Великого Господина Молоха,
Покровителя всех народов,
Господина нашего Маммоны,
Вездесущего,
Люцифера всемогущего
В церкви, в государстве,
Велиала
Трансцендентного,
Но столь же имманентного.
В руки Велиала, Велиала, Велиала, Велиала.
Пение замирает; два безрогих послушника спускаются с лестницы, хватают ближайшую бритоголовую женщину, ставят на ноги и ведут ее, оцепеневшую от ужаса, наверх, где на последней ступени лестницы стоит патриарх Пасадены и правит лезвие длинного мясницкого ножа. Замерев от страха и раскрыв рот, коренастая мать-мексиканка смотрит на него. Один из послушников берет у нее ребенка и подносит патриарху.
Крупным планом: типичный продукт прогрессивной технологии – маленький монголоид-идиот с заячьей губой. За кадром пение хора.
Вот знак враждебности Велиала –
Мерзость, мерзость;
Вот плод благоволения Велиала –
Нечистоты из нечистот;
Вот кара за послушание Его воле –
На земле, равно как и в аду.
Кто источник всех уродств?
Мать.
Кто избранный сосуд греховности?
Мать.
Кто проклятие нашего рода?
Мать.
Одержимая, одержимая –
Изнутри и снаружи:
Ее инкуб – объект, ее субъект – суккуб,
И оба они – Велиал;
Одержимая Мясной Мухой,
Ползущей и жалящей,
Одержимая тем, что непреоборимо
Толкает ее, гонит ее,
Словно вонючего хорька,
Словно свинью в течке,
Вниз по наклонной
В невыразимую мерзость,
Откуда после долгого барахтанья,
После множества больших глотков пойла
Выныривает через девять месяцев мать
И приносит эту чудовищную насмешку над человеком.
Каково же будет искупление?
Кровь.
Как умилостивить Велиала?
Одной лишь кровью.
Камера переходит от престола к ярусам, где бледные гаргульи голодными глазами уставились вниз в предвкушении экзекуции. И вдруг они разверзают черные пасти и начинают петь в унисон – сначала неуверенно, потом все тверже и громче.
– Кровь, кровь, кровь, это кровь, кровь, кровь, это кровь…
В кадре снова престол. За кадром – бессмысленное, нечеловеческое пение.
Патриарх передает оселок одному из прислуживающих ему архимандритов, берет левой рукой младенца за шею и насаживает его на нож. Младенец взвизгивает и умолкает.
Патриарх поворачивается, выпускает с полпинты крови на алтарь и отбрасывает трупик в темноту. Пение вздымается неистовым крещендо:
– Кровь, кровь, кровь, это кровь, кровь, кровь…
– Увести, – повелительно скрипит патриарх.
Охваченная ужасом мать поворачивается и сбегает по ступеням. За нею спешат два послушника, яростно бичуя ее освященными воловьими жилами. Пение перемежается пронзительными криками. Со стороны аудитории слышится стон – полусоболезнующий, полуудовлетворенный. Раскрасневшись и немного задыхаясь от столь непривычных усилий, послушники хватают другую женщину – на этот раз юную девушку, хрупкую, стройную, почти девочку. Они тащат жертву по ступеням, лица ее не видно. Но вот один из послушников отступает чуть в сторону, и мы узнаем Полли. Ребенка – без больших пальцев на руках и с восемью сосками – подносят к патриарху.
Мерзость, мерзость! Каково же будет искупление?
Кровь.