Помоги проекту - поделись книгой:
– А ты сбрил бороду.
Бруно отмахнулся:
– Еще неделю назад… А у тебя новые занавески.
Она:
– Да нет же, это старые… Стефан будет рад, если ты ему как-нибудь напишешь.
Бруно кивнул, и она улыбнулась.
Он спросил, почему она смеется.
Ей сейчас пришло в голову, ответила она, что он первый взрослый, с которым она разговаривает за последние дни.
Они долго, слегка жестикулируя, словно разговаривая про себя, стояли друг против друга, потом Бруно спросил, как же ей живется.
Она ответила, будто говорила не о себе, очень спокойно:
– Когда ты дома совсем одна, быстро устаешь.
Она проводила его на улицу. Они прошли бок о бок до телефонной будки. Внезапно Бруно остановился и лег на землю, лицом вниз. Она присела рядом на корточки.
Как-то раз, холодным утром, она сидела в качалке на площадке перед домом, но не качалась. Мальчуган стоял рядом, разглядывая клубы пара, которые выходили у него изо рта. Она смотрела куда-то вдаль; в окне за ее спиной отражались ели.
Вечером молодая женщина шла по пустынным улицам маленького городка, словно двигалась к определенной цели. У большого освещенного окна на первом этаже какого-то дома она остановилась. Там, внутри, сидела группа женщин, комната смахивала на школьный класс с доской, на которой Франциска как раз чертила мелом график какого-то экономического процесса, но слов ее слышно не было. Тетради захлопнулись, и Франциска подсела к остальным. Она что-то сказала, и в ответ все рассмеялись, не громко, скорее как бы про себя. Две женщины сидели обнявшись. Одна курила трубку. Другая смахнула что-то со щеки своей соседки. Франциска перестала говорить, и тут же несколько женщин подняли руки. Франциска пересчитала их, тогда подняли руки еще две или три женщины. В конце концов они, словно в знак одобрения, застучали по столам. Картина в целом выглядела вполне мирно – нет, это была не группа разгоряченных спорщиков, а личности, духовно близкие друг другу.
Молодая женщина отошла от окна. Зашагала по пустынному городку. На церковной башне пробили часы. Когда она проходила мимо церкви, там пели, играл орган.
Она вошла в церковь и остановилась в сторонке. Между скамьями стояло много народу, все пели, вторя священнику; кто-то кашлял. На скамье, среди стоящих людей, сидел ребенок и сосал большой палец. Орган гудел. Немного погодя она вышла на улицу.
Она шла по ночной аллее к своему поселку, жестикулировала, будто разговаривала сама с собой.
Ночью, стоя одна в кухне, она выпила стакан воды.
В полдень молодая женщина и Франциска, тепло укутанные, сидели на площадке в двух качалках. Они смотрели, как дети рубят сухую рождественскую елку и разжигают костер.
Немного погодя Франциска сказала:
– Я понимаю, что у тебя не хватило духу зайти к нам. Меня тоже в иные минуты, особенно если я, выйдя из своей тихой квартиры, иду на какое-то собрание, внезапно одолевает смертельная усталость, и мне неохота общаться с людьми…
Она:
– Я жду твоего «но».
Франциска:
– Прежде и со мной происходило то же, что сейчас с тобой. Я, например, однажды не смогла больше говорить. Я объяснялась с людьми записками. Или, бывало, часами стояла перед открытым шкафом и плакала, не зная, что надеть. Однажды мы с моим другом пошли на прогулку, но я внезапно остановилась. Я стояла, а он меня уговаривал. Тогда я, правда, была много моложе… Но разве тебе не хочется испытать счастье, вместе с другими?
Она:
– Нет. Я не хочу быть счастливой, разве что довольной. Я боюсь счастья. Мне кажется, я не выдержу счастья, голова не выдержит. Я сойду с ума или умру. Или кого-нибудь убью.
Франциска:
– Ты что, хочешь до конца жизни быть одна? Ты не мечтаешь о человеке, который душой и телом был бы предан тебе?
Она выкрикнула:
– О да! О да! Но я не хочу знать, кто он. Даже если бы я всю жизнь провела с ним, я не хотела бы узнать его близко. Только одного хотелось бы мне, – она усмехнулась, словно сама над собой, – чтобы он был неловким, этаким рохлей. Сама не знаю почему… – Она сама себя оборвала: – Ах, Франциска, я болтаю, точно девчонка-подросток.
Франциска:
– А я понимаю, откуда этот рохля! Разве твой отец не такой? Когда он был здесь последний раз и подал мне руку через стол, то угодил в баночку с горчицей.
Марианна рассмеялась; игравший мальчуган поднял на нее глаза, словно для его матери смех был чем-то необычным.
Франциска:
– Впрочем, он сегодня вечером приезжает. Я послала ему телеграмму с просьбой приехать. Он надеется, что вы встретите его на вокзале.
После небольшой паузы молодая женщина сказала:
– Этого тебе не следовало делать. Мне сейчас никто не нужен. В обществе других людей все сглаживается.
Франциска:
– Мне кажется, ты воспринимаешь теперь других людей только как посторонние шумы в квартире.
Франциска положила ладонь ей на руку. И молодая женщина сказала:
– В книге, которую я перевожу, есть цитата из Бодлера: единственная политическая акция, которую он понимает, – это мятеж. Мне же вдруг подумалось: единственная политическая акция, которую я понимаю, – это неистовый порыв.
Франциска:
– Такой порыв свойствен ведь только мужчинам.
Она:
– А как, собственно, тебе живется с Бруно?
Франциска:
– Бруно из тех, кто словно создан для счастья. Оттого он так и растерян. И держится так манерно! Он действует мне на нервы. Я его выгоню.
Она:
– Ах, Франциска. Это ты обо всех говоришь. Но всякий раз бросают тебя.
Франциска после небольшой паузы, протестующе замахав было руками, не без удивления сказала:
– Собственно говоря, ты права!
Они взглянули друг на друга. Но тут молодая женщина прикрикнула на детей, которые стояли, отвернувшись друг от друга, будто заклятые враги, толстяк – с явно огорченным видом.
– Эй, мальчики, сегодня не ссориться!
Толстяк облегченно улыбнулся, и оба двинулись, хоть и опустив голову и делая крюки, друг к другу.
Молодая женщина с мальчуганом ждали на тупиковой железнодорожной станции маленького городка. Из окна подходившего поезда им помахал ее отец, бледный пожилой человек в очках. Много лет назад он был популярным писателем, а теперь рассылал в газеты отпечатанные под копирку небольшие очерки и юмористические рассказы. Выходя из вагона, он никак не мог открыть дверь, дочь открыла ее снаружи и помогла ему сойти на перрон. Они оглядели друг друга и явно обрадовались. Отец передернул плечами, осмотрелся вокруг, отер губы и сказал, что руки у него от металлических предметов в вагоне плохо пахнут.
Дома дед с мальчуганом уселись на пол, и мальчуган извлек из дорожной сумки предназначенные ему подарки: компас и игру в кости. А потом, показывая на разные предметы за окном и в комнате, спрашивал, какого они цвета. Дед часто отвечал невпопад.
Мальчуган:
– Ты так и не различаешь цвета?
Дед:
– Просто я никогда не учился видеть цвет.
Марианна подошла к ним с серебряным подносом, на котором стояла голубая посуда. От чая, когда она его наливала, шел пар; отец грел на чайнике руки. Пока он сидел на полу, у него из кармана высыпалась мелочь и связка ключей. Она все подобрала.
– Ну вот, опять ты деньги рассовал по карманам.
Отец:
– Твой кошелек я в тот раз сразу же потерял, когда ехал домой.
Пока они пили чай, он рассказывал:
– Недавно я ждал гостя. Открыл ему и вижу, что он насквозь вымок под дождем. А я только что убрал квартиру! Впустил я его, подал руку и тут заметил, что стою на коврике и старательно вытираю ноги, будто это я – вымокший гость. – Он хихикнул.
Она:
– Тебе все еще кажется, что тебя застигли врасплох?
Отец, хихикая, прикрыл рот рукой.
– Пожалуй, самое неприятное – лежать на смертном одре с открытым ртом.
Он поперхнулся чаем.
Она сказала:
– Сегодня, папа, ты будешь спать в комнате Бруно.
Отец бросил:
– Я все равно завтра уезжаю.
Вечером молодая женщина сидела в большой комнате и печатала на машинке; отец устроился поодаль с бутылкой вина и смотрел, как она работает. Потом подошел ближе; она подняла глаза, хотя он не помешал. Он нагнулся к ней.
– Я вижу, что у тебя на кофте оторвалась пуговица.
Она сняла кофту и протянула ему.
И пока она печатала, он пришил ей пуговицу иголкой и ниткой из гостиничного пакетика. И опять стал смотреть на нее. Она заметила, подняла на него вопросительный взгляд. Он извинился, сказал:
– Ты стала такая красивая, Марианна!
Она улыбнулась.
Кончив работу, она еще какое-то время правила рукопись. Отцу никак не удавалось открыть новую бутылку вина. Она помогла. Он пошел на кухню, чтобы принести рюмку и для нее. Она крикнула вдогонку, где стоят рюмки, в ответ из кухни донеслось только громыханье посуды, потом все стихло, тогда она пошла за ним, чтобы помочь.
В комнате они сидели друг против друга, потягивали вино. Отец стал молча жестикулировать. Она сказала:
– Так говори же. Ты ведь затем и приехал. Или нет?
Отец, продолжая жестикулировать, отрицательно мотнул головой.
– Может, лучше прогуляемся?
Он ткнул пальцем в одну сторону, в другую и начал рассказывать:
– Ты, когда была ребенком, не хотела гулять со мной. Стоило мне сказать «прогулка», и ты уже хмурилась. Но на
Поздно вечером они шли по подъездной дороге мимо гаражей, где нет-нет да и щелкали капоты радиаторов, по направлению к телефонной будке. Остановившись перед будкой, отец сказал:
– Мне нужно позвонить.
Она:
– Но ты ведь можешь это сделать дома.
Отец коротко ответил:
– Моя сожительница ждет! – и вошел в будку.
Плохо различимый за рифленым стеклом, он набирал номер, делая много лишних движений.
Поделиться книгой: