. И, чего доброго, отнимет нажитое.
— Нет, дружище, — Аурелио отрицательно качнул головой. — Нам с тобой сейчас остается только корчить из себя героев, но при этом не лезть вперед. Если индейцам так нужна эта свобода — пусть они за нее и умирают. А мы… Нам, друг мой, нужно сделать одну хитрую штуку…
Минут пять Аурелио тихонечко сообщал Роберто свой план. После чего Гомес довольно крякнул.
— Верно мыслишь, — согласился он. — Хоть и рискованно это до черта, но ведь и приз каков!
— Притом мы не останемся внакладе, кто бы ни победил, — Аурелио многозначительно поднял палец к небу. — Победят индейцы — нам честь и хвала. Победят роялисты — мы все равно останемся при своих. Главное — вообще шкуру сохранить. Вот и сохраним.
Роберто смолчал. Не то чтобы слова друга ему вовсе не понравились, нет. Просто что-то царапнуло его прожженную солдатскую душу…
— Ты Пресвятой Деве Гваделупской молишься, — проговорил он, глядя, как взлетают над костром искры — словно мелкие огненные мотыльки. — А ведь раньше Деве Ремедиос[25] поклоны бил. Какой Мадонне ты молился по-настоящему?
— Она одна, дружище, — последовал честный ответ. — Одна-единственная. Только вот на чьей она стороне?
Этого Роберто точно не знал. Только вздохнул. Не дело простым смертным решать, с кем из них сама Божья Матерь. Только ей дано делать выбор.
— Помилуй нас Боже, если мы выбрали неверную сторону, — негромко проговорил он, крестясь. — Тут ты верно рассудил, Аурелио. Нужно быть готовым к любому исходу.
Как-то, еще в родном мире, Влад вполглаза посмотрел передачу о Гаване. Красивый город, умудрившийся и к двадцать первому веку сохранить всю свою прелесть и наследие прошедших веков, несмотря ни на что. Жемчужина Карибского моря, прекрасный, совершенно испанский город… Господи, чем же он так провинился перед тобой?
Под посольство отвели апартаменты на набережной, которая, как и в Сен-Доменге, называлась Малекон. Влада вообще удивляли повторяющиеся названия. В Сан-Хуане форт Эль Морро — и в Гаване Эль Морро. В Санто-Доминго набережная Малекон — и здесь Малекон. Эдак незнакомому человеку и запутаться недолго. Влад с усмешкой вспомнил мытарства одного своего запорожского знакомого, который зачем-то ехал в Харьковскую область, в село Пятихатки. И сел на автобус, следовавший в Пятихатки. Который и привез его в одноименное село Днепропетровской области… Словом, это была пожалуй единственная мысль, которая Влада повеселила. То, что он видел в Гаване, кое-что ему очень сильно напоминало. Облущенные стены домов, не беленых со дня французского вторжения. В раскрытых по случаю хорошей погоды окнах лишь изредка встречались целые стекла. Разве что крепость Ла-Реаль-Фуэрса, резиденция алькальда, выглядела более-менее достойно, но ведь ей при обстреле меньше всех и досталось: гарнизон сдался до того, как французская корабельная артиллерия принялась «разравнивать площадку». Посольство — особняк какого-то роялиста, сбежавшего уже после победы повстанческой армии и провозглашения независимости — тоже неплохо выглядело. Но его выкупили и отремонтировали за счет казны Сен-Доменга. Губернаторская резиденция в центре города тоже приятно радовала глаз. Но мраморные (!) плиты мостовых местами расползлись, поддаваясь растущей в щелях траве, местами были побиты французскими снарядами, местами просто растащены местными жителями для починки собственных домов… Словом, лишь однажды Влад имел сомнительное удовольствие наблюдать нечто подобное. В своем родном городе, когда по какой-то прихоти судьбы отъехал на пару кварталов от центрального проспекта. Все повторялось в точности — естественно, с поправкой на культурные особенности испанцев семнадцатого века и украинцев века двадцать первого. Неровный, с глубокими выбоинами асфальт, потрескавшиеся стены старинных кирпичных домов. Дворы, словно застывшие в веке девятнадцатом — с покосившимися лестницами, чахлыми вишнями и обшарпанными деревянными верандами, на которых сушилось белье. С грязными котами и брехливыми собачонками. С вечно ссорящимися соседками и запахом дешевого борща, сваренного из «ножек Буша»… Помнится, тогда Влад исполнился такого отвращения к «нищим», не способным заработать себе на более достойную жизнь и растаскивающим все вокруг, что зарекся когда-либо вообще появляться в том районе. И только годы спустя, уже будучи пиратским капитаном, понял одну простую вещь. Эти презираемые им «нищие» отнюдь не были тупой «биомассой», каковой считал их его отец. Они прекрасно видели, что люди, подобные Волкову-старшему, бессовестно их обкрадывают. И, не имея возможности этому помешать, пытались вернуть хоть немного украденного у них, растаскивая для своих нужд покосившийся забор. Все равно ведь из ЖЭКа не придут чинить ни забор, ни лестницу. И никому ни до чего нет дела. А раздражение, накопившееся за годы «демократического счастья», люди сбрасывали кто в водку, кто на свои же семьи, кто в ссоры с соседями… Нервный женский взвизг и ругательства заставили Влада вернуться на грешную землю. Ну вот, пожалуйста: две кумушки не поделили веревку, на которой собрались просушить постиранные юбки. Если мужья или соседи не вмешаются, сейчас друг дружке в волосы вцепятся. И это на набережной Малекон, в некогда престижном районе!
«Хорошо, что я не потащил сюда Исабель, — подумал Влад, чувствуя себя премерзко — будто в чужом белье порылся. — А ведь напрашивалась: она здесь родилась. Но я как чувствовал: не стоит ей сюда ехать. И оказался прав. Люди здесь нервные, злые, голодные. Взрыв неминуем, кто бы ни сменил Фуэнтеса. И даже если он останется, все равно тут будет жарко. Лучше Исабель и малышам быть как можно дальше отсюда. По крайней мере, пока».
Церемония представления посла Сен-Доменга — Дуарте — и представителя Совета капитанов — Влада — прошла как по нотам. Поклоны, вручение верительных грамот, обмен любезными заверениями… Словом, соблюдение протокола. Обе «высокие стороны» предельно серьезны и благожелательны. Однако дон Иниго чувствовал раздражение. Эти двое, пиратские капитаны, так уверены в себе, так спокойны, так не похожи на расхожее представление о пиратских вожаках — грязных, по-хамски разодетых в самые нелепые и яркие тряпки, с вульгарными манерами. Эти двое, как слышал дон Иниго, были купеческими сыновьями. Оба получили хорошее образование, оба были недурно воспитаны, и сейчас демонстрировали свое воспитание. Раздражало дона Иниго не это. Истинный идальго может родиться в любом сословии, взять хотя бы Хуанито. Раздражали «дона Команданте» платья гостей. Посол Дуарте в черном бархатном испанском камзоле с неброской серебряной отделкой — за подобный, помнится, дон Иниго еще при испанской власти отдал портному кругленькую сумму. Красавец-офицер — капитан Вальдемар, брат генерала Сен-Доменга — щеголял модным французским камзолом, сшитым из лучшего голландского сукна. Воротник и манжеты — дорогие брюссельские кружева. На шляпы гостей дон Иниго отдельного пункта заводить уже не стал… Нет, какая досада! Его собственный камзол, сшитый по заказу у лучшего портного Гаваны, хоть и сверкал золотыми пуговицами, качеством сукна заметно уступал. Не везут сюда голландцы свои лучшие ткани, слишком высок налог и слишком мало надежды продать подобный товар в бедной стране. Зато дешевку продают по цене отличного сукна…
За столом — как же не пригласить «высоких гостей» отобедать? — господа капитаны также вели себя безупречно. Придраться можно было бы разве только к манере сеньора Вальдемара рассказывать анекдоты, что в присутствии доньи Долорес выглядело не слишком уместным. Даме не пристало слушать мужской юмор. Однако господин капитан уверял, что подобные анекдоты любит рассказывать его сестрица. «Что ж, благовоспитанная сеньорита никогда не сделалась бы пиратским вожаком, — подумал тогда дон Иниго. — Ей следовало вести себя по-мужски, ничего не смущаться и ничего не бояться…» И тогда же дон Команданте, малость пригорюнившись, сделал для себя неутешительный вывод.
«Почему эта женщина не боится править столь жестко, чтобы ее слушались, и в то же время дает подчиненным достаточно воли, чтобы те не превращались в безвольных кукол? Я не знаю. У меня так не получается».
В самом-то деле, у дона Иниго никак не получалось править так, как ему хотелось. Дал чуть больше воли крупным землевладельцам востока страны — эти доны тут же оказались в оппозиции к Гаване. Пока бунтом не пахло, но ситуация в стране ухудшается. Доны из Сантьяго и окрестностей, хоть тресни, не хотят отсылать налоги в полном объеме, осмеливаясь уверять представителей столичных властей, что в случае полной уплаты крестьянство восточных провинций вымрет от голода… Однако и жестко править не удавалось. Кое-кого из этих напыщенных мерзавцев, еще не так давно бывших весьма толковыми командирами, дон Иниго собственноручно подвесил бы на дыбу. Но если это сделать, армия — вернее, то, во что превратились герильерос, обросшие доходными местами, — вздернет на дыбу его самого.
«Почему она не боится?»
Раздражение дона Иниго было настолько очевидно, что Влад позволил себе едва заметную холодную усмешку: точно так же, помнится, вели себя младшие бизнес-партнеры его отца и обойденные, но по какой-либо причине не смевшие выразить свое недовольство, конкуренты. Чтобы отгадать эту загадку много времени не потребовалось. Фуэнтес действительно чувствовал себя младшим партнером и обойденным конкурентом одновременно. А сравнение экономических показателей Кубы и Сен-Доменга этому только способствовало.
— Сеньор Вальдемар. — Наконец дон Иниго решил перейти от пустого, ни к чему не обязывающего застольного трепа к делу. — Мне говорили, будто вы еще будучи в Сен-Доменге изволили негативно высказываться относительно нашей налоговой политики. Могу ли я рассчитывать на вашу откровенность за этим столом?
— Разумеется, — кивнул Влад. — Если вас интересует мое личное мнение, то оно таково: чем выше налоги, тем меньше денег попадает в казну.
— Против вашего мнения, сеньор капитан, восстает сама математика, — дон Иниго изобразил тонкую усмешку испанского гранда, снизошедшего до дружеской беседы с простым офицером.
— Как говорит сеньор Лейбниц, министр образования и глава нашей Юстиц-коллегии, математика бессильна в применении к людям. Ибо они — не цифры, а существа, наделенные разумом и свободой воли.
— Ваш ученый прав, — без особого удовольствия признал Хуанито. Простой человек, он не стал заморачиваться со всеми столовыми приборами. Оставил себе один серебряный ножик и одну двузубую вилку, и орудовал ими, уплетая обед. — У вас, я слышал, самые низкие налоги, и то ловят всяких жуликов, не желающих их платить.
— Признаться, и у меня самого уплата налогов не вызывает приятных ощущений, — улыбнулся Дуарте, вообще предпочитавший предоставить Владу право гнуть свою линию. Но сейчас он, как купеческий сын, не мог не высказаться. — Однако я понимаю, что каждый уплаченный мной су пойдет в дело, на благо моей страны. За государственной казной установлен зверский контроль, — ни одна монетка не уйдет, как говорится, «налево».
— О, у вас уже настолько большая армия чиновников? — поинтересовался Фуэнтес.
— А по-вашему, зачем мы наприглашали на остров столько немцев, дон Игнасио? Что ни голландский корабль, то девять из десяти пассажиров — гессенцы, баварцы, вестфальцы, еще какие-нибудь германцы. Работяг среди них, кстати, мало, в основном едут чиновники. За большим жалованьем. Причем они законопослушны, четко выполняют свою работу, боятся взяточничать и воровать. Всерьез боятся. Особенно после того, как двоих из них повесили, а пятерых отправили на рудники.
Влад, слушая Дуарте, разумно предпочел дополнений от себя не вставлять. Ведь эти же самые немцы-чиновники, освоившись на новом месте, принялись так пристально наблюдать друг за другом и за соседями других национальностей, что о любом, даже самом наименьшем нарушении порядка тут же становилось известно полиции. Они удивили даже обожавших доносить испанцев с французами. «Братец» не уставал поражаться тому факту, что Галка использовала в управлении государством даже эту малоприятную черту немецкого характера. Все равно нацело искоренить стукачество в обозримом будущем не получится, так хоть можно, держа его под строгим контролем, извлечь некую пользу.
— Итак, германцы. — Дон Иниго вынужден был признать целесообразность подобного метода. — Что ж, разумно. Они, по слухам, отличаются бережливостью, особенно после Тридцатилетней войны. Однако как это относится к налоговой политике, кроме того, что немцам поручен сбор податей?
— А сеньор Дуарте уже все объяснил, — произнес Влад. — Если я знаю, что уплаченные мной деньги до последнего медяка пойдут в дело, а не будут кем-то присвоены, как-то не так обидно с ними расставаться. Что же до Кубы, то — уж простите меня, дон Игнасио, — я бы не хотел сейчас быть кубинцем.
— К сожалению, должен признать, что вы отчасти правы, — выдавил из себя Фуэнтес: этот чертов русский сыплет соль на свежие раны. — Однако и мы кое-что делаем, дабы улучшить положение населения. Сеньор Перес, — уважительный кивок в сторону Хуанито, — настоял на отмене налога с владельцев рыбачьих лодок и снижении налога с продажи рыбы. Изменения введены лишь две недели назад, но результат уже можно наблюдать на рынке Гаваны: там появилась рыба на любой вкус и кошелек. Кстати, тунец, который вы изволили похвалить, куплен именно там.
«Если бы еще ты догадался сбавить налоги на зерно и продукцию ремесленников, дела рыбаков пошли бы еще лучше, — подумал Влад, вслух выразив одобрение подобному решению дона Команданте. — Одной рыбой сыт не будешь. Но это уже хоть какой-то сдвиг к лучшему. Сен-Доменг одним своим существованием удерживает этого красавца от превращения в эдакого латиноамериканского диктатора. А ведь мечтает об абсолютной власти, паршивец, по глазам видно».
— Сеньор Вальдемар, почему вы приехали один, без супруги? — вдруг поинтересовалась донья Долорес. — Когда мы гостили в Санто-Доминго, сеньора Исабель на всех нас произвела благоприятное впечатление.
— К сожалению, наш сын немного приболел. — Влад ждал этого вопроса, но не говорить же любезным хозяевам, почему
Фуэнтеса слегка покоробило это «Исабель». Благовоспитанный сеньор должен говорить о жене не иначе как «моя супруга», упоминая по имени лишь сестер и дочерей. В самом крайнем случае дозволялось сказать о своей половине «сеньора такая-то» или «донья такая-то», если речь шла о знатной даме. Но… что взять с иноземца? Иди знай, какие на этот счет порядки в Московии.
— Очень жаль, — сказал он, отпив глоток великолепного белого вина — между прочим, не местного, а французского. Еще из тех запасов, что бросили отступавшие лягушатники. — Ваша прекрасная супруга могла бы быть истинным украшением нашего общества.
— Если все сложится благополучно, мы обязательно приедем всей семьей, — проговорил Влад.
«Если все сложится благополучно, — мысленно повторил он, любуясь игрой света в хрустальном бокале, наполненном золотистым вином. — Молите Бога, дон Игнасио, чтобы он дал вам достаточно мудрости. Иначе я найду вам замену».
Перо и чернильница.
Король Испании Карлос Второй испытывал стойкое отвращение к этим канцелярским принадлежностям. Но раз обещано матушке «чем-нибудь заняться» — извольте, король держит свое слово… Карлос чувствовал себя уязвленным. Разве родная мать не склонилась перед ним в день его четырнадцатилетия? Почему она, формально признав его полновластным монархом, продолжает вести себя по-прежнему? Полным ходом идут переговоры о его браке с Марией-Луизой, дочерью Филиппа Орлеанского, племянницей французского короля. Это уже о многом говорит. Но королева-мать продолжает считать Карлоса неразумным ребенком и править страной от его имени, словно сына не существует!.. Обида оказалась столь велика, что юный король пересилил себя и повелел принести ему письменный прибор.
Что ж, он докажет матери, что давно вырос.
Разумеется, официальная переписка составлялась несколько иначе. Однако это было первое письмо подобного рода, которое Карлос написал своей рукой, минуя секретарей, которые тут же побежали бы к матушке с докладом. Ежели матушка узнает содержание письма и имя конечного адресата — крику не оберешься. Однако юный король, хилый наследник своего могущественного отца Филиппа IV, твердо порешил взять наконец власть в свои руки. А если так, то он должен вести политику по своему разумению.
Старательно, как на уроке у сеньора Рамоса, молодой самодержец вывел первую строчку…
Ваше Превосходительство!
Мы, Карлос Второй, король Испании и обеих Индий, считаем необходимым выразить свое удовлетворение неукоснительным соблюдением Вами обязательств, принятых Сен-Доменгом согласно мирному договору между нашими державами. Сие обстоятельство отразилось на коронных землях самым благоприятным образом. Однако состояние дел в колониях вызывает Наше крайнее беспокойство. По сведениям из Нового Света, англичане вопреки своим прежним обещаниям вновь собирают на Ямайке флот, состоящий из английских каперов. Как Нам известно, Вы изволили предполагать, что эта флотилия формируется вовсе не для охраны побережья английских колоний. Напротив — она предназначена для атаки одной из земель Новой Испании. Известие сие весьма огорчило Нас и Нашу добрую матушку. Пострадав от военных действий в Европе и Новом Свете, Испания в данный момент не располагает достаточным флотом для отражения атаки англичан, буде таковая случится.
То, что Мы слышали о Вас, доблестная сеньора, заставляет Нас восхищаться Вашей мудростью правительницы. В свое время Вы весьма огорчили Нас, отняв у Испанской короны Санто-Доминго, сперва для Французской короны, затем уже у Франции — для себя. Многие при Нашем дворе изволили тогда предположить, будто государство, не скрепленное властью законного монарха, помазанника Божьего, не проживет и двух-трех лет. Прошло уже времени более того, однако Санто-Доминго, находящийся под Вашей властью, не проявляет никаких признаков упадка. Вопреки мнению Ваших: врагов, коих здесь немало, Мы осмелимся утверждать, что Ваше государство процветает. Бывавшие в Санто-Доминго испанские купцы рассказывают совершенно удивительные вещи, коим многие отказываются верить. Верно ли, что на площади Эспанья, поименованной ныне площадью Независимости, по вечерам зажигают фонари, которые светят ярче солнца? Верно ли, что мастера в Санто-Доминго пользуются облегчающими их труд приспособлениями, движимыми силой електрической, добываемой из воды посредством неких механизмов? Мы не слишком сведущи в науках,[26] однако если все, что рассказывали купцы, правда, осмелимся высказать свое удивление и восхищение достигнутыми Вами успехами. Дабы заинтересовать Ваших торговцев перевозить товары прямо в Кадис, Мы готовы, посоветовавшись с представителями торговых комиссий, рассмотреть решение о предоставлении Вашим торговцам права устраивать конторы в испанских городах и даровании им привилегий. Ибо молва о чудесах Санто-Доминго ширится, а убедиться, увидев их собственными глазами, мало кто способен, поскольку голландцы — да накажет их Господь за беспримерную жадность — спрашивают совершенно грабительские цены.
Многих при Нашем дворе совершенно не устраивает мысль о более дружеских отношениях между Испанией и Санто-Доминго, однако Мы, законный монарх, имеем дарованное Господом право окончательного решения. Если Наше желание будет таково, никто не осмелится его оспаривать. Также я слышал, будто Вы, не будучи помазанницей Божьей, умеете убедить в своей правоте даже столь необузданных людей, какими являются флибустьеры и их капитаны. Сему умению, насколько Нам известно, научиться невозможно. Нужно родиться с талантом убеждения, впоследствии лишь доведя этот талант до совершенства, либо учением, либо большим опытом. Нам остается лишь восхититься Вашими дарованиями, и выразить надежду на то, что впоследствии, когда время заживит раны, нанесенные нашими державами друг другу во время войны, Наша королевская власть и Ваш государственный опыт послужат на благо обеих стран. Как высказался адмирал де Рюйтер после заключения известного Вам перемирия, Голландия и Санто-Доминго были противниками, но врагами — никогда. Вслед за прославленным адмиралом позволим себе также высказаться, перефразируя его слова: Испания и Санто-Доминго были противниками, но никогда не были врагами. Господь свидетель, Мы ежедневно молимся о мире и процветании Испании, ее земель за океаном, а также всех земель, где говорят по-испански. Мы рады, что после многих лет прискорбного непонимания наши страны наконец имеют возможность сблизиться, дабы добрая дружба искупила прошлые обиды.
Желаем Вашему Превосходительству долгих лет жизни и неиссякаемой мудрости, дабы жители Санто-Доминго и в последующие века благословляли Ваше имя.
Строчки малость неровные, кое-где посажены небольшие, но досадные кляксы. Не говоря уже о том, что почерк далек от изящества. Что ни говори, а писать подобные письма, взвешивая каждое слово, так утомительно! Два часа! Добрых два часа страданий, четыре листа дорогой бумаги выброшены в корзину, изломаны три пера, пальцы в чернильных пятнах… Однако, перечитав письмо еще раз, король остался доволен собой. Не высказав напрямую своих пожеланий относительно ямайских пиратов, он тем не менее сделал тонкий намек. Который любой здравомыслящий государь способен понять без дополнительных пояснений. Торговые привилегии в обмен на помощь. Что ж, заморская пиратка, кто бы она ни была, вряд ли откажется от такой сделки. А о том, что она человек слова, не было известно только совершенно не заинтересованным лицам. К которым не относились ни король, ни его матушка.
Официальные письма полагалось не только отправлять по официальным каналам, но и согласовывать с королевой-матерью, кортесами, отцами церкви. Зная это, Карлос запечатал его своим перстнем. И при первом же разговоре с послом Франции маркизом де Вийяром, только-только получившим назначение в Мадрид, договорился об отправке письма адресату…
— Черт возьми, щенок начинает своевольничать!
— Сударь, вы изволите говорить о коронованной особе. Будьте более сдержанны.
— Как бы я ни был сдержан, маркиз, но мы не можем допустить подобное усиление короля. Нам нужна слабая и послушная Испания. Если мальчишка даже просто проявит волю к самостоятельности…
— На вашем месте, месье, я бы так не тревожился. — Господин посол снял перчатки, отцепил шпагу и расстегнул несколько пуговиц: обстановка неофициальная, а здесь довольно жарко. — Король Карлос, если так можно выразиться, сам себе враг. Он как никто другой умеет ошибаться в выборе друзей и упускать из рук бразды правления.
— Наша с вами задача одна: сделать так, чтобы юнец ошибался в сторону, нужную нам, а не австриякам.
Собеседник посла — худощавый высокий тип в темном камзоле покроя, любимого французскими юристами — бросил шляпу (твердые поля, высокая тулья — все как принято у судейских) на стол. Жест, показавший, что он вовсе не юрист: любого адвоката, позволившего себе так себя вести в присутствии титулованного дворянина, давно бы избили палками и вышвырнули на улицу.
— Вот именно, — посол нахмурился, но стерпел. Со службой месье де Ла Рейни шутки плохи. — Королева-мать — сторонница австрийской партии. Таким образом усиливая партию короля, сторонника сближения с Францией, мы весьма усложняем австрийцам задачу.
— Маркиз, разве вы не читали письмо? Вы видели, кому и о чем он пишет? Если вмешается Сен-Доменг, договоренность между его величеством и королем Англии будет нарушена. А для новой войны у нас попросту нет денег. Англичане же за четыре года накопили достаточно денег и раздражения, чтобы позволить себе такую роскошь, как война!
— Простите, по поводу такой договоренности мне ничего не было известно.
— Это мое упущение. — Гость немного поубавил свой пыл. — Я должен был лучше информировать вашу светлость.
— Впредь постарайтесь более не делать подобных упущений, сударь.
— Учту на будущее, господин посол. Но мальчишке все же следует устроить хорошую головомойку — чтобы не смел более заниматься маранием бумаги…
…Его величеству Карлосу Второму уже доводилось видеть матушку в таком состоянии. Бывало, мама кричала на малыша, когда тот объедался сладким. Кричала, когда он подбросил в карман ее духовнику живую мышь. Кричала на подростка, когда он от нечего делать забавлялся швырянием туфель и разбил ее любимую вазу. Теперь она кричала на семнадцатилетнего юношу. Не потому что чем-то объелся, рассаживал мышей по карманам нелюбимых придворных или бил вазы, а потому, что решил быть королем. Без спросу у мамы. Но каков подлец француз! Он забыл письмо — его, короля Испании, письмо! — у себя на столе, а агенты горячо любимой матушки не замедлили сделать свое дело. О чем мама не замедлила сообщить сыну… Карлос попытался было заявить, что он полновластный монарх, и будет впредь поступать так, как считает нужным. Но яростный натиск матери смел его защиту начисто, будто ее не существовало. Королева кричала об оскорблении, которое неразумный сын нанес испанской короне, осквернив себя любезным письмом еретичке и пиратке, самовольно присвоившей себе право распоряжаться в Санто-Доминго —
Услышать в семнадцать лет от родной матери
«Бог свидетель: я больше никогда и ничего не стану делать. Никогда и ничего. И пропади все пропадом!»
Индеец Легкий Ветер вполне оправдывал свое имя. Аурелио, отслуживший не один год на арауканской границе, остался там жив и выбился в капитаны. А это означало, что при желании он умел бесшумно подкрасться к врагу в тишайшую безветренную ночь и спрятаться хоть за дорожным камнем или пучком высохшей травы. И в то же время мог услышать хоть шорох ползущей змеи, хоть легчайшие шаги подбиравшегося тихим скрадом врага. Но этот молодой апач словно с нечистым договор заключил. Вот только что никого не было — и нате вам. Уже сидит у костерка и рассказывает об увиденном в стане противника…
Поделиться книгой: