Помоги проекту - поделись книгой:
Политические убеждения Михайлова были неясны даже людям, близко его знавшим. В начале революции он как будто был социалистом-революционером. Возможно, сказалась семейная традиция. Впрочем, кто тогда не был эсером? Партия стремительно «распухла» до более чем полумиллиона членов. Позднее, в Омске, Михайлов, по свидетельству Гинса, «проявил себя сторонником умеренной демократической политики и всегда поддерживал решительные меры, направленные против левых течений революции, причем обнаруживал много смелости, находчивости и несомненную даровитость».
Особую даровитость Михайлов проявил в различных интригах, плетении заговоров и даже организации политических убийств. Это ярко проявилось в период борьбы за власть между различными фракциями Сибирского правительства в сентябре 1918 года. В частности, ему приписывали организацию убийства эсера А. Е. Новоселова. Последнее не было юридически установлено, и официально Михайлов не рассматривался в качестве подозреваемого. Чехословацкое командование издало приказ об аресте Михайлова, и ему пришлось некоторое время скрываться, но вскоре этот приказ был отменен. По мнению Гинса, убийство было делом рук «какого-то „услужливого медведя" из мелких офицеров; оно было результатом озлобления, психоза реакции против большевиков и социалистов». Следует, впрочем, иметь в виду, что Гине входил в «группу Михайлова». Как бы то ни было, в Омске мало кто сомневался, что за этим убийством (как и за некоторыми другими) стоял Михайлов. Тогда-то эсеры и прозвали его «Ванькой-Каином», чему, несомненно, способствовало и «каторжное» происхождение министра. Были и более благородные прозвища: «сибирский Борджиа» и «сибирский Макиавелли».
По воспоминаниям Гинса, Михайлов был «наиболее подвижным и энергичным» членом Сибирского правительства. «Он казался вездесущим и всезнающим… Никто не умел так быстро овладевать предметом спора и так легко формулировать заключительные положения, как он… Молодость его проявлялась в постоянной жизнерадостности и неутомимости». Оборотной стороной молодости были «непостоянство и задор».
Революция — время молодых. В Гражданскую войну выдвинулись юные командармы: 25-летний Михаил Тухачевский у красных и 28-летний Анатолий Пепеляев у белых. Жизнь, однако, показала, что командовать армией гораздо проще, чем налаживать финансовую систему. Тем более лишь в одной части страны. А энергия, молодость и знания не всегда являются достаточными для этого условиями.
Недалек от истины наблюдательный и желчный генерал А. П. Будберг, писавший о Михайлове: Выброшенный революционной волной на пост руководителя финансовой политики разрушенного Российского Государства в тягчайшие минуты его исторического бытия, он принес с собою самонадеянность, молодую смелость, огромное честолюбие и властолюбие и минимум глубоких финансовых знаний, не приобретаемых чтением университетских книжек, а даваемых долгой и обширной практической деятельностью.
Как бы то ни было, этому способному, самонадеянному и честолюбивому молодому человеку суждено было определять финансовую политику Белого движения на востоке России и, среди прочего, иметь самое непосредственное отношение к судьбе имперского золотого запаса.
ОТ ДИРЕКТОРИИ К ДИКТАТУРЕ КОЛЧАКА
Вслед за золотым запасом двинулась в Омск и Директория. В состав этого «коллективного диктатора» формально входили эсер Н. Д. Авксентьев (председатель), кадет Н. И. Астров, близкий к эсерам генерал В. Г. Болдырев, сибирский областник, председатель Совета министров Временного Сибирского правительства П. В. Вологодский, народный социалист, глава Временного правительства Северной области Н. В. Чайковский. Поскольку физически Астров и Чайковский были далеко, их замещали кадет В. А. Виноградов и эсер В. М. Зензинов. Директория должна была символизировать единство антибольшевистских сил и сделаться более эффективной властью, нежели Комуч. Прибыла она в будущую столицу Белой Сибири 9 октября 1918 года.
Прежде всего Директории удалось добиться роспуска многочисленных местных правительств (областных, казачьих, национальных). 3 ноября 1918 года было распущено Временное Сибирское правительство, а его ключевые деятели вошли в состав Совета министров при Директории, который был согласован уже 3–4 ноября. Его председателем стал Вологодский, военным и морским министром — адмирал А. В. Колчак, министром финансов — Михайлов, управляющим Министерством иностранных дел — Ю. В. Ключников. Существовать объединенному правительству суждено было всего две недели: Директория казалась военным кругам и многим сибирским деятелям чересчур левой, а «коллективная диктатура» — неэффективной.
18 ноября 1918 года в Омске произошел переворот; Директория была свергнута, а ее военный министр адмирал Колчак провозглашен Верховным правителем России. С тех пор к казанскому золоту навсегда прилипло наименование «колчаковское».
Одним из организаторов переворота был министр финансов Михайлов, а некоторые другие члены правительства, хоть и не участвовали в его подготовке, были осведомлены о планах заговорщиков и одобрили происшедшую смену власти. Колчак был объявлен Верховным правителем и произведен в полные адмиралы. Последнее походило на фарс: знаменитый флотоводец и полярный исследователь получил высший морской чин от группки случайных и сугубо сухопутных адвокатов, экономистов и общественных деятелей, после того как группа казачьих офицеров арестовала их бывшее начальство. Теперь правительство стало именоваться Российским, его председателем остался Вологодский; сохранили свои посты почти все министры, за исключением тех, кто был тесно связан с Директорией. Как мы знаем, этому правительству не довелось стать российским, как и Колчаку — Верховным правителем страны. Из Омска им суждено было двигаться не на запад, к Москве, а на восток, к гибели или эмиграции.
Но все это в будущем, хотя и не столь отдаленном; а пока правительство в поисках поддержки обратило свои взоры за рубеж: оно рассчитывало на помощь союзников, которые, вероятно, приложили руку к перевороту и лоббировали кандидатуру Колчака на роль диктатора. Однако ожидания оказались чересчур оптимистичными. Союзники не собирались включаться в вооруженную борьбу с большевиками, и присутствие их войск в России было ограниченным. Не приходилось рассчитывать и на серьезные финансовые вливания. Вполне прав был советник МИД во Владивостоке (где находились резиденции представителей иностранных держав) В. Э. Греве, когда на запрос Ключникова о возможности получения финансовой помощи от союзников ответил: «Они боятся рискнуть деньгами на неустроенное государство, а, мне кажется, охотнее пойдут на помощь в виде льготных поставок в кредит военных и других материалов…»
Действительно, союзники предоставили Омскому и другим белым правительствам военные и прочие материалы. Однако эта помощь не была ни достаточной, ни бескорыстной. Приходилось изыскивать дополнительные источники финансирования и снабжения за рубежом, ибо Сибирь не располагала необходимыми ресурсами для снаряжения массовой армии, да и для снабжения населения всем необходимым. В разной мере это относилось и к другим районам, контролируемым противниками большевиков. За границей, как предполагали колчаковские финансисты и дипломаты, должны были оставаться на счетах российских дипломатических и заготовительных учреждений остатки кредитов, выделенных еще Временному правительству, а также храниться заготовленное, но еще не отправленное в Россию имущество. Поэтому естественно, что одним из первых движений колчаковского правительства было установление связи с российскими представителями за рубежом, которые уже около года находились в странном положении послов без правительства и которым предстояло сыграть ключевую роль в поисках денег для «Белого дела».
ДИПЛОМАТИЯ В ИЗГНАНИИ
Правительство, пришедшее к власти в Петрограде в октябре 1917 года и вскоре заключившее перемирие с Центральными державами, не было признано не только союзниками, но и российскими дипломатическими представителями. И хотя нарком иностранных дел Л. Д. Троцкий вскоре издал приказ об увольнении непокорных послов, правительства стран аккредитации по-прежнему признавали их законными представителями России.
Однако помимо признания необходимо было изыскать средства на содержание посольств и дипломатических миссий. В разных странах эта проблема решалась по-разному. Казенные средства, находившиеся на счетах российских учреждений во Франции и Англии, как и заготовленное для отправки в Россию имущество, были секвестированы. Правда, французское и британское правительства фактически взяли на содержание российские посольства в Париже и Лондоне. Российский поверенный в делах в Лондоне К. Д. Набоков пытался добиться от британского правительства кредитов на содержание российских дипломатических учреждений не только в Великобритании, но и в других странах. В конечном счете британцы на это не согласились — из-за отказа Советов платить по долгам царского и Временного правительств и варварских мер большевиков в отношении иностранных посольств и миссий. Это была скорее эмоциональная реакция, но противникам большевиков пришлось расплатиться по их счетам. Некоторые посольства и миссии могли позаимствовать часть казенных средств, находившихся на их счетах, для помощи соотечественникам за границей и для других целей. Если на это шли, то с большой неохотой. Посланник в Пекине князь Н. А. Кудашев получил в декабре 1917 года в Русско-Азиатском банке беспроцентный заем в 40 тыс. ф. ст. на треть года (российские дипломатические учреждения получали финансирование по третям года) под обеспечение «боксерским вознаграждением» — контрибуцией, уплачиваемой китайским правительством в порядке компенсации за ущерб, нанесенный во время Боксерского восстания 1900 года. Из этих средств финансировались все российские дипломатические учреждения на Дальнем Востоке. Впоследствии кредит был увеличен до 45 тыс. ф. ст. Посланник в Мадриде М. А. Стахович, прибывший к месту службы уже после большевистского переворота и не вручивший верительных грамот, жил некоторое время за счет личных средств.
В лучшем положении оказался посол в Вашингтоне Б. А. Бахметев, которому американское правительство разрешало тратить (под его контролем) казенные средства, переведенные поначалу на личные счета посла. Посольство в Вашингтоне не только получало прежнее содержание, но и сумело также оказать поддержку российским представительствам в Южной Америке и Испании.
Российская миссия в Греции существовала за счет кредитов греческого МИДа. Так, в июне 1918 года миссии был предоставлен без всяких условий кредит в размере 600 тыс. драхм. На самом деле греки предоставили даже несколько большую сумму — 645 053 драхмы. Кроме того, миссия ежегодно получала по 300 тыс. фр. в счет погашения займа, предоставленного Россией Греции в 1839 году. В декабре 1917 года размен 300 тыс. фр. на драхмы дал 270 950 драхм, в декабре 1918 года — 286 874.
Деньги пошли на содержание миссии, посланника, советника, консулов, агентов (атташе), оплату телеграмм (стоивших в то время чрезвычайно дорого — посланник Е. П. Демидов даже смету в Омск послал по почте в целях экономии). На лечение солдат, займы и пенсии пошло 55 тыс. драхм. Долг телеграфу за 1917 и 1919 годы «вследствие усиленной передачи телеграмм» возрос к 1 сентября 1919-го до 217 015 драхм. При этом посланник свое содержание (79 800 драхм) за 1918 год не получал. Демидов был из тех самых Демидовых, князей Сан-Донато, и мог себе это позволить. Греческое правительство продолжало и далее субсидировать российскую миссию, выдав содержание еще на три месяца, с 1 сентября до 1 декабря 1919 года по старому стилю.
К необычным источникам финансирования обратились российские дипломаты в Аргентине. По смете 1917 года на содержание миссии в Буэнос-Айресе предоставлялось 3323 ф. ст. и 2323 ф. ст. — на содержание консульства. По данным товарища министра иностранных дел Омского правительства В. Г. Жуковского, «со времени большевистского переворота означенные установления существовали: Консульство за счет пошлинных сборов, а Миссия частью на личные средства посланника, частью же на доходы от церковного дома (около 40 ф. ст. в месяц) и на средства, предоставлявшиеся Посланнику православными сирийцами и „Русским Кружком“ в Росарио (16 ф. стерлингов в месяц)». Так продолжалось до октября 1919 года, когда Жуковский был вынужден просить товарища министра финансов перевести «Посланнику нашему в Буэнос-Айресе Е. Ф. Штейну по меньшей мере 1000 ф. стерлингов… ввиду истощения личных средств Посланника и крайней нежелательности дальнейшего существования российской Миссии за счет пособий, получаемых ею от частных лиц, частью при том иностранцев».
Дипломаты не ограничивались поисками средств для поддержания существования российских учреждений за границей. Они пытались влиять на политику стран пребывания и, в отсутствие центрального дипломатического ведомства, создали специальный орган для координации деятельности российских представителей. В конце ноября 1917 года в Париже было образовано Совещание послов, включавшее М. Н. Гирса (Италия), К. Д. Набокова (Англия), М. А. Стаховича (Испания), И. Н. Ефремова (Швейцария) и В. А. Маклакова (Франция). Формально все российские послы значились членами Совещания, однако фактически, кроме упомянутых, активное участие в его работе принял только Бахметев. Совещание должно было обсуждать текущую политику и вырабатывать общую позицию, причем все решения должны были приниматься единогласно; председателем Совещания был избран Маклаков.
Цели, которые ставили перед собой дипломаты, сводились к предотвращению признания союзниками советской власти, обеспечению моральной и материальной поддержки белых войск, защите территориальной целостности России и отстаиванию ее национальных интересов; послы добивались также признания западными державами антибольшевистских правительств в России легитимными.
Среди членов Совещания профессиональные дипломаты составляли меньшинство. Одним из них был Михаил Николаевич Гире, посол в Италии, старейшина русского дипломатического корпуса, потомственный дипломат — его отец Н. К. Гире был министром иностранных дел в 1882–1895 годах. Гирсу уже перевалило за шестьдесят; он участвовал в Русско-турецкой войне 1877–1878 годов и был награжден Георгиевским крестом в то время, когда председателю Совещания Маклакову еще не исполнилось и десяти лет. Другой карьерный дипломат — поверенный в делах в Англии Константин Дмитриевич Набоков — был почти на двадцать лет моложе Гирса. Он также был сыном министра — Д. Н. Набокова, министра юстиции в 1878–1885 годах. Если Константин Набоков делал карьеру на государственной службе, то его старший брат, юрист Владимир Набоков, стал видным деятелем оппозиционной партии кадетов, депутатом I Государственной думы и даже отсидел три месяца в тюрьме за подписание Выборгского воззвания. В 1917 году В. Д. Набоков стал управляющим делами Временного правительства, обогнав брата на карьерной лестнице. Вряд ли братьям могло прийти в голову, что о них будут обычно вспоминать как об отце и дяде писателя В. В. Набокова, в 1918 году мало кому известного начинающего поэта.
Трое остальных были из «общественных деятелей» и думцев. Посланник в Швейцарии Иван Николаевич Ефремов — один из основателей Партии прогрессистов, член Государственной думы трех созывов, министр юстиции, затем государственного призрения во Временном правительстве. Михаил Александрович Стахович — некогда орловский предводитель дворянства, затем один из основателей Партии мирного обновления (в России партию с такими целями можно было бы с тем же успехом назвать «партией несбыточной мечты»), член Государственной думы двух созывов, затем — Государственного совета от орловского земства.
Самой яркой фигурой среди членов Совещания послов, да и вообще среди российских дипломатов и общественных деятелей за границей, был Василий Алексеевич Маклаков. Знаменитый адвокат, видный деятель партии кадетов, Маклаков трижды избирался в Государственную думу от Москвы. «Московский златоуст» считался одним из лучших ораторов России. В Думе его репутация как юриста и оратора еще более упрочилась. Маклаков совместно с И. Я. Пергаментом написал регламент Думы. Он был одним из адвокатов Бейлиса в знаменитом процессе и, по мнению многих современников, его речь сыграла решающую роль в оправдании приказчика кирпичного завода, обвиненного в ритуальном убийстве.
Маклаков был близок к Льву Толстому и его семье, нередко бывал в Ясной Поляне. Он был довольно плодовитым публицистом, печатался в «Русских ведомостях», «Вестнике Европы», «Русской мысли». Настоящей сенсацией стала его статья «Трагическое положение», опубликованная в 1915 году в газете «Русские ведомости». Маклаков предлагал читателям представить себе аллегорическую ситуацию, будто они едут с матерью в автомобиле по горной дороге и безумный шофер ни за что не хочет отдать руль более умелым водителям. Вырвать руль у шофера — опасно; но что будет, если автомобиль сорвется в пропасть? В неумелом шофере все, конечно, узнали императора Николая II, в матери — Россию.
Хотя в списках «теневого правительства», составлявшихся оппозицией, Маклакову отводился пост министра юстиции, после Февральской революции он оказался практически не у дел. Маклаков рассказывал, что вскоре после падения самодержавия в шутку сказал П. Н. Милюкову, занимавшему тогда пост министра иностранных дел, что не желает никаких должностей в России, но «охотно бы принял должность консьержа по посольству в Париже». Шутка обернулась назначением послом. Так 48-летний Маклаков начал совершенно новую — дипломатическую — карьеру. Понятно, что назначение Маклакова не было следствием случайного разговора. Он отлично знал Францию, четверть века ездил туда каждый год, блестяще говорил по-французски, был знаком со многими французскими политическими и общественными деятелями.
Россия переживала тяжелейший кризис, и положение ее представителя в Париже обещало быть нелегким. Однако действительность оказалась гораздо хуже ожиданий. Маклаков прибыл в Париж 7 ноября 1917 года. Когда на следующий день он явился к министру иностранных дел Франции Луи Барту, то услышал из его уст о произошедшем накануне в Петрограде перевороте и о том, что министр М. И. Терещенко, подписавший — вместе с А. Ф. Керенским — его верительные грамоты, сидит в Петропавловской крепости. Последующие почти сорок лет жизни Маклакову придется провести в Париже, и на протяжении всего этого времени он будет иметь самое непосредственное отношение к российским деньгам за границей.
РУССКОЕ ПОЛИТИЧЕСКОЕ СОВЕЩАНИЕ В ПАРИЖЕ
Наиболее ответственный момент для российской дипломатии наступил после окончания боевых действий и заключения перемирия. На Парижской конференции должны были решаться судьбы мира. Надо было представлять интересы России; положение русских дипломатов было двусмысленным; вынеся на своих плечах тяжесть первых трех лет военных действий и понеся огромные потери, Россия после прихода к власти большевиков заключила сепаратный мир и вышла из войны. Можно было сколько угодно рассуждать о том, что большевики не отражали истинных настроений народа, но факт был налицо. «Вы наставили нам рога», — в ярости заявил Маклакову Жорж Клемансо.
Ни одно из антибольшевистских правительств не было достаточно сильным и долговечным, чтобы его признали правительства союзников. Временного правительства уже не существовало; получалось, что легитимными представителями России оказывались послы, представлявшие несуществующее государство. Для того чтобы выйти из этого двусмысленного положения, в конце декабря 1918 года они образовали «суррогат» общероссийского представительства, получивший название Русское политическое совещание (РПС). В его состав вошли посол во Франции В. А. Маклаков, в Италии — М. Н. Гире, в США — Б. А. Бахметев, в Швейцарии — И. Н. Ефремов, в Испании — М. А. Стахович; посланник в Швеции К. Н. Гулькевич, а также бывшие царские министры иностранных дел С. Д. Сазонов (ставший министром иностранных дел правительств А. В. Колчака и А. И. Деникина) и А. И. Извольский; бывший министр Временного правительства А. И. Коновалов; «представители демократии»: глава Архангельского правительства, в прошлом знаменитый революционер-народник И. В. Чайковский, С. А. Иванов, член Кубанского правительства И. С. Долгополов, Б. В. Савинков. Председателем Совещания был избран представитель Омска князь Г. Е. Львов. Несмотря на краткосрочность и неудачливость его премьерства, первый глава Временного правительства был наиболее высокопоставленной в недавнем прошлом фигурой среди русских политиков за рубежом.
Российские дипломаты поддержали правительство Колчака; союзники, хотя и подозревали новое правительство в реакционности, также были готовы вступить с ним в деловые отношения, но на определенных условиях. Президента США В. Вильсона в приверженности Колчака демократии заверили во время личной встречи в Вашингтоне князь Г. Е. Львов и посол Бахметев; да и самого Колчака Вильсон, очевидно, помнил; президент счел необходимым принять адмирала во время его пребывания в США осенью 1917 года. Великобритания менее всех сомневалась, что с Колчаком можно иметь дело, ибо к «восшествию» адмирала на «престол», по-видимому, приложил руку британский представитель в Сибири генерал А. Нокс.
Связь с Югом России была крайне ненадежной и медленной (из Сибири в Париж телеграммы скорее доходили через США), а представления российских дипломатов о реальной силе войск под командованием генерала А. И. Деникина были смутными. Добровольческая армия, контролировавшая лишь Кубань (подчинение атамана П. Н. Краснова, то есть Области Войска Донского, Деникину произошло в начале января 1919 года), казалась величиной гораздо менее внушительной, нежели антибольшевистские силы на Востоке.
Для представительства интересов России на конференции была сформирована Русская политическая делегация, куда вошли князь Львов (председатель), Сазонов, Маклаков, Чайковский, позднее — Савинков. Колчак и Деникин подтвердили полномочия делегации. Правда, отношения Деникина с РПС явно не сложились: позднее он писал, что правительство Юга не имело в Париже
Российским дипломатам не удалось добиться ни полноценного, ни ограниченного участия в Парижской конференции; русских изредка выслушивали, но в основном приходилось прибегать к закулисной дипломатии и пользоваться личными связями. Среди важнейших задач, которые ставило перед собой Русское политическое совещание, было сохранение территориальной целостности России; совещание стремилось также добиться, чтобы любое решение конференции, затрагивающее интересы России, было отложено до консультаций с признанным русским правительством; наконец, совещание добивалось от союзников ясных заявлений, осуждающих большевизм и провозглашающих поддержку либеральных сил в России.
Несмотря на то что РПС своих главных целей не добилось, его деятельность вовсе не была бессмысленной. Это признал даже такой недоброжелательный критик совещания, как генерал Деникин:
Было бы ошибочно и несправедливо… отрицать значение… «декларативной работы» русского парижского представительства: среди разноязычной толпы могильщиков России, для которой они изобрели эпитет «бывшей», среди громкого гомона «наследников», деливших заживо ее ризы, нужен был голос национального сознания, голос предостерегающий, восстанавливающий исторические перспективы, напоминающий о попранных правах русского государства.
Это было важно психологически и не могло не оказать сдерживающего влияния на крутые уклоны руководителей мирной конференции, на колеблющиеся общественные настроения Запада.
Деятельность Русского политического совещания еще ждет своего историка. Нас в данном случае интересует один аспект его работы: поиски дипломатами и финансистами денег для поддержки Белого движения. Небезынтересно также, за счет чего существовало само Совещание.
Работа РПС, а также экспертов, обслуживавших его нужды, поначалу финансировалась, с согласия Госдепартамента США, за счет средств, находившихся на счетах Временного правительства. Бахметеву было отпущено 100 тыс. долл. Через два месяца после начала работы РПС Русско-Азиатский банк открыл ему кредит в 1,5 млн фр., с немедленным предоставлением в распоряжение РПС 150 тыс. фр. К сожалению, письмо Правления банка от 24 февраля 1919 года с условиями предоставления кредита среди бумаг РПС нами не обнаружено. Тем не менее известно: банк рассчитывал, что ему за 1,5 млн фр. будет продано серебро, приобретенное еще Временным правительством и находившееся в отделении банка в Шанхае. Князь Львов «настоятельно» просил Омск дать согласие на продажу серебра, ибо «неотложные расходы на военнопленных, снабжению военному и гражданскому, общей организации и работе совещания все растут [и] достигают ныне приблизительно 400 000 франков в месяц».
Однако Русско-Азиатский банк оказался крайне неуступчивым партнером и только в июне 1919 года заплатил за приобретенные в свое время по поручению Кредитной канцелярии в Петрограде 352 838 унций серебра в слитках 95,2 тыс. ф. ст. И то под угрозой закрытия его Владивостокского отделения. По июньскому курсу это составило 2856 тыс. фр. В конечном счете необходимые средства — правда, с большой задержкой — были предоставлены РПС Омским правительством.
К тому моменту, когда Омское правительство приняло решение о размерах и источниках финансирования РПС, его положение было отчаянным; князь Львов взывал: «Последние деньги на исходе». Выручил посланник в Стокгольме К. Н. Гулькевич, который продал имевшиеся в миссии облигации французского займа и перевел полмиллиона франков в распоряжение РПС и четверть миллиона — посольству в Риме, которое уже вынужденно было прибегнуть к частному займу.
Деньги из Омска начали постепенно переводить, тем не менее долги РПС сокращались медленно: на 1 июля 1919 года РПС было должно банкам 734 970 фр., на 1 сентября — 445 тыс. фр. К тому времени РПС уже прекратило свое существование ввиду «объединения правительства» в России, то есть признания генералом Деникиным верховной власти адмирала Колчака. После этого интересы России в Париже представляла Русская политическая делегация, чье содержание обходилось гораздо дешевле — 60 тыс. фр. в месяц. Полностью долги РПС были погашены, судя по всему, в октябре 1919 года.
В ПОИСКАХ ДЕНЕГ: ПРОТОКОЛЫ «ПАРИЖСКИХ МУДРЕЦОВ»
Учитывая проблематику нашей книги, в первую очередь нас интересует деятельность Финансово-экономической комиссии (ФЭК) Русского политического совещания. Заседания ФЭК начались в конце ноября 1918 года. В первом участвовали всего шесть человек, обладавших авторитетом в деловом мире: Б. А. Каменка, А. И. Коновалов, М. О. Батшев, А. И. Путилов, А. Г. Рафалович и Н. Л. Рафалович. Положение о ФЭК было принято 4 января 1919 года, комиссия закончила работу в августе 1919-го, одновременно с РПС. Председателем ФЭК в течение всего периода ее деятельности был А. Г. Рафалович, вице-председателем — С. Н. Третьяков, управляющим делами — В. И. Новицкий, представитель Министерства финансов в США, прибывший в Париж вместе с Бахметевым; после возвращения Новицкого в США, с февраля по август — П. Н. Апостол.
Состав ФЭК постоянно пополнялся прибывавшими из России предпринимателями, бывшими деятелями финансового ведомства, представителями местных правительств. В январе в состав ФЭК включили прибывших из Архангельска А. С. Чудинова и Н. В. Грудистова, в феврале — прибывшего из Крыма П. Л. Барка, 7 марта членом ФЭК избрали П. Б. Струве, а 14 марта — П. П. Рябушинского и К. Е. фон Замена. В конечном счете в состав ФЭК вошли 34 человека. Собрание теоретиков и практиков экономики и финансов было на редкость представительным, а результаты его деятельности оказались на редкость бесполезными.
Наиболее колоритной фигурой в составе ФЭК был ее председатель — Артур Германович Рафалович. Ветерану российского финансового ведомства шел шестьдесят шестой год. Сын одесского банкира, Рафалович вырос и получил образование в Париже, где окончил гимназию и слушал лекции в Высшей школе политических наук. Рафалович блестяще владел французским, очень хорошо знал английский и немецкий. Он опубликовал множество работ по финансам и денежному обращению, с 1891 по 1915 год издавал ежегодник «Финансовый рынок» (Le Marche Financier) — своеобразную энциклопедию по мировой экономике и финансам. Рафалович был своим в научном, деловом и политическом мире Франции. Человек состоятельный, Рафалович держал «открытый дом», где бывали многие выдающиеся деятели французской политики и науки.
В 1919 году исполнялось 30 лет служения Рафаловича российскому государству. С 1889 года он «безвозмездно, по собственному желанию» стал исполнять обязанности коммерческого агента российского Министерства финансов;
официально его назначили на эту должность только в 1894 году. Рафалович сотрудничал со всеми российскими министрами финансов конца XIX — начала XX века: И. А. Вышнеградским, С. Ю. Витте, В. Н. Коковцовым, П. Л. Барком. В 1898 году коммерческие агенты были переименованы в агентов Министерства финансов (финансовых агентов) и причислены к составу русских посольств и миссий с распространением на них всех «прав и преимуществ», которыми пользовались за границей военные и морские агенты. Должности агентов Минфина были упразднены в 1911 году, взамен были введены должности агентов Министерства торговли и промышленности. Это было сделано, по-видимому, в порядке ликвидации «виттевского наследия». Бывшему всесильному, а затем опальному министру вменяли в вину намерение завести личных представителей за границей. «Звание» финансового агента оставили за Рафаловичем в персональном порядке. Это было сделано как в ознаменование его заслуг, так и в качестве признания исключительной важности для России французского финансового рынка: в конце XIX — начале XX века французские финансисты были главными кредиторами России.
Рафалович выполнял деликатные поручения по организации российских займов, лоббированию российских интересов и обработке общественного мнения. Видный французский дипломат, посол Франции в России Морис Палеолог не без оснований называл Рафаловича «великим развратителем» французской прессы.
Впрочем, на войне как на войне. В одном из писем к Витте Рафалович, анализируя позицию французской прессы по поводу попыток России получить в начале 1906 года заем, сообщал, что, если одни издания стремятся «успокоить и просветить» публику, другие «позволяют себе такие выступления, какие вызываются ненавистью по отношению к трупу врага». По-видимому, Рафалович приложил немало усилий для «успокоения» публики и ни в коем случае не пускал дело на самотек. «Необходимо заставлять журналистов писать то, что хочешь опубликовать, перечитывать это и не полагаться на их память», — писал он Витте. В начале 1906 года, после поражения в Русско-японской войне и в период революционных потрясений, российским финансистам, при самом активном участии Рафаловича, заем удалось заключить.
Однако по сравнению с проблемами, стоявшими перед российскими финансистами в 1919 году, трудности 1906-го представлялись детскими игрушками.
К числу первоочередных вопросов, которые собиралась рассмотреть ФЭК (всего их было выделено шестнадцать), относились: необходимость сохранения единства России и экономические и финансовые последствия ее расчленения, будущая таможенная политика России и таможенный режим в течение переходного периода, обеспечение одинакового с союзниками положения в отношении распределения продовольствия, сырья и тоннажа. ФЭК намеревалась рассмотреть вопросы, касавшиеся Проливов, Черного и Балтийского морей, а также вопросы о Константинопольском порте, о Ближнем и Дальнем Востоке, об аннулировании Брест-Литовского договора, о распределении российского государственного долга сообразно изменению политической карты России и др. Нетрудно заметить, что российские экономисты и финансисты, как и дипломаты, по-прежнему рассматривали себя как представителей великой державы, которая испытывала хотя и крайне неприятные, но преходящие трудности. Они не рассчитывали на равных обсуждать с союзниками проблемы послевоенного экономического устройства мира, однако надеялись, что их мнение будет выслушано. Вряд ли самым закоренелым пессимистам могло прийти в голову, что плоды их интеллектуальных усилий почти на столетие окажутся похороненными в архивах и будут представлять преимущественно исторический интерес.
Однако обсуждение стратегических вопросов нередко приходилось откладывать ради более насущных проблем. Одной из важнейших задач ФЭК стало изыскание средств для финансирования антибольшевистского движения. В середине декабря 1918 года тогдашний глава внешнеполитического ведомства правительства адмирала Колчака Ю. В. Ключников «в главных чертах» представил российскому послу в Париже Маклакову соображения Министерства финансов о желательной помощи союзников, состоявшие из девяти пунктов. Важнейшие из них гласили: «1) Немедленная помощь военным снабжением и деньгами армии; 2) Снабжение русского рынка предметами потребления для прекращения товарного голода, деморализующего население. Такой помощью может быть кредит на сахарную монополию, за склады для отпуска товаров под векселя общественных организаций и крупные склады за поручительством Государственного Банка». Были названы и конкретные суммы для покрытия неотложных потребностей: «1) кредит на расходы по чехословакам 40 миллионов рублей, 2) по русской армии 40 миллионов, 3) для сахарной монополии 25 миллионов». Омский Минфин надеялся также на «4) восстановление кредитов Русского Правительства; 5) оплату союзниками купонов русских бумаг заграничным держателям».
Поначалу колчаковские финансисты берегли валюту, тем более что снабжение в основном поступало от союзников — Англии и Франции, а поддержанием железных дорог обещали заняться американцы. Но лишь летом 1919 года был образован междусоюзный фонд в 10 млн долл, на восстановление железных дорог. Колчак и некоторые его сподвижники рассматривали золотой запас как достояние всего народа. В то же время наличествовали и вполне прагматические соображения. Управляющий Министерством иностранных дел И. И.
Сукин полагал, что, как только правительство обзаведется достаточным запасом иностранной валюты, бесплатное снабжение армии союзники прекратят.
13 февраля 1919 года ФЭК заслушала доклад прибывшего из России П. Л. Барка. Последний министр финансов царского правительства довольствовался теперь портфелем руководителя финансового ведомства правительства Крымского. Барк был довольно оптимистичен: Общее экономическое состояние не является безнадежным. Есть значительные запасы урожая, которые могли бы быть вывезены за границу в обмен на товары первой необходимости, в которых население испытывает острую нужду. В первую очередь могли бы быть отправлены за границу 50, а может быть 100 тысяч пудов табака, фрукты и т. д.
В свете развернувшихся вскоре событий особый интерес представляют высказывания Барка о российском золотом запасе за границей и о заграничной задолженности. Излагая историю кредитных операций военного времени, он подчеркнул, что лишь первая партия золота на 8 млн ф. ст., высланная в Англию, перешла в собственность англичан, а остальное золото, на 60 млн ф. ст., было лишь временно передано английскому казначейству «для подкрепления золотого запаса» и должно быть возвращено «независимо от погашения нами открытых англичанами кредитов». «Необходимо, — заявил Барк, — теперь же выяснить вопрос о свободе действий по отношению к нашему золотому запасу».
Заявление Барка звучало довольно странно, ибо он прекрасно знал, что условием возвращения золота был возврат кредитов. Напомним, что взамен золота российский Государственный банк получал беспроцентные обязательства английского казначейства, депонированные в Банке Англии. Они должны были быть погашены в период с 5 января 1919 по 8 декабря 1921 года.
Тема золотого запаса стала особенно актуальной в связи с запросом министра финансов правительства Деникина М. В. Бернацкого о возможности срочного предоставления заграничных кредитов. Управляющий внешнеполитическим ведомством Деникина А. А. Нератов в телеграмме от 12 февраля 1919 года на имя постоянно находившегося в Париже министра иностранных дел Сазонова изложил пожелания Бернацкого об открытии «в Лондонских и Парижских банках для спешных и неотложных надобностей: 1) Трассировочного кредита на общую сумму до 30 миллионов фунтов стерлингов и 2) Кредита в 30 миллионов рублей золотом, с обеспечением этого последнего кредита передачей Шанхайским банкам на соответствующую сумму золота из хранящегося в Сибирских учреждениях Государственного Банка золотого запаса». Телеграмма была передана на обсуждение в ФЭК, которое состоялось 21 февраля и проходило бурно.
Барк заявил, что, прежде чем рассматривать вопрос о способах покрытия расходов в заграничной валюте, «необходимо установить всеми Краевыми Правительствами точные бюджетные предположения о заграничных расходах, сначала для военных, а затем для гражданских надобностей. Способы покрытия должны быть рассматриваемы в следующем порядке: 1) заграничные кредиты, 2) экспорт товаров и только в 3) использование нашего золотого резерва, как средство равносильное мускусу и камфаре, к которым прибегают для поддержания организма, когда другие средства оказываются уже бессильными».
Будучи опытным бюрократом, Барк хотел получить обоснование весьма крупной суммы кредита, а также объяснение, почему сразу предлагалось прибегнуть к крайнему средству — залогу золота, не испробовав других путей. Он также высказал предположение, что «в настоящее время союзникам не труднее открыть нам кредит, чем во время войны, так как теперь у них имеются большие запасы снаряжения, в коих они уже более не нуждаются, и эти запасы они могут нам предоставить в кредит».
Однако ни один частный банк не рискнул бы предоставить серьезный кредит без согласия правительства своей страны, а также без внушительных гарантий возврата кредита. Но главным препятствием было отсутствие признанного союзниками российского правительства, а для того, чтобы получить признание, белому правительству требовалось контролировать значительную часть территории страны более-менее длительное время. То есть признание должны были принести военные победы, а одержать их без серьезной финансовой подпитки было почти невозможно.
Единственной реальной гарантией кредита могло послужить золото, но с ним финансисты расставаться никак не желали. В письме от 23 февраля 1919 года, направленном князю Г. Е. Львову и подписанном, в отсутствие А. Г. Рафаловича, Третьяковым, говорилось:
Золотой запас является достоянием всего Российского Государства и требует к себе особо бережного отношения. Кроме того, обеспечение открываемых кредитов золотом может создать прецедент и помешать в будущем открытию необеспеченных кредитов. Вследствие сего Финансово-Экономическая Комиссия полагает, что обеспечение кредитов золотом должно быть производимо с крайней осторожностью, в строго ограниченных размерах и в том лишь случае, если выяснится совершенная невозможность получения от Союзников кредитов, не обеспеченных золотом.
Однако решающее значение в вопросе об использовании золота имели не советы известных финансистов, а мнения их гораздо менее титулованных коллег в далеком Омске. В начале 1919 года в финансовой политике правительства адмирала Колчака произошли драматические изменения, причиной которых стала неожиданная смена курса союзников в русском вопросе.
Глава 2. КАК ПРОДАВАЛИ ЗОЛОТО
ОМСКОЕ ПРАВИТЕЛЬСТВО В ПОИСКАХ ДЕНЕГ. СОЮЗНИКИ И БЕЛОЕ ДВИЖЕНИЕ
С первых дней своего существования и Всероссийское (Директория), и вскоре сменившее его Российское (колчаковское) правительства были озабочены поисками денег. Надежды на помощь союзников не вполне себя оправдывали, а о свободной наличности и говорить не приходилось. Проще всего было деньги печатать — но «печатный станок» (Экспедиция заготовления государственных бумаг) находился в руках большевиков, а денежные суррогаты, которые в изобилии пускали в оборот местные правительства, в заметных количествах обмену на иностранную валюту не подлежали.
Оставалась надежда на остатки кредитов в зарубежных банках. 19 ноября 1918 года министр финансов Омского правительства И. А. Михайлов разослал российским представителям в Вашингтоне (Бахметеву), Лондоне (Набокову), Токио (В. Н. Крупенскому), Париже (Маклакову) и Риме (Тирсу) телеграмму, в которой «покорнейше просил» «сообщить о всех неиспользованных кредитах, имеющихся [в] распоряжении посольств и финансовых агентов, какими условиями ограничено пользование ими, также [на] каких основаниях могло бы Всероссийское Правительство их использовать. Для улучшения финансового положения желательно получение свободных остатков иностранной валюты, если таковые имеются».
Ответы он получил обескураживающие: российские средства и имущество в Англии и во Франции были секвестированы, в Италии таковых вообще не оказалось, а общие объемы заимствований были незначительны. Посол в Токио Крупенский телеграфировал:
[В] распоряжении Посольства в Токио, а равно торгового агента никогда никаких кредитов, кроме служебных, не состояло. После большевистского переворота в здешнем Иокогама Спеши Банке осталось на счету Кредитной канцелярии около пятидесяти миллионов иен остатков от займов в Японии, не подлежащих переводу за границу. До формального признания правопреемственного Русского Правительства Японией эти деньги являются неприкосновенными.
По своим размерам, однако, указанная сумма далеко не соответствует нашим долговым обязательствам здесь, достигающим вместе с процентами почти трехсот миллионов иен. Таким образом, во всяком случае нельзя рассчитывать, чтобы означенный счет мог быть использован нами иначе, как на частичное погашение наших долгов в Японии.
Хотя российские долги Японии были невелики, а специальных мер в отношении российских счетов японское правительство не предпринимало (все имевшееся во время мировой войны имущество было своевременно вывезено во Владивосток), торговый агент К. К. Миллер рекомендовал министру не открывать счета в Японии, а переводить деньги «в каждом отдельном случае на имя подлежащих лиц с текущего счета, открытого во Владивостоке».
Надежды получить деньги в Америке не оправдались. Представитель Министерства финансов в США Новицкий телеграфировал: «Суммы на наш кредит [в] ноябре 1917 были свыше пятидесяти девяти миллионов долларов и были почти всецело истрачены». Деньги со счета в нью-йоркском «Ситибанке» могли расходоваться лишь с согласия американской администрации и шли на оплату контрактов, заключенных с американскими предпринимателями, и процентов по займам.
В банке «Гаранти Траст» «зависли» 5 млн долл. Банк удержал их в порядке компенсации за потери, понесенные в России. «Кредиты балансов обоих банков будут поставлены в наше свободное распоряжение только в момент официального признания правительства в России», — сообщал Новицкий.
Хватаясь за соломинку, Михайлов запросил финансового агента в США С. А. Угета о возможности реализовать на американском финансовом рынке облигации Займа свободы, выпущенного Временным правительством. «Реализовать облигации Займа свободы в настоящую минуту за границей совершенно невозможно, — телеграфировал Угет, — так как они никогда не были известны открытому рынку». Зато рынку были известны российские обстоятельства, что делало реализацию ценных бумаг и получение необеспеченных займов «совершенно невозможным».
Не удалось «вытащить» и российские казенные средства, находившиеся на счетах отделения Русско-Азиатского банка в Шанхае. Посол в Пекине князь Н. А. Кудашев информировал Омск:
Русско-Азиатский банк связан заявлением французского представителя в Китае, объявившего ему, что до воссоздания русского правительства находящиеся у него русские казенные суммы считаются неприкосновенными и не могут быть выданы никому без разрешения французского правительства. Имейте в виду, что даже кредитование Русско-Азиатским банком дипломатического представительства на Дальнем Востоке делается с ведома и согласия союзников.
Приходилось полагаться только на «натуральную» помощь союзников, а она была довольно внушительной. В особенности от Великобритании, что объяснялось в том числе позицией военного министра У. Черчилля, непримиримого противника большевизма. Однако помощь не всегда рационально использовалась и не могла полностью обеспечить потребности армий белых. Лидеры Белого движения почти всегда были недовольны размером и характером этой помощи. Генерал А. Нокс, отвечая на нападки, подчеркивал, что помощь Великобритании выражалась в посылке громадного количества военного материала в Сибирь, хотя это количество меньше того, которым Великобритания снабдила Деникина. Мы доставили в Сибирь сотни тысяч винтовок, сотни миллионов патронов, сотни орудий и тысячи пулеметов, несколько сот тысяч комплектов обмундирования и снаряжения и т. д. Каждый патрон, выстреленный русским солдатом в течение этого года в большевиков, сделан в Англии, английскими рабочими, из английского материала, доставленного во Владивосток английскими пароходами. Мы сделали, что могли. Некоторые русские говорят нам откровенно, что эта помощь недостаточна и что мы должны прислать еще большую армию. Кто винит Великобританию в непосылке войск, тот забывает, что Великобритания — свободная демократия и правительство не может отправлять войска в другие страны без согласия народа.
За год, с октября 1918-го по октябрь 1919-го, британцами было поставлено антибольшевистским формированиям в Сибири около 100 тыс. тонн оружия, снаряжения, военных материалов и одежды. При этом британский воинский контингент в Сибири был весьма ограничен; в сентябре 1919 года обратно в Англию отправился Миддлсекский полк под командованием полковника Дж. Уорда, а в ноябре — Гэмпширский. В Сибири остались только британские военная и железнодорожная миссии. Еще более внушительную помощь оказали британцы Вооруженным силам Юга России под командованием генерала Деникина. По оценке Черчилля, им было поставлено не менее 250 тыс. винтовок, 200 орудий, 30 танков и «громадное» количество боеприпасов. К середине сентября 1919 года затраты Англии на поддержку белых составили около 100 млн ф. ст., Франции — от 30 до 40 млн ф. ст.
Генерал Деникин приводит несколько иные, но также внушительные цифры. По его данным, с марта по сентябрь 1919 года Вооруженные силы Юга России получили от англичан 558 орудий, 12 танков, 1 685 522 снаряда, 160 млн ружейных патронов и 250 тыс. комплектов обмундирования. По его словам, в результате британских поставок «недостаток в боевом снабжении… мы испытывали редко», и тем не менее обмундирование поступало в размерах, «не удовлетворявших потребности фронтов», что усугублялось расхищением обмундирования, в особенности казаками.
Черчилль задним числом писал об отсутствии у союзников твердой политики:
Они горячо стремились к падению советского правительства и строили планы этого падения. Но объявить ему войну — это стыд! Интервенция — позор! Они продолжали повторять, что для них совершенно безразлично, как русские разрешают свои внутренние дела. Они желали оставаться беспристрастными и наносили удар за ударом. Одновременно с этим они вели переговоры и делали попытки завести торговые сношения.
Управлявший Военным министерством Омского правительства генерал А. П. Будберг втолковывал главнокомандующему союзными войсками в Сибири генералу М. Жанену в начале июня 1919 года: Размер материальной помощи надо точно выяснить — по количеству и срокам и обеспечить нам порядок и срочность получения, не держа нас в положении Персии или Турции, или расточительного племянника, получающего случайные подачки от тороватых дядюшек. Все приходящее во Владивосток надо сдавать нам, а не распоряжаться каждому союзнику по его усмотрению и по его симпатиям.
Документы британских политиков, игравших ведущую роль в поддержке антибольшевистских сил, подтверждают, что претензии Будберга и других лиц, ответственных за снабжение белых армий, не были обычным брюзжанием вечно недовольных русских. Приведем обширную и весьма показательную выдержку из меморандума министра иностранных дел Великобритании лорда Дж. Керзона, написанного в разгар Гражданской войны в России: Никак нельзя сказать, чтобы по отношению к России проводилась какая-нибудь последовательная политика. И теперь еще те принципы, которые лежат в ее основе, вызывают несогласия и споры. Политическая инициатива исходит то от представителей держав в Париже, то от тех или других специально созданных учреждений, то от самих союзных правительств. Положение настолько сложно, и трудности, связанные с такими решениями, с которыми все были бы согласны, так велики, что временами можно было бы подумать, что никакой определенной политики не существует вовсе!
Правда, из того же меморандума Керзона следует, что непоследовательность политики союзников в значительной мере была отражением непоследовательности политики противников большевиков, а помощь им была неэффективной не в силу ее недостаточности, а по причине того, что ею неумело воспользовались:
…Независимые государства или политические группировки, связавшие с нами свою судьбу, не всегда используют как следует получаемую ими от нас помощь и постоянно требуют расширения таковой; почти каждую неделю приходится спорить о признании той или иной политической организации. Союзники рассылают по всем направлениям людей, на обязанности которых лежат заботы о водворении хотя бы какого-нибудь порядка во всем этом хаосе, но все советы принимаются только тогда, когда они сопровождаются какой-нибудь существенной материальной помощью, в противном случае на них не обращают ровно никакого внимания.
Очередной зигзаг в русской политике союзников самым непосредственным образом повлиял на судьбу российского золотого запаса.
«ПРОЕКТ ПРИНКИПО» И РЕШЕНИЕ О ПРОДАЖЕ ЗОЛОТА
21 января 1919 года президент США Вильсон от имени Мирной конференции предложил представителям противоборствующих в России сил встретиться на нейтральной почве, на Принцевых островах, и достичь соглашения, чтобы прекратить Гражданскую войну. Срок был предложен достаточно жесткий — 15 февраля. Вряд ли для российских дипломатов в Париже осталось секретом, что инициатором этой попытки урегулировать русский вопрос был британский премьер-министр Д. Ллойд Джордж. И хотя попытка усадить большевиков и их противников за стол переговоров не удалась, становилось все более очевидным, что союзники не могут или не хотят глубже ввязываться в русскую Гражданскую войну и недалек тот час, когда они прекратят оказывать помощь антибольшевистским силам.
Заявление Вильсона побудило Новицкого, который испытывал к золотому запасу меньше пиетета, чем его умудренные опытом коллеги, направить председателю Русского политического совещания князю Львову докладную записку, пересланную затем в Омск. В ней четко сформулированы аргументы сторонников использования золотого запаса:
…Единственным активом, имеющимся у нас, является золотой фонд в сумме 650 000 000 рублей, спасенный от захвата большевиками и находящийся ныне на хранении в Омске.
Говорить об израсходовании хотя бы небольшой части имеющегося в распоряжении правительства золотого фонда в нормальное время — неблагоразумно, но обращаться к этому исходу, как к последнему средству спасения, в минуту, когда государство находится на краю гибели, есть не только право, но и обязанность. Лишь с целью использования золота в критическую минуту и происходит накопление запаса его в годы мира.
Предоставляя все свои ресурсы на пользу общественного дела, Россия в 1915–1916 гг. вывезла за границу 680 ООО 000 рублей из своего фонда. Теперь, когда национальное движение необходимо поддержать немедленно и во что бы то ни стало, нужно государственные задачи поставить выше золотого фетишизма и пожертвовать частью золота для достижения высшей цели — спасения родины.
Здесь уместно сказать несколько слов о самом Владимире Иосифовиче Новицком, которому вскоре придется непосредственно участвовать в продаже золота. Новицкий, сын крупного деятеля российского финансового ведомства тайного советника И. И. Новицкого, товарища (заместителя) министра финансов В. Н. Коковцова, пошел по стопам отца. Новицкий-младший служил в Кредитной канцелярии в Петербурге, в 27-летнем возрасте был назначен представителем Министерства финансов в США и прибыл туда летом 1917 года в составе Чрезвычайной миссии, возглавляемой Бахметевым. Что послужило основанием для столь важного назначения — связи отца (И. И. Новицкий вышел в отставку вслед за своим шефом Коковцовым, получил назначение в Государственный совет и умер в начале февраля 1917 года) или личные дарования, — остается только гадать. Но никто, конечно, не мог предположить, что «финансовый мальчик», как прозвал Новицкого Бахметев, в 29 лет займет такой же пост, как его отец, — станет товарищем министра финансов. Правда, никто не мог предположить и того, что «российское правительство» будет квартировать в Омске, а сам министр будет сверстником своего заместителя… Назначение Новицкого состоялось в мае 1919 года, и он на несколько месяцев покинул тихую заводь Вашингтона.
Приглашение на Принцевы острова было верно истолковано и в Омске. Политика в отношении золотого запаса резко изменилась. Видимо, указания уточнить возможность получения займа под залог золота или его продажу были даны российским представителям в Париже самим адмиралом. 15 февраля 1919 года Маклаков телеграфировал Колчаку:
Добиваемся частным образом через Банк де Франс, чтобы он согласился открыть беспроцентный кредит под золото или же купить его с известной премией. Независимо от всего изложенного Совещание озабочено вопросом получить в свое распоряжение золото, хранящееся в Шведском Национальном Банке на сумму 5 миллионов рублей. Которое в целях получения шведской валюты было увезено туда Временным правительством в октябре [19] 17 года и находится на частных счетах Азовско-Донского, Учетного Международного Банков. Однако не скроем от Вас, что проведение последней операции сопряжено с большими трудностями.
Препятствия к получению золота, отправленного в Швецию, так и не были преодолены, а мечты о беспроцентном кредите остались мечтами. Даже продать золото оказалось совсем не просто. Банк Франции не жаждал приобрести часть русского золотого запаса у никем не признанного правительства, даже с выгодой для себя. Частные банки также поначалу были весьма осторожны, сверяясь с политикой правительств своих стран. Кроме того, чтобы приступить к продаже золота, требовалось для начала доставить его в ближайший порт, а даже это было непросто.
Поделиться книгой: